Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Карен Хорни

НЕВРОЗ И ЛИЧНОСТНЫЙ РОСТ

К оглавлению

Глава 6

ОТЧУЖДЕНИЕ ОТ СЕБЯ

В начале этой книге было сделано настойчивое ударение на важности подлинного я. Подлинное я, говорили мы, – это живой, неповторимый, непосредственный центр нашей личности; та ее часть, которая может и хочет расти. Мы видели, как неблагоприятные условия с самого начала препятствуют ее нестесненному росту. С тех пор наш интерес был сосредоточен на тех силах личности, которые присваивают себе ее энергию и приводят к формированию гордыни; последняя же обретает самостоятельность и оказывает тираническое и деструктивное влияние на личность.

Это смещение интереса в изложении с подлинного я на идеальное я и его развитие в точности воспроизводит смещение интереса невротика. Но, в отличие от невротика, у нас сохраняется четкое представление о важности подлинного я. Поэтому мы опять поместим его в центр нашего внимания и рассмотрим более систематично, чем ранее, причины, по которым оно бывает заброшено и теряет для личности свое значение.

Говоря на языке сделки с Сатаной, отказаться от я, от себя – все равно что продать душу. На языке психиатров это называется "отчуждением от себя" или самоотчуждением. Этот термин в основном приложим к тем крайним состояниям, в которых человек утрачивает ощущение себя собой, например при амнезии, деперсонализации и т.д. Эти состояния всегда возбуждали всеобщее любопытство. Странно и даже поразительно, что человек, не находящийся в состоянии сна и не имеющий органического поражения головного мозга, не знает, кто он, где он, что делает или что делал.

Однако эти случаи покажутся менее удивительными, если мы будем рассматривать их не как изолированное явление, а обратимся к их соотношению с менее явными формами отчуждения от себя. При этих формах нет грубой потери ощущения самотождественности и ориентации, но происходит общее ухудшение способности к сознательному переживанию. Например, многие невротики живут, словно в тумане. Ничто для них не ясно. Не только их собственные мысли и чувства, но и другие люди и смысл различных ситуации подернуты дымкой. Сюда же относятся еще более мягкие формы, при которых затуманиваются только внутрипсихические процессы. Я имею в виду тех людей, которые могут быть достаточно проницательными наблюдателями по отношению к другим, могут ясно определить масштаб ситуации или направление мысли другого; но любое восприятие (касается ли оно отношений с людьми, или восприятия природы и т.п.) не находит доступа к их чувствам, а внутреннее переживание не находит пути к осознанию. Такое состояние сознания, в свою очередь, не слишком отдалено от состояния здоровых с виду людей, которые страдают от случайных частичных "выпадений из памяти" или "слепых пятен", касающихся определенных областей внешних или внутренних переживаний.

Все эти формы отчуждения от себя могут касаться точно так же материальной стороны "себя" – своего тела и имущества.* У невротика может быть весьма слабое ощущение собственного тела и мало чувств по отношению к нему. Даже телесные ощущения могут быть заторможены. Его спрашивают, например, не замерзли ли у него ноги, и только тогда ощущение холода доходит до его сознания путем длительных размышлений. Он может не узнать себя, неожиданно увидев себя в зеркале в полный рост. Сходным образом он может не чувствовать свой дом своим домом – для него он так же безличен, как гостиничный номер. Другие не чувствуют, что их деньги – это их деньги, даже если они заработаны тяжелым трудом.

* Здесь, как и во многих других рассуждениях, я грубо излагаю ход мыслей Вильяма Джемса. См. его "Принципы психологии" (William James, "The Principles of Psychology"), главу "Самоосознание", откуда и взяты все цитаты данного параграфа.

Есть очень мало вариантов того, что можно, не колеблясь, назвать отчуждением от наличного себя. При таком отчуждении может быть стерто или затуманено все, что действительно представляет собой человек, или чем он владеет, включая сюда даже существующие для него связи его подлинного с его прошлым и чувство непрерывности своей жизни. В какой-то мере этот процесс присущ любому неврозу. Иногда пациенты осознают свои нарушения в этом плане, как в случае одного пациента, который описывал себя, как фонарный столб с мозгами наверху. Чаще они этого не сознают, хотя нарушения могут быть очень обширными; это постепенно открывается во время анализа.

В сердцевине отчуждения от наличного я находится менее осязаемое, но более важное явление. Это постепенное отдаление невротика от своих собственных чувств, желаний, верований и сил. Это утрата чувства, что он сам активно определяет свою жизнь. Это утрата ощущения себя единым органичным целым. В свою очередь, это указывает на отчуждение от самого живого, что есть в нас, и что я предложила называть подлинным я. Говоря о нем на языке Вильяма Джемса, чтобы полнее представить его предназначение, оно рождает "трепетную внутреннюю жизнь", непосредственность чувств, будь то радость, страстное желание, любовь, гнев, страх, отчаяние. Оно – источник непосредственного интереса и прилива энергии, "источник усилия и внимания, из которого исходят приказы воли", способность желать и надеяться; это та наша часть, которая хочет расти, развиваться, осуществиться. Оно выдает "спонтанные реакции" на наши чувства или мысли, "приветствуя их или возражая им, одобряя или отказываясь от них, устремляясь к ним или от них, говоря им "да" или "нет"". Все это указывает, что наше подлинное я, когда оно сильно и активно, позволяет нам принимать решения и нести за них ответственность. Следовательно, оно ведет нас к истинной интеграции и явственному ощущению своей цельности, единства. Тело и разум, дела и мысли или чувства при этом не только созвучны и гармоничны, но функционируют без серьезных внутренних конфликтов. В противоположность искусственным средствам собирания себя воедино, приобретающими значение по мере ослабления подлинного я, истинная интеграция если и связана с каким-то напряжением, то с минимальным.

История философии показывает, что по отношению к собственным проблемам мы можем занять многие выгодные позиции. Однако дело выглядит так, будто каждому, кто занимался этой темой, было трудно пойти дальше описания своего опыта и того, что его интересовало. С точки зрения клинической применимости я предлагаю отличать наличное или эмпирическое* я от идеального, с одной стороны, и от подлинного, с другой. Наличное я – термин, который включает все, что человек представляет собой в настоящий момент: его тело и душу, здоровье и невротизм. Мы имеем в виду именно его, когда говорим, что хотим "познать себя"; то есть, хотим узнать себя такими, каковы мы есть. Идеальное я – это тот человек, который живет в нашем иррациональном воображении, или тот, которым нам Надо быть, согласно предписаниям нашей невротической гордости. Подлинное я, которому здесь несколько раз уже давались определения, это "изначальная" сила личностного роста и самоосуществления, с которой мы можем вновь полностью отождествиться, когда освободимся от калечащих оков невроза. Следовательно, это то, на что мы ссылаемся, когда говорим, что хотим "найти себя". В этом смысле это также (для всех невротиков) возможное я – в противоположность идеальному я, которого невозможно достичь. Увиденное под этим углом, оно кажется наиболее спекулятивным из всех. Кто, глядя на невротического пациента, сумеет отделить зерна от плевел и сказать: вот его возможное я? Но в то время как подлинное или возможное я невротической личности – некоторым образом абстракция, оно, тем не менее, ощутимо, и мы можем сказать, что каждый его проблеск ощущается как нечто более реальное, определенное, несомненное, чем что-либо еще. Мы можем наблюдать это качество в себе или в наших пациентах, когда после нескольких резких внутренних озарений достигается освобождение от тисков некоторых компульсивных потребностей.

* Термин "эмпирическое я" используется В.Джемсом.

Хотя трудно всякий раз провести четкое различие между отчуждением от наличного себя и от подлинного себя, последнее будет при дальнейшем обсуждении в центре нашего внимания. Потеря себя, говорит Кьеркегор, – это "болезнь к смерти",* это отчаяние – отчаяние от отсутствия у человека сознания себя самого или отчаяние от его нежелания быть собой. Но это отчаяние, продолжает автор, не протестует, не вопит о себе. Человек продолжает жить, как будто он все еще находится в непосредственном соприкосновении со своей жизненной сердцевиной. Любая другая утрата – работы, скажем, или ноги – привлекает гораздо большее его внимание. Это утверждение Кьеркегора совпадает с клиническими наблюдениями. Помимо вышеупомянутой патологии утрата себя не бросается в глаза прямо и резко. Пациенты приходят на консультацию с жалобами на головную боль, половые расстройства, затруднения в работе или предъявляют другие симптомы; как правило, они не жалуются на утрату контакта с центром своего психического существования.

* С.Кьеркегор "Болезнь к смерти".

Давайте же теперь, не входя в детали, набросаем общую картину того, какие силы ответственны за отчуждение от себя. Отчасти это последствие невротическою развития в целом, особенно всего того, что есть в неврозе компульсивного. Всего, что включает в себя: "Не я иду, меня несет". В данном контексте неважно, в какой области имеется компульсивность – в отношениях с людьми (смирение, мстительность, уход) или по отношению к себе (самоидеализация). Сама вынужденность влечения неизбежно лишает человека независимости и спонтанности. Как только, например, потребность всем нравиться становится вынужденной, искренность чувств человека идет на убыль; то же происходит и с его разборчивостью. Как только его влечет поработать ради славы, падает его непосредственный интерес к самой работе. Компульсивные влечения, находящиеся в конфликте между собой, еще более снижают его цельность, его способность решать и давать указания. И что еще важнее, псевдорешения невротика,* хотя и представляют собой попытки интегрироваться, обрести внутреннюю цельность, тоже лишают его независимости, поскольку делают компульсивным его образ жизни.

* См. "Наши внутренние конфликты" и последующие главы книги.

Во-вторых, отчуждение продвинет другой, тоже компульсивный процесс, который можно описать как активное удаление от подлинного себя. Все влечение к славе – такое удаление, особенно в силу решимости невротика переделать себя в того, кем он не является. Он чувствует то, что Надо чувствовать, желает то, что Надо желать, любит то, что Надо любить. Другими словами, тирания Надо неистово влечет его быть кем-то другим, а не тем, кто он есть или мог бы быть. В своем воображении он и есть другой – настолько другой, что его подлинное я в самом деле блекнет и стирается еще больше. Невротические требования в терминах я означают отбрасывание прочь непосредственных сил. Вместо того чтобы прилагать собственные усилия, например, в межличностных отношениях, невротик настаивает на том, чтобы другие приспосабливались к нему. Вместо того чтобы выкладываться на работе самому, он считает себя вправе требовать, чтобы кто-то другой сделал эту работу для него. Вместо того чтобы самому принимать решения, он настаивает, чтобы ответственность за него несли другие. Следовательно, его конструктивные силы пропадают втуне, и он действительно все меньше и меньше определяет что-либо в своей жизни.

Невротическая гордость удаляет его еще на шаг дальше от себя. Поскольку он теперь стыдится того, кто он есть на самом деле (своих чувств, способностей, деятельности), он активно отводит свой интерес от себя самого. Весь процесс вынесения вовне – другой активный шаг прочь от себя, наличного и подлинного. Удивительно, кстати, как сильно совпадает этот процесс с кьеркегоровским "отчаянием от нежелания быть собой".

Наконец, есть и активные шаги против подлинного себя, выражающиеся в ненависти к себе. Отправив подлинного себя, так сказать, в ссылку, мы становимся презренными каторжниками, которым угрожает полное уничтожение. Сама идея быть собой становится тошнотворной и ужасной. Ужас иногда появляется без маски, как почувствовала его одна пациентка, подумав: "Это я". Это случилось, когда стала крошиться аккуратная стеночка, которую она построила между "собой" и "своим неврозом". В качестве защиты против этого ужаса невротик "заставляет себя исчезнуть". У него есть бессознательная заинтересованность в том, чтобы не воспринимать себя отчетливо, чтобы сделать себя, так сказать, глухим, немым и слепым. Он не только прячет правду о себе, он весьма заинтересован так поступать, – и это процесс, притупляющий его чувствительность к тому, где правда, а где ложь, не только в нем самом, но и вне его. Он заинтересован в том, чтобы эта неясность сохранялась, хотя на сознательном уровне может страдать от нее. Например, один пациент в своих ассоциациях, в качестве символа своей ненависти к себе часто использовал чудовищ из легенды о Беовульфе, выползающих по ночам из озера. Как он сказал однажды, "в тумане они меня не увидят."

Результат всех этих шагов – отчуждение от себя. Пользуясь этим термином, мы должны понимать, что он отражает только одну грань явления. В точности его отражает субъективное ощущение невротика, что он далек от себя. Он может осознать во время анализа, что все те умные вещи, которые он говорил о себе, были в действительности связаны не с ним и его жизнью, а касались какого-то парня, с которым у него мало общего, если вообще хоть что-то есть; и все, что он о нем выяснил, очень интересно, конечно, но никак не приложимо к его собственной жизни.

Фактически этот аналитический опыт приводит нас прямо к сердцевине проблемы. Нельзя забывать, что пациент говорит не о погоде или телевидении: он говорит о своем самом интимном жизненном опыте. Но этот опыт утратил свое личное значение. И, в точности, как он может рассказывать о себе без того, чтобы "быть в этом", он может работать, проводить время с друзьями, гулять или спать с женщиной без того, чтобы быть в этом. Его отношение к себе становится безличным; и таким же становится отношение к жизни в целом. Если бы слово "деперсонализация" не было специальным психиатрическим термином, оно хорошо подошло бы к тому, что по сути представляет собой отчуждение от себя: это процесс обезличивания и, следовательно, умерщвления.

Я уже говорила, что отчуждение от себя (говоря только о неврозе) не проявляется прямо и откровенно, как может подсказывать значение этих слов, за исключением состояния деперсонализации, ощущения нереальности происходящего или амнезии. Несмотря на то, что эти состояния временные, они могут наступить только у человека, в чем-то чужого самому себе. Факторы, предрасполагающие к ощущению нереальности происходящего, – это обычно жестокий удар по гордости и одновременная резкая вспышка презрения к себе, выходящие за пределы выносимого для данного человека. И наоборот, когда, с помощью терапии или без нее, эти острые состояния проходят, отчуждение от себя существенно не изменяется. Оно лишь снова входит в такие пределы, при которых человек может функционировать без явной дезориентации. С другой стороны, опытный наблюдатель будет способен уловить определенные общие симптомы, указывающие на существующее самоотчуждение, такие как пустота, мертвенность в глазах, аура безличности, автоматичность поведения. Камю, Маркам и Сартр блестяще описали эти симптомы. Аналитик не перестает удивляться, до чего же сравнительно неплохо может функционировать человек, не участвуя в этом сердцевиной своего я.

