Иштван Рат-Вег

КОМЕДИЯ КНИГИ

РАДОСТИ И ПЕЧАЛИ КНИГОТОРГОВЦА

Давно, в те времена, когда книготорговец объединял в одном лице и издателя и печатника, литературный воз приходилось ему тянуть вместе с писателем. Рядом с писателем он остался и тогда, когда отдельно появился печатник, а место на козлах занял издатель... Страшнее всех армий мира маленькие оловянные солдатики, которые, выстроившись в боевые порядки, всегда готовы к истреблению живой человеческой мысли. И тот, кому случалось с ними сталкиваться, старался, если мог, не дав им выстроиться к бою, разбить их упреждающим ударом. Цензура прежних времен мало того, что требовала присылать ей все рукописи до тиражирования, но беспощадно наказывала всех, кто пытался произвести на свет сочинение, приговоренное к смерти в материнском чреве. Однако ни предварительная цензура, ни последующая расправа должного устрашения не оказали. Нужны были дополнительные меры: держать под неусыпным надзором повивальных бабок литературы. Типографию и книжную лавку могли ставить только исключительно благонадежные лица, имеющие специальное на то разрешение. И число их строго ограничивалось. В 1585 году, кроме Лондона, Звездная палата разрешила организовать по одной типографии и книжной лавке только в Оксфорде и Кембридже, и те - только на определенных улицах. В Париже для них было указано место лишь в непосредственной близости от университета. В Лондоне книжные лавки располагались на Патерностер-Роу, которая и поныне является традиционной книжной улицей. Название свое улица получила от молитвенников, продававшихся в лавках, но, возможно, что Патерностер - образное именование читателя-покупателя, благодаря которому книготорговец мог существовать и на которого молился. Но эти мероприятия казались недостаточными. Английский указ возбранял ставить торговлю книгами в темных и глухих местах города. Печатать и торговать следовало только на глазах у всех, под надзором общественности, так сказать. Типографии и лавки время от времени тщательно обыскивали всевозможные контрольные комиссии. Тот, кто обыску противился или у кого находили запрещенную литературу, прямехонько отправлялся в тюрьму; а отсидевший срок права на книгопечатание и книготорговлю никогда уже более не получал, разве что мог, как исключение, служить рабочим, подмастерьем или помощником. В эпоху Реформации лейпцигский магистрат назначил двух советников, которые каждую неделю наносили визиты во все типографии славного немецкого города. Берлинская "Vossische Zeitung" в No 27 от 1727 года сообщает, что в Париже, ввиду невозможности прекратить публикацию запрещенных книг, несмотря на самые строгие меры, правительство объявило, что те печатники, которые донесут на своих хозяев, издающих нелегальщину, получат в награду патент и типографию