Каково же тогда воздействие отчуждения от себя на личность и жизнь человека? Чтобы возникла ясная и полная картина, мы обсудим, какое влияние оно оказывает на эмоциональную жизнь человека, на его энергию, цельность и на способность дать своей жизни направление, принять на себя ответственность.

Казалось бы, трудно сказать что-либо общее о способности чувствовать или об осознании чувств, верное для всех форм невроза. Некоторые проявляют повышенные чувства радости, энтузиазма или страдания; другие кажутся холодными, во всяком случае, укрывшимися за маской бесстрастия; у третьих, кажется, их чувства утратили силу, стали плоскими, стертыми. Однако, несмотря на бесконечные вариации, одна характеристика кажется присущей любому неврозу любой степени тяжести. Осознанность, сила и род чувств определены в основном гордыней. Искренние собственные чувства заглушены или пришиблены, иногда до полного исчезновения. Короче говоря, у невротика чувствами управляет гордость.

Невротик склонен душить те чувства, которые играют против его особой гордости, и раздувать те, которые играют ей на руку. Если в своем высокомерии он считает себя много выше остальных, он не может позволить себе чувствовать зависть. Его гордость своим аскетизмом может наложить узду на чувство радости. Если он гордится своей мстительностью, он охотно почувствует мстительную ярость. Однако если его мстительность возвеличивается и рационализируется в терминах "справедливости", он не будет чувствовать мстительную ярость как таковую, хоть бы он и выражал ее так свободно, что ни у кого из окружающих не возникло бы никаких сомнений. Гордость абсолютной стойкостью может заморозить любое чувство страдания. Но если страдание играет важную роль в рамках гордыни (как средство выражения осуждения и основа невротических требований), оно не только преувеличивается перед другими, но и на самом деле чувствуется глубже. Чувство сострадания может быть отброшено, если к нему относятся как к слабости, но может переживаться в полную силу, если его полагают божественным атрибутом. Если гордость сосредоточена на смирении, на ощущении "мне ничего ни от кого не нужно", тогда любое чувство или потребность становятся "нестерпимой мукой от сгибания в три погибели, чтобы пролезть в какую-то дыру... Если мне кто-то понравится, он может завладеть мной... Если мне что-то понравится, я стану от этого зависеть".

Иногда при анализе мы можем непосредственно наблюдать, как вмешивается гордость в искренние чувства. Хотя обычно Х отвергает Y, в основном, из-за того, что тот чем-то оскорбляет его гордость, непосредственный ответ Х на дружеский подход Y может быть тоже дружеским. Но минуту спустя что-то подсказывает X: "Ты дурак, раз позволяешь обмануть себя дружелюбием". Так что дружеские чувства выбрасываются за борт. Или же какая-то картина возбуждает в нем горячий, пылкий энтузиазм. Но его гордость искажает и это чувство, когда он думает про себя: "Никто другой не может ценить живопись, так как ты".

Итак, гордость играет роль цензуры, поощряя осознание чувств или препятствуя ему. Но она может управлять чувствами и на более глубокой основе. Чем больше гордость захватила власти, тем больше человек способен к эмоциональному ответу жизни только с позиций гордости. Он словно захлопнул свое подлинное я в звуконепроницаемой комнате, и до него доносится один только голос гордости. Теперь его чувство удовольствия или неудовольствия, удрученности или приподнятости, симпатии или антипатии к людям – это, в основном, ответ его гордости. Точно так же и страдание, которое он испытывает осознанно, – страдание его гордости. С первого взгляда это не очевидно. Для него достаточно убедительно, что он реально страдает от неудачи, от чувства вины, одиночества, безответной любви. Он и правда страдает. Но вопрос в том, кто это в нем страдает. При анализе оказывается, что это его возгордившееся я. Оно страдает, потому что считает, что ему не удалось достичь самой вершины успеха, довести нечто до непревзойденного совершенства, быть неотразимо привлекательным, всегда страстно желанным для всех. Или же оно страдает, потому что считает, что ему положены успех, популярность и т.п., коих не предвидится.

Только когда гордыня поутихнет, он начинает чувствовать истинное страдание. Только тогда может он почувствовать сострадание к себе, которое способно подвигнуть его на то, чтобы сделать что-то полезное для себя. Жалость к себе, которую он чувствовал до этого, была, скорее, пьяными слезами возгордившегося я, почувствовавшего себя обиженным. Тот, кто не испытал этой разницы сам, может пожать плечами, думая что это безразлично – страдание остается страданием. Но одно лишь истинное страдание способно расширить и углубить наши чувства и открыть наше сердце страданию других. Рассказ "Из бездны" Оскара Уайльда описывает то освобождение, которое пережил автор, когда, вместо того чтобы страдать от ущемленного тщеславия, он стал испытывать истинное страдание.

Иногда даже ответы своей гордости невротик может переживать только через других. Он может не чувствовать себя униженным высокомерием или пренебрежением друга, а чувствовать стыд при мысли, что его брат или коллеги сочтут это унижением.

Конечно, гордость может управлять чувствами в разной степени. У жестоко искалеченного эмоционально невротика могут быть определенные сильные и искренние чувства, такие как чувство к природе или к музыке. Значит, они не затронуты неврозом; иными словами – его подлинному я отпущена эта мера свободы. Но даже если любовь и нелюбовь невротика в основном подчинены его гордости, в них все равно может сохраниться частица искренности. Тем не менее, в результате этой тенденции, общее обеднение эмоциональной жизни при неврозе наблюдается всегда: по уменьшению искренности, непосредственности, глубины чувств или, по крайней мере, по сокращению числа возможных чувств.

Сознательная установка человека по отношению к своим нарушениям бывает различной. Он может вообще не относиться к своей эмоциональной ущербности как к расстройству, а напротив, будет ею гордиться. Он может быть серьезно озабочен ростом своего эмоционального омертвения. Например, он может понимать, что его чувства все больше носят характер реакций. Не занятые ответами на дружелюбие или враждебность, его чувства бездеятельны, они молчат. Его сердце не устремляется само к красоте дерева или картины, и они остаются для него ничего не значащими. Он может ответить другу, жалующемуся на беду, но не может сам активно представить жизненную ситуацию другого. Или он может с испугом осознать, что даже такие реактивные чувства у него ослабели. "Если бы он был способен открыть в себе хоть пустяковое чувство, которое было бы настоящим, пусть скромным, но живым...", – пишет Жан-Поль Сартр об одном из персонажей в "Возрасте рассудка". И наконец, он может не сознавать никаких ухудшений. Только в своих сновидениях он предстает при этом в виде куклы, мраморной статуи, двухмерного мультипликационного персонажа или трупа, чьи губы он растягивает, чтобы получилась улыбка. Его самообман в этих последних примерах предстает наглядно, поскольку на поверхности существующее глубинное ухудшение может быть замаскировано любым из трех следующих способов.

Некоторые невротики выставляют напоказ брызжущую живость и фальшивую непосредственность. Они могут легко приходить в восторг или разочаровываться, легко поддаваться любви или гневу. Но эти чувства не идут из глубины; в глубине их нет. Они живут в мире своего собственного воображения и поверхностно отвечают на то, что захватывает их фантазию или задевает их гордость. Часто на передний план выходит потребность производить на людей впечатление. Их отчуждение от себя делает возможным изменение своей личности в соответствии с требованиями ситуации. Хамелеоны, они всегда играют какую-то роль, сами не зная того, и, как хорошие актеры, вызывают в себе чувства, подходящие к этой роли. Следовательно, они могут показаться искренними, играют ли они праздного светского шалопая, или человека, серьезно интересующегося музыкой или политикой, или же всегда готового помочь друга. Аналитик тоже может поддаться этому обману, потому что во время анализа такой человек играет, соответственно, роль пациента, страстно желающего познать себя и измениться. Проблема, с которой мы здесь соприкасаемся, это легкость, с которой они входят в роль и меняют ее на другую, – так же легко, как можно надеть платье и сбросить его.

Другие считают "силой" своих чувств погоню за приключениями и возбужденное участие в них. Это может быть лихачество за рулем, интриги, сексуальные похождения. Но потребность пощекотать себе нервы, возбудиться безошибочно указывает на болезненную внутреннюю пустоту. Только острые необычные стимулы могут пробудить хоть какой-то ответ у их неподвижных, инертных чувств.

Третьих, казалось бы, отличает определенность чувств. Они, вроде бы, знают, чего хотят, и их чувства адекватны ситуации. И опять, не только ограничен набор их чувств, но все они в низком ключе и словно мелки по сути. Более близкое знакомство показывает, что эти люди автоматически чувствуют то, что, в соответствии со их внутренними предписаниями, им Надо чувствовать. Или они всего лишь отвечают другим тем чувством, которого ждут от них. Наблюдения такого рода еще более обманчивы, когда личные Надо совпадают с Надо культуры; мы можем удержаться от ошибочного заключения, лишь взяв во внимание картину эмоций во всей полноте. Чувства, идущие от сердцевины нашего бытия, обладают непосредственностью, глубиной и искренностью; если одного их этих качеств недостает, нам следует лучше присмотреться к стоящей за этим динамике.

Энергичность при неврозе бывает очень разной – от состояния всеобъемлющей инерции (когда "нет сил"), через единичные непродолжительные всплески усилий, до постоянной, даже чрезмерной энергичности. Мы не можем сказать, что невроз сам по себе делает невротика более или менее энергичным, чем здорового человека. Но к такому заключению можно прийти только при количественном подходе к энергичности человека, отдельно от его мотивов и целей. Одна из главных характеристик невроза, как мы утверждали вообще и освещали в подробностях, это смещение приложения сил: от развития заложенного потенциала подлинного я на развитие фиктивного потенциала идеального я. Чем полнее мы понимаем значение этого процесса, тем меньше нас затрудняют несоответствия во внешнем выходе сил. Я упомяну здесь только о двух гранях процесса.

Чем больше сил отбирает на службу себе гордыня, тем меньше остается для конструктивного влечения к самоосуществлению. Проиллюстрируем это обычным примером: снедаемый честолюбием человек может проявить удивительную энергию, чтобы достичь высокого положения, власти и славы, а с другой стороны, у него не находится времени, интереса и сил на личную жизнь и свое духовное развитие. На самом деле вопрос не в том, что у него "не остается сил" на личную жизнь и развитие. Даже если бы у него оставались силы, он бессознательно отказывался бы использовать их ради своего подлинного я. Это пошло бы вразрез с намерением его ненависти к себе, которое состоит в том, чтобы давить подлинного себя.

Другая грань – тот факт, что невротик не владеет своими силами (не чувствует свои силы своими собственными). У него есть чувство, что он сам не является движущей силой своей жизни. У различных типов невротической личности за этот изъян могут отвечать различные факторы. Например, когда человек считает, что должен делать все, что от него ожидают, он на самом деле движется в силу чужих понуканий и пинков (или того, что он так истолковывает) и может остановиться, как автомобиль с работающим аккумулятором, предоставленный самому себе. Тот, кого так напугала собственная гордость, что он наложил табу на свое честолюбие, должен отрицать (перед собой) свое активное участие в том, что он делает. Даже если он нашел свое место в мире, он не чувствует, что это сделал он сам. Главенствует чувство "так уж вышло". Но данное чувство (что он сам не является движущей силой своей жизни) в глубоком смысле соответствует действительности не только из-за действия всех подобных факторов. Ибо им движут в первую очередь не его желания и стремления, а его гордыня.

Естественно, ход нашей жизни отчасти определяют неподвластные нам внешние обстоятельства. Но нам дано чувство направления в жизни. Нам дана возможность знать, что мы хотим сделать со своей жизнью. У нас могут быть идеалы, к которым мы стремимся и на основе которых делаем нравственный выбор. Это чувство направления совершенно явно утрачено у многих невротиков, чья способность направлять свою жизнь ослабела прямо пропорционально их отчуждению от себя. Эти люди движутся, без цели и плана, куда ведет их фантазия. Пустые грезы занимают место прямой деятельности; следование случаю – место честных стремлений; цинизм служит подпоркой идеалам. Нерешительность может достигать такой степени, что тормозит любые целенаправленные действия.

Еще шире распространены и еще труднее распознаются скрытые нарушения такого рода. Человек может казаться очень организованным, фактически целеустремленным, поскольку его влечет к таким невротическим целям, как совершенство или торжество. В таких случаях направляющая власть перехвачена компульсивными нормами. Искусственность указываемых ими направлений может стать видна только тогда, когда невротик окажется стиснут противоречивыми Надо. Тревога, которая возникает в такой ситуации, велика, потому что ему неоткуда взять другие указания, чтобы последовать им. Его подлинное я заключено в темницу; он не может с ним посоветоваться, и по этой самой причине он – беспомощная добыча тянущих в разные стороны Надо. Это точно так же верно и для других невротических конфликтов. Степень беспомощности перед ними и страх взглянуть им в лицо не только говорят о размахе конфликтов, но еще более – об отчуждении от себя.

Отсутствие внутреннего направления тоже может не проявляться как таковое, потому что жизнь человека движется проторенным традицией путем, и он может обойтись без личных планов и решений. Откладывание со дня на день прикрывает нерешительность. И человек может осознать свою нерешительность, только если возникает необходимость принять решение, которое может принять он один. Такая ситуация может стать тогда наихудшим родом наказанья Божьего. Но даже если так, общая природа нарушения обычно не осознается и приписывается трудности того решения, которое необходимо принять.

И наконец, недостаточность чувства направления может укрываться за установкой на уступчивость. Тогда человек делает то, чего, по его понятиям, от него ждут; становится тем, кем, как он думает, другие хотят его видеть. И у него может выработаться значительная проницательность относительно желаний и ожиданий других. Обычно он (вторично) возвеличивает это свое искусство, как чуткость или внимательность. Когда он начинает отдавать себе отчет в вынужденном характере такой "уступчивости" и пытается ее анализировать, он обычно обращает внимание на то, что касается личных взаимоотношений, например, на потребность угодить другим или оградить себя от их враждебности. Однако он "уступает" в ситуациях, к которым это неприложимо, например, в аналитической ситуации. Он предоставляет инициативу аналитику и хочет узнать или догадаться, чего тот от него ждет. Он поступает прямо противоположно тому, на что открыто вдохновляет его аналитик: следовать собственным интересам. И здесь становится видна подоплека "уступки". Нимало не сознавая этого, он вынужден предоставлять другим направлять свою жизнь вместо того, чтобы взять ее в свои руки. Предоставленный сам себе, он чувствует себя потерянным. В сновидениях появляются такие символы, как лодка без руля, потеря компаса, путешествие без проводника по чужой и опасной стране. То, что отсутствие внутренней направляющей власти – существенный элемент его "уступчивости", становится ясно позднее, когда начинается борьба за внутреннюю независимость. Тревога, появляющаяся во время этого процесса, связана с отбрасыванием привычных целей, при том, что еще не хватает смелости довериться себе.

В то время как недостаточность или утрата способности направлять свою жизнь могут быть скрытыми, есть и другая, всегда ясно различимая, по крайней мере, для подготовленного наблюдателя, недостаточность: способности принимать на себя ответственность. Слово "ответственность" может означать три разных вещи. Я не буду, в данном контексте ссылаться на выполнение обязательств или на верность данному обещанию, или на способность отвечать за других людей. Установки на этот счет слишком разняться, чтобы можно было выбрать нечто постоянное, характеризующее любой невроз. Невротик может быть надежным человеком, а может брать на себя слишком мало или слишком много ответственности за других.

Не будем мы философствовать и о нравственной ответственности. Компульсивность при неврозе так велика, что свобода выбора становится пренебрежимо малой. Для практических целей мы примем, что пациент, в общем, не мог бы вырасти иным человеком; а в частности, не мог бы поступать, думать и чувствовать иначе, чем он поступает, думает и чувствует. Но пациент, однако, не разделяет этой точки зрения. Его высокомерное пренебрежение ко всем законам и к любой необходимости простирается и на него самого. Тот факт, что его развитие (принимая во внимание его прошлое) могло пойти только в определенном направлении, им во внимание не принимается. Сознательными или бессознательными были такие-то и такие-то влечения и установки, тоже ничего не значит. Неважно, насколько непреодолимыми были исключительно неблагоприятные условия, с которыми ему приходилось бороться, он Должен был сражаться с ними с неослабевающей силой, храбростью и хладнокровием. Если он не смог, значит он дрянь. И наоборот, в своей самозащите он может жестко отрицать любую свою вину, провозглашая себя безупречным, и возлагать на других вину за любые трудности, прошлые или настоящие.

Здесь, как и в других случаях, гордость берет на себя функции ответственности и травит его презрительными обвинениями, когда ему не удается сделать невозможное. Поэтому почти невозможно для него принять на себя единственную имеющую значение ответственность. А это, по сути, не больше, но и не меньше, чем обычная, простая честность в ответах самому себе о себе и о своей жизни. У этой честности три дела: прямое признание себя таким, какой ты есть, без преуменьшений или преувеличений; готовность отвечать за последствия своих действий, решений и т.п., не пытаясь "вывернуться" или свалить вину на других; осознание, что решение твоих проблем зависит от тебя, а не другие люди, судьба или время должны их за тебя решать. Это не значит, что нельзя принимать постороннюю помощь, напротив, это подразумевает получение всевозможной помощи. Но даже лучшая помощь со стороны не принесет пользы, если ты сам не делаешь усилий к конструктивным изменениям.

Проиллюстрируем это искусственным примером, собранным из многих подобных случаев: молодой женатый мужчина постоянно тратит денег больше, чем может себе позволить, несмотря на регулярную финансовую помощь от отца. Он дает себе и другим множество объяснений: это ошибка его родителей, которые никогда не учили его обращаться с деньгами; это ошибка его отца, который назначил ему малое содержание. Но это продолжается, потому что он слишком робок, чтобы попросить больше; ему нужны деньги потому, что его жена не умеет экономить, или потому, что ребенку нужна игрушка; потом идут налоги и счета от врачей – и что, разве он не заслуживает, как и всякий, немного развлечений здесь и сейчас?

Все эти доводы – непосредственные данные для аналитика. Они раскрывают требования пациента и его склонность считать себя обиженным. Для пациента – они не только полностью и удовлетворительно отвечают за его затруднительное положение, но по сути, он использует их, как волшебную палочку, чтобы устранить тот простой факт, что, по каким бы то ни било причинам, он действительно тратит слишком много денег. Прямо заявить о фактах, назвать лопату лопатой, часто почти невозможно для невротика, раздираемого гордостью и презрением к себе. Конечно, последствия не замедляют сказаться: банковский счет истощается, он влезает в долги. Он в ярости на банк, который вежливо уведомляет его о состоянии его счета, в ярости на друзей, которые не хотят ссудить его деньгами. Когда дело становится совсем плохо, он ставит отца и друзей перед фактом и так или иначе вынуждает их прийти ему на выручку. Он не усматривает той простейшей связи, что его неприятности – последствие его нерасчетливых трат. Он принимает зароки на будущее, которые вряд ли чего-то стоят, потому что он слишком занят тем, чтобы оправдать себя и обвинить других, и не имеет на самом деле в виду того, что планирует. До его сознания так и не доходит трезвая мысль, что недостаток расчетливости – его проблема, которая по-настоящему затрудняет его жизнь, и что, следовательно, от него зависит ее решение.

Вот другая иллюстрация того, насколько упорно невротик может быть слеп к последствиям своих проблем или своих действий: человек, таящий бессознательное убеждение, что его не касается обычная причинно-следственная связь, вдруг осознает свое высокомерие и мстительность. Но он просто не видит того следствия, что другие возмущены этими его качествами. Если кто-то негодует на него, это неожиданный удар, он считает себя обиженным и часто бывает довольно проницательным, указывая на невротические факторы (в других), которые заставляют их возмущаться его поведением. Он легко сбрасывает со счета все представленные доказательства. Он считает это попыткой других рационализировать их собственную вину или уход от ответственности.

Эти иллюстрации, хотя и типичные, не показывают и малой части способов уйти от ответственности за себя. Мы уже обсуждали их, когда говорили о способах сохранить лицо и спастись от бешеных атак ненависти к себе. Мы видели, как невротик возлагает ответственность на всех и вся, кроме себя, как он делается отстраненным наблюдателем над собой, как искусно он отделяет себя от своего невроза. В результате его подлинное я значительно ослабевает или еще больше отдаляется. Если, например, он отрицает, что бессознательные силы являются частью его личности, они могут стать для него загадочной, пугающей до безумия властью. И чем слабее его контакт со своим подлинным я из-за таких бессознательных уверток, тем больше он становится беспомощной добычей своих бессознательных сил, и тем больше и больше у него настоящих причин бояться их. И напротив, каждый шаг к собственной ответственности за весь этот свой комплекс заметно прибавляет человеку сил.

Более того, уход от ответственности за себя мешает любому пациенту увидеть и преодолеть свои проблемы. Если бы можно было выйти на эту тему в самом начале анализа, это сэкономило бы массу времени и труда. Однако, пока пациент отождествляет себя со своим идеальным образом, он не может даже усомниться в его правильности. И если на переднем плане находится ненависть к себе, в ответ на идею ответственности за себя он может окаменеть от ужаса, ничего из нее не извлекая. Мы должны помнить также, что неспособность отвечать за себя – только одно из выражений общего отчуждения от себя. Следовательно, мы тщетно будем браться за эту проблему до тех пор, пока у пациента не появятся чувства к себе и ощущение себя.

Наконец, когда подлинное я "заперто" или "сослано", способность к интеграции тоже будет находиться на низком уровне. Здоровая интеграция – результат того, что человек является самим собой, и только на этой основе она и может быть достигнута. Если мы являемся собою в достаточной степени для того, чтобы иметь спонтанные чувства, принимать собственные решения и нести за них ответственность, у нас есть ощущение внутренней цельности, и у него прочная основа. Приведем слова поэта, воспевающего обретение себя (Мэй Сальтон. "Теперь я стала собой". 1948):

Все воедино сплавилось и место обрело Желанье, действие, молчанье, слово, Работа и любовь, мой возраст и лицо. Все перестало нынче жить поодиночке, Срослось, как корни перед выходом на свет.*

Отсутствие спонтанной интеграции мы обычно считаем прямым следствием невротических конфликтов. Это верно, но мы не поймем до конца, какой властью обладают силы дезинтеграции, если не рассмотрим образующиеся в этом случае порочные круги. Если в результате стечения многих обстоятельств мы теряем себя, у нас больше нет той твердой почвы под ногами, стоя на которой мы можем попытаться выпутаться из наших внутренних конфликтов. Мы остаемся в их силках беспомощной добычей их дезинтегрирующей силы и вынуждены цепляться за любое доступное средство их разрешения. Это то, что мы называем невротической попыткой решения, – и невроз, с этой точки зрения, представляет собой серию таких попыток. Но в этих попытках мы уходим еще дальше от себя, и дезинтегрирующее влияние конфликтов нарастает. Нам становятся нужны искусственные средства, чтобы как-то собрать себя воедино. Надо, орудия гордости и ненависти к себе, приобретают новую функцию – защищать нас от хаоса. Они управляют человеком железной рукой, но, как и политическая тирания, создают и поддерживают определенный неестественный порядок. Жесткий контроль силы воли и рассудка – другая грубая веревка, которой человек пытается связать вместе отдельные части личности. Мы обсудим это, наряду с другими средствами ослабления внутреннего напряжения, в следующей главе.

Общее значение этих нарушений в жизни пациента вполне очевидно. То, что он не является активным определяющим фактором своей собственной жизни, создает у него чувство глубокой неуверенности, неважно, насколько оно прикрыто вынужденной жесткостью. Он не чувствует своих чувств, и это делает его неживым, неважно, насколько велика его поверхностная живость. Он не отвечает за себя, и это отнимает у него внутреннюю независимость. Вдобавок, бездеятельность его подлинного я оказывает значительное влияние на развитие его невроза. Именно здесь яснее всего видна та грань отчуждения от себя, которую составляет механизм порочного круга. Сам являющийся порождением невроза, он становится причиной его дальнейшего продвижения. Ибо чем больше отчуждение от себя, тем более беспомощной жертвой гордыни становится невротик. У него все меньше и меньше живой силы, чтобы ей сопротивляться.

В некоторых случаях могут возникнуть серьезные сомнения, не пересох ли этот живой источник энергии совсем, не был ли постепенно перекрыт к нему доступ? По моему опыту, мудрее не выносить приговора. Чаще все-таки получается, при достаточном терпении и умении аналитика, вернуть подлинное я из ссылки или "к жизни". Например, нас обнадеживает, если энергия, пусть и недоступная для применения в личной жизни, уходит на конструктивные усилия ради других. Излишне говорить, что такие усилия могут делаться и делаются вполне цельными людьми. Но те, кем интересуемся мы, обнаруживают поразительное расхождение между безграничной на вид энергией, которая тратится на других, и недостатком конструктивного интереса или заботы о своей собственной личной жизни. Даже когда они проходят анализ, их родственники, друзья или ученики часто извлекают больше выгоды для себя из их аналитической работы, чем они сами. Тем не менее, как врачи, мы держимся за факт, что их заинтересованность в своем росте жива, пусть и вынесена жестко вовне. Однако развернуть их интерес обратно, к самому себе, может оказаться нелегким делом. Не только грозные силы сражаются против конструктивных перемен в них, но и они сами тоже не слишком желают таких перемен, поскольку направление стремлений вовне создает подобие равновесия и дает им чувство, что они чего-то стоят.

Роль подлинного я обозначается яснее, когда мы сравниваем ее с Фрейдовской концепцией Эго. Хотя я исходила из совершенно других предпосылок и шла совершенно другим путем, я кажется, пришла к тем же результатам, что и Фрейд, постулировавший слабость Эго. Вполне верно, что в теории есть очевидная разница. Для Фрейда Эго – служащий, у которого есть свои обязанности, но нет инициативы и исполнительной власти. Для меня подлинное я – источник эмоциональных сил, конструктивной энергии, обладающий властью направлять и судить. Но, отводя подлинному я все эти возможности и считая, что все они осуществляются у здорового человека, спросим, велика ли разница между моей позицией и позицией Фрейда, когда речь идет о неврозе? Не все ли равно для практических целей – ослабело ли я, парализовано ли или "пропало из виду", увлеченное невротическим процессом, с одной точки зрения, или, с другой точки зрения, по сути своей не является конструктивной силой?

Рассматривая начальную фазу любого анализа, мы ответим на этот вопрос утвердительно. В этот период очень мало заметна деятельность подлинного я. Мы видим лишь, что определенные чувства или верования, возможно, подлинные. Мы можем предполагать, что влечение пациента к развитию содержит крупицы искренности, помимо более очевидного стремления к величию; что сверх и наряду с его потребностью в интеллектуальной власти ему нужна еще и правда о себе; и т.д. и т.п. – но все это пока догадки.

Однако в течение аналитического процесса картина радикально изменяется. Когда гордыня подорвана, пациент, вместо того чтобы автоматически вставать в оборонительную позицию, начинает интересоваться правдой о себе. Он понемногу начинает брать на себя ответственность, в том смысле, о котором мы говорили: принимать решения, чувствовать свои чувства, верить в свои убеждения. Все функции, которые, как мы видели, были захвачены гордыней, постепенно вновь обретают непосредственность с возвращением к власти подлинного я. Происходит перераспределение движущих сил. И в этом процессе подлинное я с его конструктивными силами оказывается более сильной стороной.

Мы обсудим позднее индивидуальные шаги, необходимые для этого лечебного процесса. Здесь я только указала на его осуществимость; в противном случае эти рассуждения об отчуждении от себя оставили бы у нас слишком негативное впечатление о подлинном я, впечатление, что это мираж, желанный, но вечно неуловимый. Только ознакомившись с более поздними фазами анализа, мы можем увидеть, что утверждение о его потенциальной силе – не спекуляция. При благоприятных условиях, как, например, в ходе конструктивной аналитической работы, оно снова может стать живой силой.

Только потому, что это реальная возможность, наше лечение и может приносить нечто большее, чем облегчение симптомов, и давать людям надежду на помощь в развитии их личности. И только видя эту реальную возможность, можно понять, что отношения между ложным и подлинным я – это конфликт соперничающих сил, как подразумевалось в предыдущей главе. Этот конфликт может превратиться в открытую битву только тогда, когда подлинное я вновь станет достаточно активным, чтобы человек на это рискнул. До этой поры он может делать только одно: защищать себя от раздирающих его конфликтов, находя их псевдорешения. Их мы и обсудим в последующих главах.