Надзор велся и за переплетчиками. Известно распоряжение цюрихского магистрата от 1698 года, которое всем переплетчикам, обнаружившим среди книг, полученных ими, подозрительную литературу, строжайше предписывает немедленно известить об этом магистрат. Верности ради делались обыски и в переплетных мастерских. Все эти драконовские меры не могли, однако, заставить печатника-книготорговца стать иудой и отойти от соратничества с писателем. И вряд ли объяснишь такую верность одной только материальной выгодой. Должны были быть, были и другие узы: книгопечатник-книготорговец разделял и идейные взгляды писателя. Расправлялись беспощадно. Лишение патента, конфискация имущества, ссылка считались наказаниями легкими. Кнут власть имущих мог стегать и больнее. Не подумайте, что кнут - метафора. В Париже провинившегося книготорговца привязывали к задку телеги и так тащили через весь город, что есть силы избивая на каждом шагу плетью. В Англии же был ему уготован позорный столб. Надо знать, как выглядел английский позорный столб тех времен. Не просто столб, как, например, в Венгрии, а нечто вроде комбинации позорного столба и колодки. На помосте в рост человека возвышалась свая, на которой крепилась колодка из двух смыкающихся встык досок. На стыке досок имелось три отверстия: одно побольше для головы и два поменьше - для рук. Осужденный клал на нижнюю доску шею и запястья рук, которые сверху, как замком, зажимались второй доской, и в таком мучительном и унизительном положении осужденному приходилось терпеть измывательства толпы. Несчастный выносил не только оскорбления, но и жестокие побои: в голову ему метили тухлыми яйцами, комками грязи и, конечно же, камнями,- жизнь его была в опасности. Судебные протоколы свидетельствуют, что в 1731, 1756, 1763 и 1786 годах немало несчастных, приговоренных к позорному столбу, пали жертвой озверевшей толпы - были убиты камнями. В 1765 году в колодку позорного столба попал лондонский книготорговец Уильяме. Но двухчасовое позорище стало для него триумфом. Толпа заклеймила приговор как несправедливый и встала на сторону приговоренного. Какие камни?! - голову и руки его та же толпа увенчала лаврами и устроила сбор средств в его пользу. Когда же два часа истекли и осужденный был освобожден из колодки, путь его к дому превратился в триумфальное шествие, в конце коего был ему передан весьма ощутимый плод людского воодушевления - пожертвованные для него двести фунтов. Но великодушие толпы подобно майскому ветерку. Позорный столб судьба уготовала и лондонскому книготорговцу по имени Бенджамин Хэррис. Сброд ротозеев, как водится, не разбираясь принялся швырять камни. И тут случилось необычайное. На помосте появилась жена осужденного и своим телом закрыла мужа. Героическая женщина приняла на себя несколько ударов. Толпа устыдилась и прекратила бесчинства. По английскому уголовному кодексу, приказные исполнители не имели права вмешиваться в дело. В приговоре не было сказано, что швыряние камней запрещено, равно как и то, что супруге осужденного нельзя заслонить собою мужа. После этого события супруги эмигрировали в Америку, где судьба вознаградила их: они нажили хорошее состояние; а когда времена изменились, они вернулись в Лондон и встречены были с почетом. В 1579 году готовилось важное событие: английская королева Елизавета собиралась замуж за католика герцога Франсуа Анжуйского, младшего брата французского короля. Английскому протестантскому общественному мнению пришелся этот матримониальный план не по вкусу. А некий Джон Стабс, адвокат, выразил свое неудовольствие и в печати, но с критикой явно переборщил. Писал, например, что брак этот будет богохульством: Дщерь Господня готовит союз с Отродьем Вельзевула! возможно ли такое?! Так свободно высказываться о матримониальных планах их величеств в те времена было нельзя. Дщерь Господня поставила перед судом и автора и книготорговца. И обоих приговорили к отсечению правой руки. За памфлет наказание поистине чудовищное! Но хоть в живых остались. Потому что порою приходилось расплачиваться и жизнью. В 1694 году неизвестно кто распространил в Париже издевательское сочинение под названием "Ombre de M. Scarron" (Тень М. Скаррона), и направлено оно было против короля. В книге имелся и рисунок: четыре женщины заковывают короля в цепи. Подпись: Лавальер, Фонтань, Монтеспан и Ментнон - т. е. четыре любовницы короля. Полиция в истерике бросилась ловить преступников. Арестовали одного помощника печатника и одного подмастерья переплетчика. Оба были подвергнуты насильственному дознанию, и так как, несмотря на пытки, имени автора они не назвали - то ли потому, что остались верны ему, то ли потому, что попросту его не знали,- обоих повесили. Двух книготорговцев приговорили к каторге. Один помощник книготорговца уже стоял на эшафоте, но высочайшим соизволением был помилован - говорят, он приходился родственником королевскому исповеднику, и тот вымолил у монарха прощение. Два подозреваемых печатника сбежали, и их заочно приговорили к вечной ссылке; третий умер в тюрьме. Во времена короля Якова II (1430- 1460) самое ужасное из всех известных наказаний за книгопечатание понес лондонский печатник по имени Троган. У несчастного обнаружили оттиски прелестных писем против короля. Его подвесили за предплечья, взрезали живот, выпустили внутренности - он еще жил, после чего отрубили голову...