Глава 7

СРЕДСТВА УМЕНЬШЕНИЯ НАПРЯЖЕНИЯ

Все процессы, описанные до сих пор, раскрывают внутреннюю ситуацию, насыщенную душераздирающими конфликтами, невыносимым напряжением и грозящую всевозможными ужасами. Никто не сумеет выполнять свои обязанности и даже жить в таких условиях. Нужно предпринять какие-то попытки решить эти проблемы, убрать конфликты, ослабить напряжение, предотвратить ужасы, – и человек так и поступает, автоматически. В работу вступают те же самые силы интеграции, что и в процессе самоидеализации, который сам по себе – отчаяннейшая и наиболее радикальная невротическая попытка решения: разделаться со всеми конфликтами и происходящими от них затруднениями, поставив себя выше их. Но есть различие между этой попыткой и теми, к описанию которых мы приступаем. Мы не можем определить это различие точно, поскольку оно не качественное, а количественное, типа "больше – меньше". Например, погоня за славой, тоже возникшая в силу непреодолимой внутренней необходимости, в большей степени творческий процесс. Хотя и деструктивный по своим последствиям, он, тем не менее, исходит из лучшей человеческой страсти – подняться над своей ограниченностью. В конечном счете очевидно, что именно невероятная эгоцентричность погони за славой отличает ее от здорового стремления. Что же касается разницы между этим решением и нижеследующими, ее причина не в том, что истощается воображение. Оно продолжает работать – но на ухудшение внутреннего состояния. Это состояние вызывало опасения уже тогда, когда наш Икар предпринимал свой первоначальный полет к солнцу; теперь (под разрушительным воздействием конфликтов и напряжения) опасность психической дезинтеграции приблизилась.

Прежде чем представить новые попытки решения, мы должны поближе познакомиться с определенными средствами, цель которых – уменьшить постоянное напряжение.* Достаточно кратко перечислить их, поскольку они уже обсуждались в этой книге и в предыдущих публикациях, а в последующих главах будет подведен итог.

* Они соответствуют в принципе, если не по содержанию, тому, что я назвала "вспомогательными подходами для достижения искусственной гармонии" в "Наших внутренних конфликтах".

Отчуждение от себя, рассматриваемое с такой точки зрения, – одно из этих средств, и, возможно, первое по значимости. Мы обсуждали причины, создающие и усиливающие его. Оно, повторим, лишь последствие компульсивности влечений невротика и отчасти – результат предпринятых им активных шагов прочь от подлинного я и против него. Нужно добавить в данном контексте, что у невротика есть определенный интерес отрекаться от него: отречение поможет избежать внутренней войны и свести внутреннее напряжение к минимуму.* Здесь действует тот же принцип, что и во всех попытках разрешить внутренние конфликты. Любой внутренний или внешний конфликт способен исчезнуть из поля зрения и действительно снизиться (искусственным путем), если подавить одну его сторону и сделать другую главенствующей.** Описывая это как конфликт потребностей и интересов двух человек или двух групп людей, можно сказать, что открытый конфликт исчезнет, если один человек или одна группа подчинится. Между грубым отцом и запуганным ребенком нет видимого конфликта. То же самое верно и для внутренних конфликтов. У нас может быть острый конфликт между враждебностью к другим и потребностью быть любимым. Но если мы подавляем враждебность (или потребность быть любимым), наши отношения с людьми упрощаются. Сходным образом, если мы "отправляем в ссылку" наше подлинное я, конфликт между ним и ложным я не только уходит из сознания, но и распределение сил так меняется, что он на самом деле утихает. Естественно, это ослабление напряжения может быть достигнуто только ценой возрастания автономности гордыни.

* Этот интерес – другой фактор, усиливающий отчуждение от себя, он принадлежит к категории шагов от подлинного я.

** См. К.Хорни. "Наши внутренние конфликты". Глава 2: "Основной конфликт".

Тот факт, что отречение от подлинного себя продиктовано желанием защитить себя, становится особенно очевиден в последней фазе анализа. Как я уже отмечала, мы действительно наблюдаем ужесточение внутренней войны, когда подлинное я становится сильнее. Всякий, кто пережил ярость этой битвы в себе или в других, может понять, что прежнее отступление подлинного я с поля боя было продиктовано потребностью в выживании, желанием не быть разорванным в клочья.

Этот процесс самозащиты заявляет о себе, в основном, как заинтересованность пациента затемнять проблемы. Поэтому внешне все у него выходит складно, а в глубине – это запутавшийся человек. Но у него не только поразительная способность напускать туману, его, вдобавок, нелегко отговорить от этого. Заинтересованность пациента должна быть, и есть, та же самая и проводится в жизнь теми же путями, как и сознательная заинтересованность любого обманщика: у шпиона, которому надо скрыть свою личность, у мошенника, которому надо прикинуться честным, у преступника, которому надо обеспечить себе алиби. Невротик ведет двойную жизнь, сам того не зная, и должен бессознательно скрывать правду о том, кто он, чего он хочет, что чувствует, во что верит. И весь его самообман вытекает из этого основного обмана. Выделим динамику еще яснее: он не только на уровне рассудка запутался в том, что означают свобода, независимость, любовь, доброта, сила. До тех пор, пока он не готов к борьбе с самим собой, у него есть веские субъективные основания оставаться в заблуждении. И их, в свою очередь, он может прикрывать фальшивой гордостью своим всепроницающим разумом.

Второе по значению средство – это вынесение во вне внутренних переживаний. Это означает, повторим, что внутрипсихический процесс не переживается как таковой, но воспринимается или осмысливается как происходящий между индивидом и внешним миром. Это довольно радикальное средство разгрузить внутреннюю систему от напряжений, и его неизменная цена – внутреннее обеднение и растущие нарушения в межличностных отношениях. Сперва я описала вынесение вовне (экстернализацию*) как средство поддержания идеального образа, когда вина за все недостатки или беды, не укладывающиеся в данный образ, перекладывается на других. Затем мы увидели в нем попытку отрицать существование сил саморазрушения или попытку притушить внутреннюю войну, провели различие между активным и пассивным вынесением вовне "Я ничего не делаю для себя, все для других, и так и надо" и "Я вовсе не враждебен к другим, это меня сживают со свету". И теперь, наконец, мы делаем дальнейший шаг в понимании вынесения вовне. Вряд ли хоть один из описанных мной внутренних процессов не может быть вынесен вовне. Например, невротик может чувствовать сострадание к другим, когда было бы совершенно невозможно для него почувствовать его к себе. Он будет энергично отрицать стремление к собственному спасению, и оно найдет выражение в том, что он станет проницательно отмечать остановки других в их духовном росте, проявляя иногда поразительную способность помогать им. Его бунт против принуждения со стороны внутренних предписаний может проявиться в неподчинении условностям, законам, влияниям. Отказываясь от осознания собственной задавленной гордости, он может ненавидеть (или превозносить) ее в других. Он может презирать в других собственную покорность диктатуре своей гордыни. Не зная, что сглаживает безжалостную жестокость своей ненависти к себе, он может выработать установку Полианны** по отношению к жизни вообще, убирая из нее всю грубость, жестокость и даже смерть.

* См. К.Хорни. "Наши внутренние конфликты". Глава 7: "Экстернализация".

** Поллианна – героиня одноименного рассказа Элеоноры Портер, нарицательное имя для человека чрезвычайно, до слепоты, оптимистичного, склонного во всем видеть только хорошее. – Прим. перев.

Третье основное средство ослабления внутреннего напряжения – тенденция невротика переживать себя по кускам, словно он набор не связанных между собой частей. В психиатрической литературе это известно, как психическая фрагментарность,* изолированность частей личности, и кажется нам не чем иным, как повторением того факта, что у него нет ощущения себя как цельного организма, единого целого, в котором каждая часть имеет отношение к целому и взаимодействует со всеми другими частями. Конечно, только у того, кто отчужден от себя и внутренне раздроблен, может отсутствовать такое чувство единства. Однако я хочу здесь подчеркнуть, что невротик активно заинтересован в своей раздробленности. Он может уловить свои внутренние связи интеллектуально, когда ему их покажут. Но это сюрприз для него, это не затрагивает его глубоко и вскоре исчезает.

* См. Эдвард Штреккер и Кеннет Аппель. "Открывая себя" (Edward A Strecker, Kennet Appel. "Discovering Ourselves", 1943).

У него имеется бессознательная заинтересованность, например, не видеть причинно-следственных связей – того, что один психический фактор следует из другого или усиливает его, что некая установка с необходимостью будет поддерживаться, поскольку защищает важную иллюзию, что любая компульсивная тенденция будет влиять на его отношения с людьми или на его жизнь вообще. Он может не видеть самых простых причин и следствий. Ему странно, что его неудовлетворенность имеет некое отношение к его требованиям, или что его огромная потребность в людях (по каким бы то ни было невротическим причинам) делает его зависимым от других. Для него может быть невероятным открытием, что его поздние утренние подъемы как-то связаны с тем, что он поздно ложится.

У него может быть столь же сильная заинтересованность не воспринимать противоречивости сосуществующих в нем ценностей. Он почти буквально может быть глух к тому, что терпит в себе, и даже лелеет, две осознанных взаимоисключающих системы ценностей. Его, например, может не беспокоить тот факт, что ценя святость, он ценит, когда другие находятся у него на побегушках, или что честность не сочетается со страстью "выходить сухим из воды". Даже когда он пытается исследовать себя, он получает всего лишь отдельные части, словно перед ним рассыпанная разрезная картинка-головоломка: вот робость, вот соперничество, честолюбие, а вот мазохистские фантазии, потребность в любви других и много чего еще. Он может увидеть все кусочки правильно, но ничего не изменится от этого, поскольку он не видит контекста, не ощущает взаимосвязей, процесса, динамики.

Хотя психическая фрагментарность по своей сути – дезинтегрирующий процесс, его функция – сохранить status quo, защитить невротическое равновесие от крушения. Отказываясь задуматься над своими внутренними противоречиями, невротик отворачивается от стоящих за ними конфликтов и тем самым поддерживает внутреннее напряжение на низком уровне. У него нет ни малейшего интереса к ним, и они остаются далеки от его осознания.

Тот же результат получится, если оторвать причины от следствий. Разрывая эти связи, он защищает себя от осознания того, насколько влиятельны и имеют непосредственное отношение к происходящему с ним его определенные внутренние силы. Обычный, но важный пример этого – человек, который иногда испытывает приступы мстительности. Ему бывает невероятно трудно, даже рассудком, уловить тот факт, что эти приступы мотивируют его раненая гордость и потребность восстановить ее, и даже увидев эту связь ясно, он не придает ей значения. Возьмем другой пример. Человек может получить вполне ясное впечатление о вреде своего постоянного самооплевывания. Он может увидеть на дюжине подробных примеров, что такие проявления резкого презрения к себе следуют за "неудачей" – когда у него не получается жить в соответствии с фантастическими предписаниями его гордости. Но и здесь сознание остается невосприимчивым к этой связи, и она распадается. Следовательно, как сила его гордости, так и ее отношение к презрению к себе остаются, в лучшем случае, некими неясными теоретическими построениями – которые освобождают его от необходимости разобраться как следует со своей гордостью. Она сохраняет свою силу, и напряжения удерживаются на невысоком уровне (потому что она не дает конфликтам всплыть), а невротику удается поддерживать обманчивое чувство цельности.

Эти три попытки сохранить подобие внутреннего мира имеют общую черту при них убираются прочь все элементы, которые несут в себе возможность разорвать невротическую структуру – исключается подлинное я, удаляются все виды внутреннего опыта, уничтожаются все связи, которые (будучи осознанными) могли бы нарушить равновесие. Четвертое средство, автоматический контроль, отчасти следует той же тенденции. Его основная функция – наложить узду на чувства. В структуре, находящейся на грани дезинтеграции, чувства – источник опасности, потому что они, так сказать, неприрученная первобытная сила внутри нас. Я не говорю здесь о сознательном самоконтроле, которым мы можем, если так решим, обуздать импульсивные действия, взрыв гнева или порыв энтузиазма. Система автоматического контроля обуздывает не только импульсивные действия или выражения чувств, но сами импульсы и чувства. Она действует как автоматическая сигнализация, выдавая сигнал в виде страха, когда появляется нежелательное чувство.

Но в контрасте с другими средствами данное, как подразумевает его название, является еще и системой контроля. Если из-за отчуждения от себя и психической фрагментарности исчезает ощущение органического единства, необходим некий искусственный контроль, чтобы поддерживать рассыпающуюся на части личность.

Такой автоматический контроль может охватывать все импульсы и чувства – страха, обиды, гнева, радости, дружбы, энтузиазма. Соответствующие физические проявления широкой системы контроля – это мышечное напряжение, выражающееся в походке, позах, жестком выражении лица, затрудненном дыхании, запорах, и т.д. Сознательная установка к самому контролю может быть разной. Некоторые люди еще достаточно живые, чтобы он им мешал, и, по крайней мере, иногда отчаянно хотят свободно ходить, смеяться от всего сердца, влюбляться, увлекаться чем-то. Другие уже закаменели и открыто гордятся этим. Они называют это достоинством, самообладанием, стоицизмом, опусканием забрала, невозмутимостью, "реализмом", отсутствием "сантиментов", нежеланием "все выставлять напоказ".

При других типах невроза контроль более избирателен. Определенные чувства проходят безнаказанно или даже поощряются. Таким образом, например, человек с сильной склонностью к смирению склонен преувеличивать чувства любви или страдания. Через контроль не проходит, в основном, весь ряд враждебных чувств: подозрение, гнев, презрение, мстительность.

Конечно, чувства могут быть сглажены или подавлены в результате многих других факторов, и среди них – отчуждение от себя, запрет со стороны гордости, привычка фрустрировать себя. Но то, что бдительная система контроля действует сверх и помимо этих факторов, видно во многих случаях по реакции испуга при одной перспективе уменьшения контроля – это страх задремать, страх перед анестезией, перед влиянием алкоголя, страх лечь на кушетку и отдаться свободным ассоциациям, страх съехать на лыжах с горки. Чувства, будь то сострадание, страх, жестокость, проникшие через систему контроля, могут возбудить панику. Ее причина может быть в том, что человек боится таких чувств и отрицает их, потому что они подвергают опасности нечто специфическое в невротической структуре. Но причиной может послужить также одно осознание, что не сработала система контроля. При анализе паника ослабевает, и только тогда действительно становятся доступны для работы особые чувства пациента и его установки по отношению к ним.

Последнее общее средство уменьшения внутреннего напряжения, которое надлежит здесь обсудить – это вера невротика в превосходство разума. В то время как чувства (из-за их непокорства) ходят в подозреваемых, подлежащих контролю, разум (воображение и рассудок), как вылетевший из бутылки джин, занимает полнеба. Фактически, таким образом создается еще одна раздвоенность. Больше нет объединений – разум и чувства, разум и тело, разум и я, а есть противопоставления – разум против чувств, разум против тела, разум против я. Но и эта раздвоенность тоже служит ослаблению напряжения, сокрытию конфликтов и установлению подобия единства. Это может происходить трояко.

Разум становится зрителем. Судзуки говорит "Ум, в конце концов, лишь созерцает, а когда все же делает какую-то работу – он наемник, к добру или к худу".* В случае невротика разум – никогда не дружелюбный, внимательный зритель, ему более или менее интересно, он более или менее садистичен, но он всегда отстранен – словно наблюдает за чужим человеком, с которым столкнутся случайно. Иногда самонаблюдения такого сорта бывают довольно механистичны и искусственны. Пациент отдаст вам более-менее точный отчет о происшествиях, делах, симптомах, усиливающихся или ослабевающих, не касаясь значения, которое все эти события имели для него, и своих личных реакций на них. Он даже может быть (или стать во время анализа) человеком, очень интересующимся своими психическими процессами. Но его интерес к ним – это скорее наслаждение остротой своих наблюдений, наслаждение хитростью механизмов их функционирования, нечто весьма схожее с завороженностью энтомолога жизнью насекомых. Аналитик, сходным образом ошибаясь, тоже может радоваться, принимая рвение пациента за реальный интерес к самому себе. И только через некоторое время он обнаружит, что пациенту не так уж интересно, какое значение имеют все его открытия для его жизни.

* Д.Т.Судзуки. "Эссе о дзен-буддизме".

Устраненный интерес может также быть открытым поиском недостатков, ликующим, садистическим. В таких случаях он часто вынесен вовне, активно и пассивно. Личность как бы поворачивается к себе спиной и наиболее острые наблюдения делает над другими и их проблемами – так же отстраненно, безотносительно. Или же невротик чувствует на себе ненавидящий и торжествующий взгляд – чувство, присущее паранойяльному состоянию, но никоим образом им не ограниченное.

Какого сорта не было бы это наблюдение за собой, он больше не участвует во внутренней борьбе и отходит от своих внутренних проблем. "Он" – это его наблюдающий разум, и как таковой приобретает ощущение цельности; его мозг – единственная часть его существа, которая чувствует себя живой.

Разум также работает как координатор. С этой его функцией мы уже знакомы. Мы следили за работой воображения в самом начале создания идеального образа, за неослабным его трудом на гордость, которая уничтожает то, закрашивает это, превращает потребности в добродетели, потенциал в реальность. Сходным образом и рассудок может быть на службе у гордости в процессе рационализирования – все, что угодно, может показаться или быть сочтено разумным, внушающим доверие, рациональным – как оно и есть с точки зрения бессознательных предпосылок, на которые опирается невротик.

Функция координации также задействована в исключении любых сомнений в себе, тем более неизбежных, чем больше разброда и шатаний в структуре в целом. При этом появляется, цитируя пациента, "логика фанатика", обычно идущая об руку с непоколебимой уверенностью в своей непогрешимости. "Моя логика безупречна, потому что только она и логична... Если другие с ней несогласны, то они идиоты". В отношениях с людьми такая установка проявляется как высокомерная правота. Что касается внутренних проблем, то она закрывает двери перед конструктивным исследованием, но в то же время уменьшает напряжение, устанавливая определенность бесплодия. Как это часто оказывалось верным в других невротических контекстах, противоположная крайность – всеохватывающие сомнения в себе – приводит к такому же исходу, к уменьшению напряжения. Если ничто не таково, каким кажется, зачем беспокоиться? У многих пациентов этот всепроницающий скептицизм может быть достаточно скрытым. На поверхностный взгляд, с благодарностью принимая все, они делают мысленные оговорки, в результате которых их собственные чувства, как и предположения аналитика, теряются в зыбучих песках.

И, в-третьих, разум – магический руководитель, для которого, как для Бога, невозможного нет. Знание о внутренних проблемах больше не шаг к изменениям, а уже и есть изменение. Пациенты, безотчетно исходящие из этой предпосылки, часто недоумевают, почему то или иное нарушение не исчезает, когда они так хорошо знают его динамику. Аналитик скажет, что, должно быть, еще остаются существенные факторы, о которых они не знают, – что обычно верно. Но даже когда другие, имеющие отношение к делу, факторы выходят на свет, ничего не меняется. Пациент опять изумлен и обескуражен. Так что продолжается бесконечный поиск все новых знаний, которые сами по себе ценны, но, тем не менее, обречены быть бесполезными, пока пациент настаивает, что эти знания должны разгонять любые тучи в его жизни без каких-либо настоящих перемен в нем самом.

Чем больше он пытается управлять своей жизнью посредством голого интеллекта, тем более нестерпимо для него признание, что в нем существуют бессознательные факторы. Неизбежность их вторжения может возбудить у иных чрезмерный страх, а иные отметают ее, пытаются прогнать рассуждениями. Это особенно важно в том случае, если пациент увидел в себе невротический конфликт в первый раз, хотя бы и очень нечетко. Он внезапно понимает, что даже при его способности к рассуждению или воображению он не может сделать несовместимое совместимым. Он чувствует себя в ловушке и может испугаться. Тогда он напрягает все свои умственные способности, чтобы отвернуться от конфликта. Как бы ему перехитрить его?* Как выйти сухим из воды? Где дыра в ловушке, через которую можно удрать? Простота и ловкачество не уживаются вместе – хорошо, разве нельзя в одних ситуациях быть простаком, а в других – ловкачом? Если же его влекут мстительность и гордость ею, и одновременно идея умиротворенности держит его в своих объятиях, его захватывает мысль достичь умиротворенной мстительности, представление о том, чтобы невозмутимо идти по жизни, устраняя оскорбителей своей гордости, как отстраняют лезущие в лицо ветки. Такая потребность изворачиваться может дойти до подлинной страсти. Вся работа, проделанная ради того, чтобы конфликт приобрел четкие очертания, идет насмарку, но зато восстанавливается внутренний "мир".

* См. "Пер Гюнт" Г.Ибсена, сцену с Великим Кривым.

Все эти средства различным путем снимают внутреннее напряжение. Некоторым образом, мы можем назвать их попытками решения, поскольку во всех них принимают участие силы интеграции. Психическая фрагментация, например, помогает достичь отделения друг от друга конфликтующих тенденций, и конфликт тем самым больше не воспринимается как конфликт. Если человек воспринимает себя как наблюдателя над самим собой, он тем самым устанавливает чувство единства. Но мы, наверное, не опишем человека в достаточной мере, сказав только, что он собственный зритель. Все будет зависеть от того, под каким углом он на себя смотрит, и что он видит, глядя на себя. Сходным образом, процесс экстернализации касается лишь одного аспекта невротической структуры, даже если мы знаем, что и как выносится вовне. Другими словами – применение всех эти средств – только частичное решение. Я предпочла бы говорить о невротическом решении только в том случае, если оно носит всеобъемлющий характер, как это описано в первой главе. Оно придает форму и задает направление личности в целом. Оно определяет, какого рода возможно удовлетворение, каких факторов необходимо избегать, а также иерархию ценностей, отношения с людьми. Оно определяет, какого рода общие меры интеграции будут взяты на вооружение. Короче говоря, это modus vivendi, образ жизни.

Глава 8

РЕШЕНИЕ ЗАХВАТИТЬ ВСЕ ВОКРУГ: ЗОВ ВЛАСТИ

При любом виде невротического развития ядро проблемы – отчуждение от себя; но мы всегда обнаружим погоню за славой, Надо, требования, ненависть к себе и различные средства уменьшения напряжения. Как же действуют эти факторы в конкретной невротической структуре? Такая общая картина у нас еще не сложилась. Она зависит от того, какое решение найдет личность для своих внутренних конфликтов. Однако прежде чем мы сможем адекватно описать эти решения, мы должны прояснить внутреннюю расстановку сил, произведенную гордыней, и возникшие при этом конфликты. Мы знаем, что между подлинным я и гордыней существует конфликт. Но, как я уже указывала, главный конфликт возникает также внутри самой гордыни. Самовозвеличивание и презрение к себе еще не создают конфликта. Фактически, пока мы мыслим только в рамках этих двух диаметрально противоположных образов себя, мы знаем о противоречивых и все-таки дополняющих друг друга самооценках – но мы не сознаем конфликтующих влечений. Картина меняется, когда мы смотрим на нее с другой точки зрения и сосредоточиваемся на вопросе: как мы воспринимаем себя?

Внутренняя расстановка сил создает фундаментальную неуверенность в ощущении себя собой, своей самотождественности. Кто я? Я гордый сверхчеловек или робкое, виноватое, презренное создание? "Тварь дрожащая или право имею?" Не поэт и не философ обычно не поднимают этих вопросов сознательно. Но существующее недоумение проявляется в сновидениях. Потеря самотождественности может найти в них многообразное, прямое и емкое выражение. Спящему снится, что он потерял паспорт или что его просят назвать себя, а он не в состоянии. Или старый друг сам вдруг приходит к нему, но выглядит совсем иначе, чем он помнит его. Или он смотрит на портрет, но в раме заключен чистый холст.

Гораздо чаще спящий не озадачен явно вопросом своей самотождественности, но говорит о себе, используя дивергентные символы: несколько разных людей, животных, растения, неодушевленные объекты. В одном и том же сновидении он предстает самим собой, сэром Галахадом и ужасным чудовищем. Он может быть захваченным заложником и бандитом, тюремщиком и заключенным, судьей и подсудимым, палачом и жертвой, перепуганным ребенком и гремучей змеей. Такая театрализация собственной личности показывает нам дивергентные, в разные стороны тянущие силы, действующие во внутреннем мире человека, и интерпретация может оказать большую помощь в их осознании. Тенденция спящего к "уходу в отставку", например, заявляет о себе тем, что в его сновидении важную роль играет пенсионер; испытывающему отвращение к себе снятся тараканы в кухне на полу. Но в этом не все значение театрализации собственной личности. Самый факт ее наличия (почему мы здесь и упоминаем о ней) также указывает на нашу способность воспринимать себя как разные сущности. Та же способность проявляется также в зачастую вопиющих расхождениях между тем, как личность воспринимает себя наяву, и тем, как во сне. В своей сознательной дневной жизни – он человек выдающегося ума, благодетель человечества, для него нет невозможного; а в сновидениях – он уродец, слюнявый идиот, пьянь в канаве. Наконец, даже в своем сознательном самовосприятии невротик может колебаться от ощущения самонадеянного всемогущества до ощущения себя последней дрянью на свете. Это особенно очевидно у алкоголиков (хотя ни в коем случае ими не ограничивается), которые в один момент парят в небесах, делают широкие жесты и дают грандиозные обещания, а в следующий – валяются в ногах и попрошайничают.

Эти разные самовосприятия соответствуют существующей внутренней конфигурации. Оставляя в стороне более сложные возможности, невротик может ощущать себя своим возвышенным я, презренным я, а по временам – самим собой, своим истинным я, хотя последнее в основном блокировано. Следовательно, он не может не чувствовать неуверенности по поводу своей самотождественности. И до тех пор пока его внутренняя конфигурация остается прежней, вопрос "кто я?" остается без ответа. В связи с этим нас больше всего интересует неизбежность конфликта между этими различными самовосприятиями. Точнее говоря, конфликт неизбежен, потому что невротик отождествляет себя в целом со своим возгордившимся высшим я и презренным я. Если он воспринимает себя высшим существом, он склонен быть захватническим в своих стремлениях и в убеждениях по поводу того, чего он может достичь; он склонен быть более или менее открыто высокомерным, амбициозным, агрессивным и требовательным; он ощущает самодовольство; он пренебрегает другими; он требует восхищения или слепой покорности. И напротив, если он предстает перед собой низшим существом, он склонен чувствовать себя беспомощным, уступать и подлаживаться, зависеть от других и испрашивать их милости. Другими словами, его отождествление в целом с разными я влечет за собой не только противоположные самооценки, но и противоположные установки по отношению к другим, противоположное поведение, противоположные системы ценностей, противоположные влечения и противоположные виды удовлетворения.

Если эти два самовосприятия одновременны, он должен чувствовать себя, как два человека, перетягивающих канат. И в этом настоящее значение отождествления себя в целом с двумя сущностями. Это не просто конфликт, а раздор, достаточный, чтобы разорвать его на части. Если ему не удастся уменьшить возникшее напряжение, ему никуда не деться от тревоги. Тогда, чтобы успокоить свою тревогу, он может начать пить, если он уже расположен к тому по другим причинам.

Но обычно, как при любом конфликте большой силы, попытки решения предпринимаются автоматически. Есть три главных пути решения. Один из них в художественной форме представлен в истории доктора Джекилла и мистера Хайда. Доктор Джекилл осознает две стороны своего существа (грубо представленные святым и грешником, ни один из которых не является им самим), находящиеся в непрестанной войне друг с другом. "Если бы каждый из них, сказал я себе, жил в отдельном теле, в моей жизни не было бы того, что делает ее нестерпимой". И он готовит себе лекарство, с помощью которого удается временно рассоединить эти сущности. Если с этого рассказа снять его фантастический наряд, пред нами оказывается попытка разрешения конфликта путем изоляции отдельных частей личности. Многие пациенты выбирают этот путь. Они воспринимают себя (последовательно) как чрезвычайно смиренного и как великого и агрессивного, нимало не беспокоясь этим противоречием, потому что в их сознании эти две личности никак не связаны.

Но, как подсказывает рассказ Стивенсона, эта попытка не может быть успешной. Как будет показано в последней главе, это слишком неполное, частичное решение. Более радикальное решение следует принципу сглаживания, типичному для многих невротических пациентов. Это попытка жестко и навсегда подавить одно из своих я и быть исключительно другим. Третий путь разрешения конфликта – потеря интереса к внутренней войне и "уход в отставку" от активной душевной жизни.

Итак, повторим, существуют два главных внутрипсихических конфликта, порождаемых гордыней: центральный внутренний конфликт и конфликт между возвышенным и презренным я. У анализируемой личности или у пациента в начале анализа они, однако, не проявляются как два отдельных конфликта. Отчасти это потому, что подлинное я – потенциальная сила, но еще не актуальная. Однако пациент склонен огульно презирать в себе все то, на что не направлена его гордость, включая свое подлинное я. По этим причинам два конфликта кажутся одним – конфликтом между стремлением захватить все вокруг и смирением. Только после большой аналитической работы удается выделить центральный внутренний конфликт.