МУЧЕНИК КНИГОТОРГОВЛИ

В городе Браунау, что на реке Инн в Австрии, стоит бронзовый памятник нюрнбергскому книготорговцу Иоганну Филиппу Пальму. Память об этом удивительном человеке - соперница металла, имя его навеки внесено в списки патриотов и мучеников немецкой свободы. Иоганн Филипп Пальм родился 18 декабря 1766 года в Шорндорфе (Вюртемберг) и умер (расстрелян) в Браунау на Инне 26 августа 1806 года. В 1806 году Наполеон вынудил часть Германии присоединиться к Рейнскому союзу. Власть императора и новые порядки большинство немцев приняли с летаргическим равнодушием. Но сложилась и славная когорта патриотов, которые печатным словом стремились вывести нацию из апатии. То тут, то там появлялись анонимные листовки, брошюры, звавшие к борьбе с французскими завоевателями, разоблачавшие Наполеона и его политику. Уколами этих неуловимых иголок император был раздражен необычайно. И он отдал приказ выследить авторов и примерно наказать их. И вот однажды офицеру французских частей, расквартированных в Аугсбурге, попала в руки анонимная листовка под названием "Deutschland in seiner tieffsten Erniedrigung" (Германия в ее глубочайшем унижении). Следы вели к аугсбургскому книготорговцу. Тот сознался, что получил тираж из Нюрнберга, от книготорговли Штайна. И на допрос вызвали владельца штайновской фирмы Иоганна Филиппа Пальма. Тут следы терялись. Пальм заявил, что экземпляры листовки были даны ему на хранение, автора он не знает, а назвать имя доверителя считает низостью. Военное положение в Нюрнберге было в то время уже отменено, и находившийся там французский полк полномочий на управление уже не имел. Судить Пальма мог только гражданский суд, но судить было не за что - книготорговец не совершил ничего противозаконного. Французский военачальник хорошо это понимал и потому обратился за распоряжениями в Париж. Пришел приказ: любой ценой вырвать у Пальма признание. И, попирая законы, Пальма арестовали и увезли в Браунау. Все дознания, однако, оказались напрасными. Пальм твердо стоял на своем: преступления он не совершил никакого и ни на кого показывать не будет. И вновь, меняя лошадей, помчались в Париж курьеры, и очень скоро генерал Бертье получил секретное распоряжение. Подписано 5 августа 1806 года Наполеоном собственноручно. Что оно содержало, мы услышим вместе с Пальмом. Гражданин Пальм предстал перед военным трибуналом. Еще раз допросили и сообщили, что решение о его судьбе будет вынесено завтра. Спокойствие его не покинуло, разве что он чуть-чуть волновался, надеясь, что завтра его отпустят домой. На другое утро его вновь привели в суд и огласили приговор: смертная казнь через расстрел в тот же день пополудни. Никто не хотел верить. Никто, и менее всех обвиняемый, не мог предположить, что французский военный трибунал нарушит французский гражданский кодекс, введенный самим же Наполеоном, и будет судить Пальма как военного преступника. Однако ж секретное распоряжение было подписано Наполеоном, который требовал смертной казни. Не дрогнув, выслушал Пальм решение своей судьбы и только негромко воскликнул: "Armes Deutschland! Mein unglUckliches Vaterland!" (Бедная Германия! Моя несчастная отчизна!). Известие о подлом приговоре взволновало город. Знатные дамы Браунау с детьми на руках отправились в посольство к коменданту города, чтобы молить его об отсрочке приговора, все еще думая, что произошла ошибка. Тайное распоряжение коменданту было известно, как известно и другое: кто перечит Наполеону, рискует собственной жизнью. Он отклонил прошение, разрешив только приговоренному проститься с женой. Описание этой, должно быть, душераздирающей сцены до нас не дошло. Известно лишь то, что происходило за воротами тюрьмы. В три часа пополудни Пальма вывели и посадили на телегу. На всем пути следования до места казни по обеим сторонам плотной стеной стояли французские солдаты с заряженными ружьями. Город не смел и пикнуть, лишь в гробовой тишине колыхались на окнах черные траурные занавеси. Приговоренный вел себя так же стойко, как в течение всего дела; к убийцам своим он больше не обращался, как бы подчеркивая молчанием, насколько он их презирает. Сверкающий золотом эполет, кокард и аксельбантов французский офицерский корпус, возможно, впервые почувствовал в этот час, что вся его мишура и блеск не больше чем шутовские галуны на униформе наемного лакея.