При настоящем уровне наших знаний главные невротические решения для внутрипсихических конфликтов кажутся самой подходящей основой для установленных типов невроза. Но мы должны помнить, что наше стремление провести четкую классификацию, больше удовлетворяет нашу потребность в порядке и руководстве, чем упорядочивает многообразие человеческой жизни. Разговор о типах личности, или, как здесь, о типах невротической личности, в конце концов, – только средство взглянуть на личность с определенной удобной точки зрения. И в качестве критериев будут использованы факторы, которые кажутся решающими лишь в рамках данной психологической системы. В этом узком смысле каждая попытка очертить тип дает какие-то выгоды и имеет определенные ограничения. В рамках моей психологической теории в центре находится структура невротического характера. И поэтому мои критерии "типа" не могут быть той или иной картиной симптоматики или тех или иных индивидуальных склонностей. Это могут быть только особенности невротической структуры в целом. А они, в свою очередь, определяются главным решением, которое выбрано личностью для своих внутренних конфликтов.

Эти критерии шире многих других, применяемых в типологии, но их применимость также имеет предел – поскольку мы делаем множество оговорок и ограничений. Начать с того, что люди, склоняющиеся к одному и тому же главному решению, хотя и обладают характерным сходством, могут широко отличаться по уровню своих человеческих качеств, дарований или достижений. Более того, то, что мы называем "типом" – на самом деле только отсеченная нами часть личности, в которой невротический процесс привел к достаточно экстремальному развитию с выраженными характерными чертами. Всегда существует бесконечный ряд промежуточных структур, не поддающихся никакой точной классификации. Эти сложности только усиливает тот факт, что благодаря процессу психической фрагментации даже в крайних случаях часто существует более одного главного решения. "Большинство случаев – это смешанные случаи", – говорит Вильям Джемс, – "и мы не должны относиться к нашей классификации с излишним почтением".* Возможно, было бы куда более корректно говорить о направлении развития, чем о типах.

* См. В.Джемс. "Многообразие религиозного опыта" (William James. "The Varieties оf Religious Experiences", 1902).

Сделав эти оговорки, мы можем выделить три главных решения со стороны проблемы, представленной в этой книге, решение захватить все вокруг, решение смириться и решение "уйти в отставку". При решении захватить все вокруг человек, в основном, отождествляет себя со своим возвышенным я. Говоря о "себе", он имеет в виду, как Пер Гюнт, самую что ни на есть грандиозную личность. Или, как выразился один пациент, "я существую только как высшее существо". Чувство превосходства, идущее об руку с этим решением, не обязательно сознательное; но осознается оно или нет, оно во многом определяет поведение, стремления и общие жизненные установки. Притягательность жизни состоит во власти над нею. Это влечет за собой твердую решимость, сознательную или бессознательную, преодолеть любое препятствие, внутреннее или внешнее, и веру в то, что он Должен его преодолеть, а на самом деле, что он в состоянии это сделать. Он Должен справиться с превратностями судьбы, с трудностью своего положения, со сложностями интеллектуальной проблемы, с сопротивлением других людей, с конфликтами в самом себе. Обратная сторона необходимости власти – ужас перед любым намеком на беспомощность, самый мучительный его ужас

При первом взгляде на захватнический тип, мы видим человека, который, без всяких околичностей, направляет свои помыслы на самовозвеличивание, полон амбиций, стремится к мстительному торжеству и добивается власти над жизнью, используя интеллект и силу воли как средства воплощения своего идеального я в действительность. Исключая все различия в предпосылках, личных концепциях и терминологии, именно так смотрят на этот тип Фрейд и Адлер: как на тип, влекомый потребностью в нарциссическом самораспространении или потребностью быть на вершине. Однако когда мы продвигаемся в анализе таких пациентов, нам открываются склонности к смирению, самоумалению, присутствующие в любом из них, – склонности, которые они не просто подавляют в себе, а испытывают к ним отвращение и ненавидят. С первого взгляда на них нам открылась лишь одна сторона их личности, которую они пытаются выдать за всю свою личность, ради того, чтобы ощутить субъективную цельность. Мертвая хватка, которой они вцепляются в свою захватническую склонность, происходит не только от вынужденного характера этой тенденции,* но также от необходимости вымести из сознания все следы склонности к смирению и все следы самообвинений, сомнений в себе, презрения к себе. Только таким путем им удается поддерживать субъективное убеждение в своем превосходстве и власти.

* Как описано в первой главе.

Опасным местом в этом плане является осознание неисполненных Надо, поскольку оно повлекло бы за собой чувство вины и никчемности. Поскольку на самом деле никто и никогда не сумел бы соответствовать этим Надо, такому человеку неизбежно становятся необходимыми все доступные средства отрицания своих "неудач" перед самим собой. Силой воображения, высвечиванием своих "хороших" качеств, зачеркиванием других, совершенством манер, вынесением вовне он должен попытаться сохранить в своем сознании такой свой портрет, которым он мог бы гордиться. Он должен бессознательно блефовать и жить, притворяясь всезнающим, бесконечно щедрым, справедливым и т.п. Ему нельзя никогда ни при каких условиях осознавать, что, по сравнению с его возвышенным я, он колосс на глиняных ногах. В отношениях с другими может преобладать одно из двух чувств. Он может быть чрезвычайно горд, сознательно или бессознательно, своим умением одурачить каждого и в своей самонадеянности и презрении к другим верить, что он действительно преуспел в этом. Оборотная сторона этой гордости в том, что он больше всего боится быть одураченным и считает глубочайшим унижением, если это случается. Или же в нем постоянно живет тайный страх, что он просто мошенник, страх более острый, чем у прочих невротических типов. Даже если он добился успеха или почета честным трудом, он по-прежнему будет считать, что достиг их, введя других в заблуждение. Это делает его чрезвычайно чувствительным к критике и неудачам, даже к одной лишь возможности неудачи или того, что критика вскроет его "мошенничество".

Эта группа, в свою очередь, включает большое разнообразие типов, как покажет краткий обзор, который может провести любой над своими пациентами, друзьями или литературными персонажами. Среди индивидуальных различий наиболее значительное касается способности радоваться жизни и хорошо относиться к другим людям. Например, и Пер Гюнт и Гедда Габлер представляют собой созданную ими возвышенную версию их самих – но какой разный эмоциональный настрой! Другие различия зависят от того, каким путем данный тип удаляет из сознания понимание своих "несовершенств". Вариации существуют также в природе предъявляемых требований, в их оправданиях, в средствах, которыми их отстаивают. Мы должны рассмотреть, по крайней мере, три подтипа "захватнического типа": нарциссический, поклонника совершенства и высокомерно-мстительный. О первых двух я скажу кратко, поскольку они хорошо описаны в психиатрической литературе, а вот последним мы займемся более подробно.

Я пользуюсь термином нарциссизм с некоторым колебанием, потому что в классической фрейдистской литературе он довольно неразборчиво включает в себя и надутое самодовольство, и эгоцентричность, и тревожную озабоченность своим благосостоянием, и уход от людей.* Я возьму его здесь в его первоначальном описательном смысле "влюбленности в свой идеальный образ".* Уточню: "нарцисс" отождествлен с идеальным образом себя и, видимо, восхищается им. Эта базальная установка делает его жизнерадостным, неунывающим, чего полностью лишены остальные группы. Это дает ему видимый избыток уверенности в себе, представляющийся завидным всем, кто терзается сомнениями в себе. У него нет сомнений (сознательных), он помазанник, перст судьбы, пророк, великий милостивец, благодетель человечества. Во всем этом есть зерно истины. Он часто одарен выше среднего, рано и с легкостью выделился, и порой в детстве был любимчиком, предметом восхищения.

* См. дискуссию по концепции нарциссизма в работе "Новые пути в психоанализе" Различие между существующей концепцией и предложенной в этой работе таково: в моей книге я ставлю ударение на самодовольстве и вывожу его из отчуждения от других, потери себя и уменьшения уверенности в себе. Все это остается верным, но процесс, приводящий к нарциссизму, каким он видится мне теперь, более сложен. Теперь я склонна проводить различие между самоидеализацией и нарциссизмом, говоря о последнем в смысле ощущения тождества со своим идеальным я. Самоидеализация имеет место при любом неврозе и представляет собой попытку разрешения ранних внутренних конфликтов. Нарциссизм, с другой стороны, – одно из нескольких решений конфликта между влечениями к захвату и к смирению.

** 3.Фрейд. "О нарциссизме". См. также Бернард Глюк. "Божий человек или комплекс Иеговы" (Bernard Glueck. "The God Man or Jehovah Complex". Medical Journal. New York, 1915).

Эта не подвергаемая сомнению уверенность в своем величии и неповторимости – ключ к его пониманию. Его жизнерадостность и непреходящая молодость истекают именно отсюда. Из этого же источника исходит и его завораживающее обаяние. Однако ясно, что несмотря на свои дарования, он стоит на ненадежной почве. Он может непрестанно говорить о своих удивительных качествах и требует бесконечных подтверждений его самооценки в форме восхищения и поклонения. Его ощущение власти состоит в его убеждении, что нет ничего такого, чего он не смог бы сделать, и нет никого, кого он не смог бы завоевать. Он на самом деле бывает очарователен, особенно когда на его орбите возникает кто-то новый. Неважно, насколько этот человек действительно важен для него, он обязан произвести на него впечатление. У людей и у него самого поэтому создается впечатление, что он "любит" людей. И он умеет быть щедрым, с горячими изъявлениями чувств, лестью, одолжениями, помощью – в предчувствии восхищения им или знаков ответной преданности. Он наделяет блеском свою семью и друзей, работу и планы. Он умеет быть довольно терпимым, не ждет от других совершенства, он даже выдерживает шутки на свой счет, до тех пор, пока они лишь ярче высвечивают его милые особенности, но он не позволит всерьез исследовать себя.

Его Надо не менее неумолимы, чем при других формах невроза, как выясняется при анализе. Но для него характерно обходиться с ними с помощью волшебной палочки. Его способность не видеть недостатков или обращать их в добродетели кажется неограниченной. Трезвый наблюдатель часто назовет его нечестным или, по меньшей мере, ненадежным. Он, кажется, и не беспокоится о нарушенных обещаниях, неверности, невыплаченных долгах, обманах. (Вспомним опять Йуна Габриеля Боркмана.) Однако это не обдуманная эксплуатация. Он, скорее, считает, что его потребности и его задачи так важны, что ему полагаются всяческие привилегии. Он не сомневается в своих правах и ждет, что другие будут его "любить" и любить "без расчета", неважно, насколько при этом он реально нарушает их права.

Он испытывает трудности и в отношениях с людьми и в работе. Поскольку он в глубине души не привязан ни к кому, это неизбежно проявится при более тесных отношениях. Тот простой факт, что у других есть собственные желания и мнения, что они могут взглянуть на него критически или возражать против его недостатков, что они ждут от него чего-то – все это переживается как ядовитое унижение и вызывает обиду, тлеющую подобно углям. И он может в какой-то момент взорваться и уйти к другим, которые "понимают" его лучше. А поскольку такой процесс протекает в большинстве его отношений, он часто остается в одиночестве.

Его трудности в работе многосложны. Его планы зачастую слишком широки. Он не считается с ограничениями. Он переоценивает свои способности. Его занятия бывают слишком разнообразны, и, следовательно, велик простор для неудач. До какого-то уровня он не унывает, от него "все отскакивает", но, с другой стороны, повторяющиеся неудачи в его предприятиях или человеческих отношениях (отказы и отвержения) могут полностью сломать его. Ненависть и презрение к себе, успешно сдерживаемые до сей поры, могут развернуться в полную силу. У него может начаться депрессия, бывают психотические эпизоды, даже самоубийства или (гораздо чаще) саморазрушительные порывы, включая несчастные случаи или заболевания.*

* Джеймс Барри описывает такой исход в "Томми и Гризель", Артур Миллер в "Смерти коммивояжера".

И последнее о его ощущении жизни в целом. На поверхности он довольно оптимистичен, смотрит жизни в лицо и желает веселья и счастья. Но в нем таятся унылость и пессимизм. Меряя на аршин бесконечности, фантастического счастья, он не может не ощущать в жизни болезненного расхождения с идеалом. Пока он на гребне волны, он не может признать, что ему не удалось хоть что-то, особенно власть над жизнью. Причина этого расхождения по его мнению не в нем, а в самой жизни. Поэтому он видит в жизни трагичность, но не ту, которая на самом деле существует, а ту, которую он привносит в нее.

Второй подтип, движущийся в направлении к совершенству, отождествляет себя со своими нормами. А эти нормы, нравственные и интеллектуальные, высоки, и с этой высоты он смотрит сверху вниз на остальных и ощущает превосходство над ними. Однако его высокомерное презрение к другим скрыто (в том числе и от него самого) за лакированным дружелюбием, поскольку самые его нормы не допускают подобных "неправильных" чувств.

Вопрос о невыполненных Надо он затуманивает двояко. В контрасте с нарциссическим подтипом он прилагает отчаянные усилия, чтобы жить как Надо: выполнять обязательства и платить долги, выглядеть вежливым и прекрасно воспитанным, не говорить очевидной лжи и т.п. Говоря о фигуре поклонника совершенства (перфекциониста), мы часто имеем в виду лишь тех, которые поддерживают идеальный порядок, чудовищно аккуратны и пунктуальны, безумно озабочены правильным выбором слов и носят изумительно правильный галстук и шляпу. На самом деле, имеют значение не эти мелкие детали, а превосходство без изъяна всего склада их жизни. Но, поскольку все, чего он может достигнуть – это совершенство поведения, необходим иной механизм. Ему необходимо уравнять в своем сознании норму и действительность – знание о нравственных ценностях и хорошую честную жизнь. При этом самообман от него скрыт, тем более что по отношению к другим он нередко настаивает на том, чтобы они жили в соответствии с его нормами, и презирает их, если им это не удается. Так выносится вовне его презрение к себе.

Для подтверждения своего мнения о себе он нуждается скорее в почете, чем в горячем восхищении, к которому склонен относиться с насмешкой. В соответствии с этим, его требования основаны не на "наивном" убеждении в своем величии, а на сделке, которую он заключил с судьбой (как это описано в главе 2 "Невротические требования"). Раз он честен, справедлив, верен долгу, ему полагается, чтобы с ним честно обращались другие и жизнь вообще. Это убеждение в неколебимой справедливости, торжествующей в жизни, дает ему ощущение власти над ней. Его собственное совершенство, таким образом, не только путь к превосходству, но и средство управлять жизнью. Идея незаслуженного везения или невезения ему чужда. Его собственный успех, преуспеяние, хорошее здоровье, следовательно, не то, чем нужно наслаждаться, а доказательства его добродетели. И напротив, любой удар судьбы (потеря ребенка, несчастный случай, неверность жены, увольнение с работы) может привести этого внешне уравновешенного человека на грань гибели. Он не только обижен злой судьбой, как несправедливостью, но помимо (и сверх того) потрясен ею до основ своего психического существования. Она колеблет всю его систему сведения счетов и вызывает в воображении жуткую перспективу беспомощности.