Пальму завязали глаза, и с расстояния в пятнадцать шагов раздалась команда: Пли! Надругательство над гражданским кодексом взбудоражило всю Германию. Имя Пальма произносили как имя мученика. В пользу его семьи был организован общенациональный сбор средств; в пожертвованиях приняли участие также Лондон и Санкт-Петербург. Наполеон просчитался: насилие лишь сдувает дым с огня, распаляя угли, которые тем ярче вспыхивают пламенем, пожирающим все, что способно гореть. Французская историография, занимавшаяся судьбой нюрнбергского книготорговца, цитировала Шатобриана, который говорил о драгоценном даре ненависти, который неумные государственные мужи обычно преподносят своим противникам. Памятник Пальму воздвигнут в Браунау в 1866 году по велению баварского короля Людвига. Не вредно знать и мелкие события истории. И, может статься, читателю, растроганному душещипательной трагедией плена на Святой Елене, вспомнится по ассоциации незначительная история о ничем не примечательном, вовсе не великом нюрнбергском книготорговце, и готовая уже капнуть слеза высохнет...

КНИГОТОРГОВЕЦ-БОГАЧ

Стоило ли книготорговцу хранить верность писателю? Плодотворно ли было такое обилие риска? Стоила ли овчинка выделки, попросту говоря? Никакой статистики на этот предмет не имеется. Биографические данные, которыми мы располагаем, отрывочны. Историки литературы заглядывают обычно лишь в карман писателя, забывая о тех, кто гонорары приносит. Известно только, что Плантен нажил огромное состояние, а Шарль Этьенн умер в долговой тюрьме. Известно и то, что из четырнадцати членов семьи Эльзевиров разбогатели только Бонавентура и Абрахам, потому что держали писателей на хлебе и воде. Но есть и англичанин Марри, который набивал золотом дырявые карманы авторов (Байрону он выплатил в общей сложности 20 000 фунтов. Не знаю, можно ли верить анекдоту, который приписывают Геребену Вашу: будапештские литературные кафе облетела весть о том, что один из крупнейших венгерских издателей Э. Г. умирает и уже харкает кровью. "Нашей кровью",- тихо заметил Геребен Ваш.), но несмотря на это - а, может быть, благодаря этому - разбогател. Размеры состояния веймутского книготорговца Джона Лова нам неизвестны, остались сведения лишь о размерах его тела. В молодости он учился гравированию у лондонского мастера Райленда, который прославился тем, что подделывал документы, почему и был повешен. Судьбу хозяина Лов принял настолько близко к сердцу, что в трауре исхудал до костей. Но жизнь продолжалась, и Лов уехал из Лондона в провинцию, где открыл книжную лавку. В утешительном мире книг к нему вернулся аппетит, духовная пища тянула за собой плотскую. Лов, восстановив прежний вес, продолжал полнеть и вскоре достиг 364 фунтов, в пересчете на килограммы что-то около 170. Бедный Лов: когда в возрасте 40 лет он приказал долго жить, тело его не могли вынести через дверь. Эта махина проходила только в широкое окно, откуда ее и спустили на землю с помощью лебедки и блоков на увеселение скорбящей публики. Более точны сведения о всем известном огромном состоянии венгерского книготорговца из Вены по имени Янош Тамаш Траттнер. Траттнер родился в 1717 году неподалеку от Кесега в деревне Ярманнсдорф. Типографскому делу учился в Вене, до 30 лет работал подручным, потом, набравшись духу, приобрел в кредит старую типографию. И началась головокружительная карьера Траттнера. Причина, как ни странно, была проста: типография его выпускала книги только наивысшего качества. Продукция Траттнера понравилась Марии-Терезии, и она подарила ему монопольное право на издание учебной литературы. Траттнер богател и расширял дело. В 1752 году у него уже было тридцать типографий в Вене и по одной в Пеште, Загребе, Вараждине, Триесте и Линце (пештскую типографию он подарил позднее своему крестному сыну Матяшу). Потом одну за другой построил книжные лавки в Пеште, Пожони, Шопроне, Лейпциге, Франкфурте. В 1773 году книжный Крез взялся за постройку собственной резиденции в самом сердце Вены, в Грабене, где приобрел огромный старый дом, снес его и возвел крупнейщий в Европе книжный дворец (ныне он уже не существует: в 1910 году был в свою очередь снесен в результате спекуляций домовыми участками). Trattnerhof был "городом в городе", писали хронисты старой Вены. Как видно из немецкого названия, торговля книгами велась не в простых лавках, а в пассаже. На мраморных колоннах покоился огромный свод, галереи были разделены решетчатыми дверями, шедеврами литья и ковки. Такого приюта для книг в частных руках с тех пор не бывало.