О других его слабых местах мы говорили, обсуждая тиранию Надо: это признание своих ошибок и неудач и противоречащие друг другу Надо. Почву у него из-под ног выбивает как удар судьбы, так и осознание, что он не непогрешим. Склонность к смирению и неослабная ненависть к себе, до сей поры успешно сдерживаемые, теперь могут сорваться с привязи.

Третий подтип, движущийся в направлении высокомерной мстительности, отождествляет себя со своей гордостью. Его основная мотивирующая сила в жизни – это потребность в мстительном торжестве. Как утверждает Херольд Кельман, говоря о травматическом неврозе,* мстительность превращается в образ жизни.

* X.Кельман. "Травматический синдром" (Harold Kelman. "The Traumatic Syndrome". American Journal of Psychoanalysis. Vol. VI, 1946).

Потребность в мстительном торжестве – обычная составляющая погони за славой. Нам интересно поэтому не само существование этой потребности, а ее всепоглощающая сила. Как может идея торжества над другими захватить такую власть над человеком, что он проводит всю свою жизнь под ее пятой? Конечно, она должна питаться из могучих источников. Но одно только знание о них еще не освещает достаточно их страшную власть. Чтобы приблизиться к более полному пониманию, мы должны взглянуть на проблему еще с одной стороны. Даже если чья-то потребность в мести и торжестве очень остра, ее обычно сдерживают три фактора: любовь, страх и осторожность (самосохранение). Только если эти силы не действуют (временно или постоянно), мстительность может захватить личность в целом (и стать тем самым объединяющей силой, как у Медеи) и повлечь ее к мести и торжеству. В обсуждаемой нами фигуре сочетаются оба процесса (могущественный порыв и недостаточность задержек), отвечающие за размах мстительности. Великие писатели интуитивно улавливали такое сочетание и представили нам его в более впечатляющей форме, чем может на то надеяться психиатр. Это, например, капитан Ахаб в "Моби Дике", Хитклиф в "Грозовом перевале", Жюльен в "Красном и черном".

Мы начнем с описания проявлений мстительности в человеческих отношениях. Настоятельная потребность торжествовать над другими делает этот подтип чрезвычайно соревновательным. Фактически он не может вытерпеть, чтобы кто-то знал или достиг больше него, имел бы большую власть, и любым путем подвергает сомнению чужое превосходство. Мстительность толкает его стащить соперника с пьедестала или унизить. Даже если он подчиняется ему ради карьеры, он вынашивает планы окончательного торжества. Не связанный необходимостью лояльности, он легко может стать вероломным. Чего ему реально удается достичь своим, нередко неустанным трудом, зависит от его дарований. Но при всех своих планах и интригах он часто не достигает ничего стоящего, не только в силу своей непродуктивности, но и потому, что он слишком саморазрушителен, как мы это сейчас увидим.

Наиболее очевидные проявления его мстительности – приступы дикой ярости. Эти взрывы мстительного бешенства могут быть так ужасны, что пугают его самого – как бы не натворить чего-нибудь непоправимого, когда отказывают тормоза. Например, пациенты действительно могут бояться убить кого-нибудь, находясь под воздействием алкоголя – т.е. когда не действует их обычный самоконтроль. Порыв отомстить может быть достаточно силен, чтобы смести осторожную расчетливость, обычно управляющую их поведением. Охваченные мстительным гневом, они на самом деле могут подвергнуть опасности свою жизнь, безопасность, работу, положение в обществе. Примером из художественной литературы может служить поступок Жюльена из романа Стендаля "Красное и черное": он стреляет в мадам де Реналь, прочтя порочащее его письмо. Позже мы поймем это безрассудство отчаяния.

Но еще важнее, чем эти, в конце концов, редкие, вспышки мстительной страсти, постоянная мстительность, пронизывающая установку этого типа лиц по отношению к людям. Они убеждены, что каждый в глубине злонамерен и нечестен, что дружеские жесты это притворство, и единственно мудро – относиться к каждому, как к мошеннику, пока он не докажет свою честность. Но и полученные доказательства оставляют полный простор для подозрений при малейшем поводе. В своем поведении он открыто высокомерен с людьми, часто груб и оскорбляет окружающих, хотя иногда все это прикрыто тонким налетом цивилизованной вежливости. Но тонко или грубо, понимая или не понимая этого, он унижает окружающих и эксплуатирует их. Он может пользоваться женщинами для удовлетворения своих половых потребностей с полным пренебрежением к их чувствам. С эгоцентричностью, кажущейся "наивной", он и всех людей использует для своих нужд до предела. Он часто заводит и поддерживает знакомства исключительно на основе их пригодности для удовлетворения его потребности в торжестве: этот человек послужит ступенью в его карьере, ту влиятельную даму можно завоевать и подчинить, а последователи будут слепо почитать его и увеличат его власть.

Он блестящий мастер фрустраций – малых и больших надежд людей, их потребности во внимании, спокойствии, времени, обществе, радостях.* Когда другие начинают возражать против такого обращения, он скажет, что это их невротическая чувствительность вызывает у них такую реакцию.

* Большинство проявлений мстительности было описано другими авторами и мною тоже как садистские склонности. Термин "садистский" подчеркивает удовлетворение, которое приносит способность заставить другого страдать от боли или унижения. Удовлетворение – возбуждение, нервная дрожь, ликование – без сомнения может присутствовать в сексуальных и несексуальных ситуациях, и для них данный термин кажется достаточно хорошо передающим их смысл. Мое предложение заменить термин "садистский" в его общем употреблении на "мстительный" основано на том, что во всех так называемых садистских склонностях потребность отомстить является решающей мотивирующей силой. См. К.Хорни. "Наши внутренние конфликты". Глава 12: "Садистские склонности".

Когда эти склонности обозначаются достаточно ясно во время анализа, он может отнестись к ним, как к законному оружию в борьбе всех против всех. Он был бы дураком, если бы не был настороже, не направлял бы свои силы на оборону. Он должен быть всегда готов дать сдачи. Он должен всегда и при всех условиях быть непобедимым хозяином положения.

Самое важное выражение его мстительности – это особый род требований, предъявляемых им, и способы, которыми он их отстаивает. Он может не быть открыто требовательным и может даже совсем не осознавать того, что имеет или предъявляет некие требования, но фактически считает, что у него есть право на безоговорочное уважение к его невротическим потребностям и позволение на полнейшее неуважение к потребностям и желаниям других. Он, например, считает себя вправе ничем не стесняясь, высказывать нелестные и критические замечания, но в равной степени считает своим правом никогда не подвергаться никакой критике. Он вправе решать, как часто или как редко ему видеться с приятелем и как проводить это время. Но никто не вправе выражать свои пожелания или возражения на этот счет.

Каковы бы ни были причины этих внутренних требований, они со всей определенностью отражают высокомерное пренебрежение к другим. Когда они не выполняются, это вызывает всю гамму мстительных карательных настроений: раздражение, угрюмость, желание дать другим почувствовать свою вину, открытый взрыв ярости. Отчасти – это ответ его воображения на ощущение фрустрации. Но несдержанные выражения чувств также служат ему средством утвердить свои требования, запугав других до робких, заискивающих потаканий. В противном случае, когда он не настаивает на своих "правах" или не карает, он приходит в ярость на самого себя и клянет себя за то, что "размяк". Когда во время анализа он жалуется на свои запреты и "уступчивость", он отчасти имеет в виду передать, не осознавая этого, свою неудовлетворенность несовершенством этих техник. И их улучшение – одна из тех вещей, которых он тайно ждет от анализа. Другими словами, он не хочет преодолеть свою враждебность, а, скорее, хочет стать менее заторможенным или более искусным в ее выражении. Тогда он исполнился бы благоговейного трепета перед аналитиком, предвкушая, как все бросятся выполнять его требования. Оба эти фактора выдают ему определенную награду за неудовлетворенность. И он поистине хронически неудовлетворен и недоволен. У него, по его представлениям, есть причины быть недовольным, и конечно же есть определенный интерес дать почувствовать свое недовольство – и все это, включая сам факт его недовольства, может быть бессознательным.

Отчасти он оправдывает свои требования своими выдающимися качествами: по его мнению, он обладает необыкновенными знаниями, "мудростью", предвидением. Более специфично то, что его требования – это иски о возмещении причиненного ущерба. Чтобы укрепить почву для своих требований, он должен дорожить обидами, лелеять их, свежие и давние. Он, бывает, сравнивает себя со слоном, который ничего никогда не забывает. Он не понимает своей жизненной заинтересованности – не забывать обид, поскольку это воображаемые счета, которые он когда-нибудь предъявит миру. Как потребность в оправдании своих требований, так и реакция на их фрустрацию замыкают порочный круг, постоянно давая пищу его мстительности.

Такая всеохватывающая мстительность естественно проникает и в аналитические отношения и проявляется в них многими путями. Это одна из составляющих так называемой негативной терапевтической реакции,* под которой мы понимаем резкое ухудшение состояния сразу вслед за конструктивным шагом вперед. Любой шаг к людям или к жизни в целом подверг бы фактически риску его требования и все, что приносит с собой его мстительность. Пока все это ему субъективно необходимо, он будет защищать это во время анализа. Только малая часть этих защит открытая и непосредственная. Когда это так, пациент может откровенно заявить, что определенно не намерен отказываться от своей мстительности. "Этого вам у меня не отнять; вы хотели бы сделать из меня ханжу; это меня возбуждает, я чувствую себя живым; это придает мне сил" и т.п. Но большая часть защит замаскирована тонкостями и околичностями. Величайшую клиническую важность поэтому имеет для аналитика знание форм, которые они могут принимать, потому что они могут не только задержать аналитический процесс, но и полностью разрушить его.

* З.Фрейд. "Я и Оно". 1923. К.Хорни. "Проблема негативной терапевтической реакции" ("The Problem of the Negative Therapeutic Reaction". Psychoanalytic Quarterly. 1936). M.Айвимен. "Негативная терапевтическая реакция" ("The Negative Therapeutic Reaction". American Journal of Psychoanalysis. vol. VIII, 1948).

Это может произойти, в основном, двумя путями. Защиты пациента могут сильно влиять на аналитические отношения, если не управлять ими. Победа над аналитиком тогда кажется ему важнее прогресса в лечении.

И (что менее хорошо известно) защиты могут определять, какие проблемы пациент будет заинтересован затронуть. Говоря опять о крайних случаях, он заинтересован во всем, что может, в конце концов, способствовать большему и лучшему отмщению – отмщению, которое одновременно было бы действенным, обошлось бы без последствий для него и было бы совершено им с полнейшим самообладанием и миром в душе. Этот процесс отбора идет не от сознательных рассуждений, а от интуитивного ощущения направления, действующего с безошибочной точностью. Он, например, горячо заинтересован отделаться от склонности к уступчивости или от чувства, что у него нет прав. Он заинтересован отделаться от ненависти к себе, потому что она ослабляет его в его сражении против всего света. С другой стороны, он не заинтересован в уменьшении своих высокомерных требований или чувства оскорбленности. Он может держаться за свое вынесение вовне с упорством, даже забавным. На самом деле, он может совершенно не желать анализировать свои отношения с другими, подчеркивая тот факт, что все, чего он хочет – так это чтобы его уважали и не беспокоили. От такого анализа не трудно прийти в замешательство аналитику, пока он не уловит грозную логику процесса отбора.

Каковы же источники подобной мстительности, и откуда у нее такая сила? Как и всякое невротическое развитие, она тоже идет из детства – такого, в котором были особенно скверные человеческие отношения и мало, а то и вовсе никаких, спасительных обстоятельств. Откровенная жестокость, унижения, высмеивание, пренебрежение, вопиющее лицемерие – все это обрушилось на чувствительного ребенка. Люди, проведшие годы в концлагерях, рассказывают нам, что они смогли выжить, только задушив свою мягкость, включая сострадание к себе и к другим. Мне кажется, что ребенок в описанных мной условиях тоже проходит через процесс ожесточения ради выживания. Он может делать трогательные и безуспешные попытки завоевать сочувствие, интерес или привязанность, но в конце концов отказывается от потребности в нежности. Он постепенно "решает", что искренняя любовь не только недостижима для него, но и вовсе не существует. Кончается тем, что он больше не желает ее и скорее боится. Однако это шаг с тяжелыми последствиями, поскольку потребность в привязанности, в человеческом тепле и близости – могущественный побудитель для развития качеств, которые делают нас милыми и приятными. Чувство, что тебя любят – и даже более – что тебя можно любить, возможно, одна из величайших ценностей в жизни. И напротив, как мы обсудим в последующих главах, чувство, что тебя нельзя полюбить, может быть источником глубокого страдания. Мстительный человек пытается разделаться с этим страданием простым и радикальным способом: он убеждает себя, что он просто не создан для любви и нечего из-за этого волноваться. Поэтому он больше не стремится понравиться, но дает полную волю, по крайней мере, в мыслях, обильному потоку горькой обиды.

Здесь лежит начало того, что мы позже увидим в полностью сложившейся картине: выражения мстительности могут сдерживаться из соображений осторожности или выгоды, им не противостоят чувства жалости, нежности или благодарности. Чтобы понять, почему процесс разрушения позитивных чувств продолжается и после, когда человеку, может уже захотеться дружбы или любви, мы должны взглянуть на второе его средство выживания – его воображение и его представления о будущем. Он бесконечно лучше "их" и всегда будет лучше. Он станет великим, и им будет стыдно. Он им покажет, как они его не ценили и гадили ему. Он станет героем (в случае Жюльена – Наполеоном), Немезидой, вождем, ученым и достигнет бессмертной славы. Подогреваемые понятной потребностью в мести, реванше, триумфе – это не праздные фантазии. Они определяют ход его жизни. Волоча себя от победы к победе в малом и большом, он живет ради "дня расплаты".

Потребность в торжестве и потребность отрицать добрые чувства, обе проистекающие из несчастливого детства, таким образом, с самого начала тесно увязаны друг с другом. И связь их сохраняется, потому что они усиливают друг друга. Ожесточение чувств, первоначально необходимое для выживания, способствует беспрепятственному росту влечения к триумфальной власти над жизнью. Но в конечном счете это влечение, с сопровождающей его ненасытной гордостью, становится чудовищем, более и более поглощающим все чувства. Любовь, сострадание, заботливость – все человеческие узы – кажутся уздой на пути к грешной славе. Он должен оставаться равнодушным и отстраненным.