Траттнер скончался в возрасте 81 года, будучи венгерским дворянином, немецким имперским рыцарем и сказочно богатым человеком. Богатство его вошло в поговорку. Характеризуя чье-то необыкновенно большое состояние, венцы и поныне говорят: "Er hat's trattnerisch" (У него по-траттнерски (австр.-нем.)). Немногие из книготорговцев, конечно, могут достичь траттнеровского благополучия. Рачения здесь не достаточно, нужна удача. Девиз Траттнера так и звучал: "Labore et favore" (Старание и удача (лат.)). А если удача от книготорговца упрямо ускользает, то в утешение он может взять себе афоризм старого английского писателя Томаса Фуллера: "Learning hath gained most by those books by wich the printers have lost" (Наука выигрывает от тех книг, от которых проигрывает издатель (англ.)).

НАДГРОБИЕ КНИГОТОРГОВЦА

Подходит время, когда жизненный ассортимент книготорговца истощается и Смерть отказывается выдавать товар под вексель. Говорят, что Бенджамин Франклин об эпитафии на своем надгробии позаботился заранее. Вот этот столь часто цитируемый текст:

БЕНДЖАМИН ФРАНКЛИН,

ИЗДАТЕЛЬ ПОДОБНО ПЕРЕПЛЕТУ СТАРОЙ КНИГИ,

ЛИШЕННОЙ СВОЕГО СОДЕРЖАНИЯ,

ЗАГЛАВИЯ И ПОЗОЛОТЫ,

ПОКОИТСЯ ЗДЕСЬ ЕГО ТЕЛО

НА РАДОСТЬ ЧЕРВЯМ.

НО САМО ПРОИЗВЕДЕНИЕ НЕ ПРОПАЛО,

ИБО, СИЛЬНОЕ ВЕРОЙ, ОНО ВНОВЬ ВОЗРОДИТСЯ

В НОВОМ,

ЛУЧШЕМ ИЗДАНИИ,

ПРОВЕРЕННОМ И ИСПРАВЛЕННОМ

АВТОРОМ.

На надгробие Франклина этот текст не попал. На его могиле в Филадельфии, где он покоится вместе с женой, лежит простая каменная плита, и на ней всего лишь:

BENJAMIN

AND FRANKLIN DEBORAH

1790.

Шутка Франклина не оригинальна. Множество вариаций такого сравнения ходило по миру задолго до Франклина. Бостонский издатель Джон Фостер в 1661 году так увековечил память о себе на собственном надгробии:

Тело, некогда полное жизни, сброшено в корзину, как старый календарь.

Но неактуально оно только сейчас,

еще будет в нем жизнь.

Этот прах в день воскресения вновь будет издан, без опечаток и краше.

Бог, автор великий, сделает это, повелев: Imprimatur (В печать (лат.)).

Отрывок из эпитафии лондонского книготорговца Джейкоба Тонсона (умер в 1736):

Замедли шаг, взглянув на эти плиты:

Покоится здесь книжник знаменитый,

В тираж отдавший жизни сочиненье, Ты видишь пред собою оглавленье.

Хотя тираж и канул весь в могилу,

Он твердо верил: есть такая сила,

Которая родит своим дыханьем

Расширенное новое изданье.

А на могиле лондонского книгопечатника Джона Хьюма в 1829 году высекли такую надпись:

БРЕННЫЕ ОСТАНКИ ДЖОНА ХЬЮМА

ПОКОЯТСЯ ЗДЕСЬ,

ПОДОБНО СНОСИВШЕЙСЯ ЛИТЕРЕ

В ОЖИДАНИИ СРОКА,

КОГДА В ГОРНИЛЕ СТРАШНОГО СУДА

ВНОВЬ ОТОЛЬЮТ ЕЕ И ВОССТАНОВЯТ

В НАБОРНОЙ КАССЕ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ.

Чтобы не кончать за упокой, вспомним Джона Дантона, который прославился тем, что написал историю своей жизни. У него был счастливый, очень счастливый, но очень короткий брак: молодая жена его рано скончалась. Дантон недолго ходил в трауре и через полгода женился вновь. И чтобы обосновать столь скорое утешение, он пишет в своей книге: "Я поменял только лицо, женские добродетели в моем домашнем круге те же. Моя вторая жена - не что иное, как первая, но лишь в новом издании, исправленном и расширенном, и я бы сказал: заново переплетенном". Редко услышишь более откровенное мужское признание. Любитель книги ценит именно первое издание, в каком бы состоянии оно ни находилось. Но библиофильский подход в других областях его жизни, видимо, не действует.