Рисуя нам Саймона Фенимора,* Соммерсет Моэм показал такое преднамеренное сокрушение человеческих стремлений как сознательный процесс. Саймон принуждает себя отвергнуть и растоптать любовь, дружбу и все, что может сделать жизнь радостной, ради того, чтобы возглавить "правосудие" в тоталитарном государстве. Ничто человеческое, шевелящееся в нем или других, не должно трогать его. Он жертвует своим подлинным я ради мстительного торжества. Это точный взгляд художника на то, что происходит, постепенно и бессознательно, в высокомерно-мстительном типе человека. Признание любой человеческой потребности становится знаком презренной слабости. Когда после большой аналитической работы чувства все-таки пробиваются, они вызывают у него страх и отвращение. Он считает, что "размяк", и либо усиливает свою угрюмую садистскую установку, либо набрасывается на себя в остром суицидном порыве.

* Соммерсет Моэм. "Рождественские праздники", 1939.

До сих пор мы в основном следили за развитием его человеческих отношений. И большая часть его мстительности и холодности стала нам, тем самым, понятна. Но у нас все еще остаются открытыми многие вопросы – вопросы: о субъективной ценности и интенсивности его мстительности, о беспощадности его требований и т.п. Мы лучше поймем все это, если сейчас сфокусируемся на внутрипсихических факторах и рассмотрим их влияние на межличностные.

И здесь основная мотивирующая сила – это его потребность в отмщении. Чувствуя себя парией, он должен доказать свою ценность себе самому. И он может доказать ее так, чтобы удовлетворить себя, только приписав себе необычайные свойства, особенности которых определены особенностями его потребностей. Для личности столь изолированной и враждебной важно не нуждаться в других. Следовательно, он взращивает в себе подчеркнутую гордость своей бoгоподобной самодостаточностью. Он становится слишком горд, чтобы просить о чем-то, и принять с благодарностью тоже ничего не может. Быть принимающей стороной слишком унизительно для него и отбивает любое чувство благодарности. Удушив добрые чувства, для власти над жизнью он может опираться только на интеллект. Следовательно, его гордость своими интеллектуальными силами достигает необычайных размеров: он гордится бдительностью, способностью перехитрить всех и каждого, предвидением, умением составить план. Более того, жизнь с самого начала была для него беспощадной борьбой всех против всех. Следовательно, иметь неодолимую силу и быть невосприимчивым должно казаться ему не только желанным, но обязательным. Действительно, по мере того как его гордость становится всепоглощающей, его уязвимость тоже принимает невыносимые размеры. Но он никогда не позволяет себе чувствовать себя задетым, поскольку его гордость запрещает это. Таким образом, ожесточение, первоначально необходимое для защиты реальных чувств, теперь должно набрать сил для защиты его гордости. Его гордость теперь в том, чтобы быть выше обид и страданий. Ничто и никто, от комаров и несчастных случаев до людей не может причинить ему боль. Но это средство палка о двух концах. То, что на сознательном уровне он не чувствует себя задетым, позволяет ему жить без постоянной острой боли. Но, спрашивается, может ли снижение осознанности обид приглушить мстительные импульсы, другими словами, не становится ли он более жестоким, более деструктивным без малейшего понятия о том? Определенно, налицо уменьшение осознания мстительности как таковой. По его мнению, она превратилась в праведный гнев на причиненное зло и в право наказывать злодея. Если, однако, обида проникает через защитный слой "неуязвимости", боль становится нестерпимой. К боли от раны, нанесенной его гордости (например, недостатком признания), добавляется страдание от унизительного удара: он "позволил" чему-то или кому-то задеть его. Такая ситуация может спровоцировать эмоциональный кризис у доселе стоической личности.

Близкой родней его вере в свою невосприимчивость или неуязвимость и гордости ею является (и на самом деле дополняет ее) его вера в свою неприкосновенность и ненаказуемость. Эта вера, всецело бессознательная, является результатом требования, чтобы он имел право делать с другими все, что ему заблагорассудится, и никто бы не возражал против этого и не пытался отплатить ему. Другими словами, никто не тронет меня безнаказанно, но я имею право безнаказанно трогать кого угодно. Чтобы понять необходимость этого требования, мы должны вновь обратиться к его установкам по отношению к людям. Мы видели, что он легко оскорбляет людей своей воинствующей правотой, присваивая себе право карать их, и довольно открыто пользуясь ими для своих нужд. Но он и близко не подходит к выражению всей враждебности, которую чувствует; фактически он сильно приглушает ее звучание. Как описывает Стендаль в "Красном и черном", Жюльен, пока его не увлек за собой неуправляемый порыв мстительной ярости, даже слишком держал себя в руках, был сдержан и бдителен. У нас создается поэтому любопытное впечатление, что личность такою типа сразу и дерзка и сдержана в отношениях с людьми. И это впечатление – отражение действующих в нем сил. Он действительно должен поддерживать точный баланс между тем, чтобы другие ощутили его праведный гнев, и тем, чтобы сдерживать его. Его влечет выразить свои гнев не столько сила его страсти мстить, сколько потребность запугать других и держать их в страхе перед его железным кулаком. Это, в свою очередь, совершенно необходимо, поскольку он не видит возможности прийти к дружескому согласию с другими, поскольку это – его средство утверждения своих требований и (в более общем плане) поскольку в войне всех против всех наступление – лучший вид защиты.

С другой стороны, необходимость приглушить свои агрессивные импульсы вызвана страхом. Хотя он слишком высокомерен, чтобы признаться себе, что кто-то может напугать его или даже как-то затронуть, на самом деле он боится людей. Для этого страха есть много причин. Он боится, что другие могут отомстить ему за оскорбления, которые он им нанес. Он боится, что они нарушат его планы на их счет, если он "зайдет слишком далеко". Он боится их, потому что на самом деле они способны задеть его гордость. И он боится их, потому что ради оправдания своей собственной враждебности он должен мысленно преувеличивать враждебность других. Однако отрицать эти страхи перед собой еще не достаточно, чтобы изгнать их; ему нужны более сильные средства успокоения. Он не может справиться со своим страхом, не выражая своей мстительной враждебности, и он должен выразить ее, не осознавая при этом своего страха. Требование неприкосновенности, превращаясь в иллюзорное убеждение в своей неприкосновенности, по-видимому, решает эту дилемму.

И последний вид гордости, который следует здесь упомянуть, это его гордость своей честностью, прямотой и справедливостью. Излишне говорить, что он не честен, не прям и не справедлив и, возможно, не способен к этому. Напротив, если кто-то и решился (бессознательно) прокладывать путь в жизни с полным пренебрежением к правде, так это он. Но мы можем понять его веру в то, что он обладает этими качествами в высочайшей степени, если примем во внимание его предрассуждения. Дать сдачи или, предпочтительнее, ударить первым, кажется ему (логично!) необходимым оружием против лживого и враждебного мира, окружающего его. Это не что иное, как разумный, законный личный интерес. Точно так же, отсутствие сомнений в праведности своих требовании, гнева и его выражений должно казаться ему всецело оправданным и "честным".

Большой вклад в его убеждение, что он сугубо честный человек, вносит еще одно обстоятельство, о котором важно здесь упомянуть по другим причинам. Он видит вокруг себя много уступчивых людей, которые претендуют на то, что они – более любящие, жалостливые, щедрые, чем это есть на самом деле. И в этом отношении он действительно честнее их. Он и не претендует на дружелюбие, фактически, он презирает его. Если бы он оставался на уровне "По крайней мере, я не притворяюсь", под ногами у него была бы надежная почва. Но его потребность оправдать свою холодность вынуждает его сделать следующий шаг. Он склонен отрицать, что желание быть полезным, оказывать дружескую помощь – хоть сколько-нибудь искреннее желание. Он не спорит против того, что в принципе дружба существует, но когда депо доходит до конкретных людей, он склонен без разбору считать ее лицемерием. Этот шаг опять поднимает его над толпой. Ему начинает казаться, что он – единственный человек, стоящий выше обычного лицемерия.

Нетерпимость к претензиям на любовь имеет еще более глубокие корни, чем потребность в самооправдании. Только после значительной аналитической работы у этого подтипа, как и у всего захватнического типа, проявляются тенденции к смирению. Сделав из себя орудие достижения конечного торжества, он вынужден схоронить подобные склонности еще глубже, чем остальная часть захватнического типа. Наступает период, когда он чувствует себя последней тварью, гадкой и беспомощной, и готов слаться под ноги ради того, чтобы его любили. Мы понимаем теперь, что в других он презирал не только притворство их любви, а их уступчивость, пренебрежение к себе, беспомощную тоску по любви. Короче, он презирал в них те самые склонности к смирению, которые ненавидел и презирал в себе.

Ненависть и презрение к себе, выходящие теперь наружу, принимают устрашающие размеры. Ненависть к себе всегда жестока и беспощадна. Но ее сила или могущество зависит от двух факторов. Первый – это степень, до которой личность находится под властью своей гордости. Второй – это степень, в которой могут противостоять ненависти к себе конструктивные силы, такие как вера в позитивные жизненные ценности, наличие конструктивных жизненных целей и хотя бы немного теплых чувств, расположения к самому себе. Поскольку эти факторы неблагоприятны для агрессивно-мстительного типа, его ненависть к себе носит более злокачественный характер, чем в обычном случае. Даже вне аналитической ситуации можно наблюдать, насколько он сам для себя – беспощадный надсмотрщик с кнутом, и как он себя фрустрирует, прославляя это как аскетизм.

Такая ненависть к себе требует жестких мер самозащиты. Ее вынесение вовне представляется вопросом самосохранения в чистом виде. Как и во всех решениях о захвате, вынесение вовне здесь, в основном, активное. Он ненавидит и презирает в других все, что подавляет и ненавидит в самом себе: их непосредственность, способность радоваться жизни, их склонность упрашивать, их уступчивость, то есть – "притворство", "глупость". Он навязывает другим свои нормы и карает их, когда они в них не укладываются. То, что он фрустрирует других, отчасти является вынесением вовне его побуждений фрустрировать самого себя. Следовательно, его карательная установка по отношению к другим, которая выглядит всецело мстительной, все-таки сложное явление. Отчасти это выражение его мстительности; отчасти это вынесение вовне его презрительно-карательного отношения к себе; и, наконец, она служит средством запугать других ради утверждения своих требований. Все три источника должны быть успешно проработаны при анализе.

В его самозащите против своей ненависти к себе здесь, как и везде, бросается в глаза необходимость оградить себя от малейшего осознания того, что он – не тот, кем, согласно предписаниям его гордости, ему Надо быть. Помимо вынесения вовне, его основной защитой здесь служит броня своей правоты, столь толстая и непроницаемая, что порой делает его недоступным для доводов. Это может проявиться в споре: он, кажется, не принимает во внимание верность или неверность любых утверждений, но истолковывает их как враждебные нападки, на которые автоматически отвечает встречными нападками, – как дикобраз, если до него дотронуться. Он просто не может позволить себе рассмотреть, даже отдаленно, нечто, способное породить в нем сомнение в собственной правоте.

Третий путь, которым он защищается от осознания своих недостатков – это его требовательность к другим. Обсуждая ее, мы уже подчеркивали мстительные элементы в том, что он присваивает себе все права и отрицает их за другими. Но при всей своей мстительности он мог бы быть более разумным в том, чего требует от других, если бы не убедительная необходимость защитить себя от бешеных атак своей собственной ненависти к себе. Глядя с этой точки зрения, ею требование таково, что другие Должны вести себя так, чтобы он не испытывал никакой вины и даже никаких сомнений в себе. Если бы он мог убедить себя, что имеет право эксплуатировать или фрустрировать их, а они не должны жаловаться, критиковать и обижаться, тогда бы он мог удержаться от осознания своей склонности эксплуатировать или фрустрировать. Если у него есть право на то, чтобы от него не ждали нежности, благодарности или внимания, тогда их разочарование – их несчастье и не отражает того, что он нечестен с ними. Любое сомнение, которому он позволит появиться (нет ли каких-то недостатков в его отношении к людям, нет ли у них причин обижаться на его установки), будет подобно дыре в плотине, через которую хлынет поток презрения к себе и сметет всю его искусственную уверенность в себе.

Когда мы осознаем роль гордости и ненависти к себе у этого типа личности, у нас создается не только более точное понимание действующих в ней сил, но, возможно, меняется весь наш взгляд на нее. Пока мы в основном фокусируемся на том, как он ведет себя с людьми, мы можем описать его поведение как высокомерное, эгоцентричное, садистское, хамское – подойдет любой пришедший в голову эпитет, указывающий на враждебную агрессивность. И любой из них будет точен. Но когда мы поймем, как крепко он захвачен механизмом своей гордыни, какие усилия он должен прилагать, чтобы его не раздавила ненависть к себе, мы увидим в нем измученное существо, борющееся за выживание. И эта картина будет не менее точна, чем первая.

Что же, одна из сторон медали важнее, существеннее другой? Трудно ответить на этот вопрос и, наверное, вообще нельзя, но его внутренняя борьба – вот за что может зацепиться анализ и добраться до него в то время, когда он не хочет копаться в трудностях своих отношений с другими, и когда эти его трудности действительно далеки. Отчасти он более доступен в этом плане, потому что его отношения с людьми так бесконечно хрупки, что он очень тревожно избегает затрагивать их. Но есть и объективные причины для затрагивания в процессе лечения внутрипсихических факторов в первую очередь. Мы видели, что они многими путями вносят вклад в его внешнюю тенденцию, высокомерную мстительность. Мы фактически не можем понять объем его высокомерия, не приняв во внимание его гордости и ее уязвимости, или понять силу его мстительности, не глядя на его потребность в самозащите от ненависти к себе, и т.д. Но сделаем следующий шаг: это не только отягчающие обстоятельства; это факторы, делающие его враждебно-агрессивные склонности компульсивными. И это решающая причина того, что попытки напрямую взяться за враждебность будут (и должны быть) неэффективными – тщетными на самом деле. Пациент не заинтересован в том, чтобы увидеть ее, и еще больше в том, чтобы ее исследовать, до тех пор, пока продолжается действие данных факторов (проще говоря, пока он не может ничего с ними поделать).

Например, его потребность в мстительном торжестве несомненно относится к враждебно-агрессивной тенденции. Компульсивной ее делает потребность утвердить свои права в собственных глазах. Изначально это не невротическое желание. Он подходит издалека, начиная с общечеловеческих ценностей, с того, что должен оправдать свое существование, отстоять свои ценности. Но затем потребность восстановить гордость и защититься от тайного презрения к себе делает это желание императивным. Сходным образом, его потребность вечно быть правым и вытекающие из нее высокомерные требования, хотя и воинствующие, агрессивные, становятся компульсивными вследствие необходимости предотвратить появление любого сомне