* СЛОВАРЬ ДРАГОЦЕННОГО ЯЗЫКА И ГЕОГРАФИЯ ИЗЯЩНОСТЕЙ

Время действия - XVII столетие. Место действия - дворец маркиза де Рамбуйе. Здесь, в знаменитом голубом салоне госпожи де Рамбуйе, собирались поболтать драгоценные парижские дамы; здесь они высиживали драгоценные законы об отношениях между мужчинами и женщинами. По этим законам, женщина всегда на пьедестале, и мужчина может смотреть на нее только снизу вверх. Взгляд снизу вверх следует понимать не как непристойное запускание глаз под юбку, подобное тому, какое мы видим на картине Фрагонара "Качели", а как свободное от всех земных страстей мечтательное и набожно-очарованное созерцание высшего существа. Женщина вправе требовать от мужчины почитания, обожания и служения. В награду мужчине может быть обещана дружба и нежное отношение. Но не больше. Чистые, как ангелы, драгоценные дамы, правда, вынуждены порою этими принципами по отношению к мужчинам пренебречь, но это не значит, что обожатели драгоценных дам могут даже подумать о том, чтобы воспользоваться открывшимися при этом греховными возможностями. Необходимо, словом, удовлетворяться исключительно воздушной, бескровной и бестелесной любовной игрой.

Нежные, как лепестки роз, уста этих высших существ не могли, конечно же, раскрыться для грубой, повседневной речи. И для собственного употребления они вывели особенный язык, в котором выражения и слова, осужденные как вульгарные, были заменены на более тонкие и изящные. Скопившуюся "драгоценную" лексику издал один из посетителей салона, писатель Антуан Бодо Сомэз в "Le grand dictionnaire des Pretieuses" (Большой словарь драгоценностей), вышедшем в Париже в 1660 году. Этот странный словарь содержит в алфавитном порядке словарный набор голубого салона, который иначе, чем белибердой, не назовешь. Здравым умом трудно постичь, почему им не годилось слово "окно" и почему его надо было окрестить "дверью стены", причем слово "дверь" тоже было в свою очередь выброшено за окно, а водворен на его место "верный страж". У драгоценных дам не было ни глаз, ни ушей, ни зубов, ни рук, ни ног. Глаз как "зеркало души" еще пережил прошедшие с тех пор времена, пристроившись в языке нашей эпохи как общее место, но почему "зеркало" в свою очередь сослано и перетолковано как "советник грации", понять трудно. "Нос" фигурирует в словаре как "врата величавого", причем надо знать, что "величавый" означает "ум, мозг". "Зубы" - "меблировка уст". "Рука" - "прекрасный двигатель". Ладно. Но кому пришло в голову назвать "ноги" "милыми страдальцами"? Потому что они должны носить тело? Ведь меблировка была не только у уст, но и в салонах, и если дама уставала, она могла сесть на стул, то есть - пардон - на "приспособление для беседы". И чем она садилась? Почему эта часть тела получила название "нижнего лукавого" (le ruse inferior)? Ведь она тем и знаменита, что заявляет о себе довольно откровенно. И все-таки не совсем подходил драгоценный язык к теории платонической любви, потому что груди получили название "подушечки любви". А, может, они только ими и были? Значительно понятнее вздох замужней женщины в начале беременности: "Чувствую стук дозволенной любви" (но при этом почему стук в начале беременности?). Метафорический перенос приводит на память слово "дверь", а выражение "стучать в дверь", кстати говоря, очень грубое. Правильнее: "заставить говорить немого".

Но хватит критиканствовать. Последуем-ка лучше за словарем Бодо Сомэза без всяких комментариев:

Ночь - богиня теней.

Луна - факел ночи.

Звезды - родители удачи и склонностей.

Свеча - восполнение дня, горение.

Бумага - немой толкователь сердец.

Книги - немые мастера.

Книготорговля - усыпальница живых и мертвых.

Поэт - младенец, кормящийся грудью муз.

Романы - приятная ложь, глупость мудрецов.

Пьеса - глашатай грехов и добродетелей.

Музыка - рай слуха.

Эхо - невидимый собеседник.

Слезы - дочери боли.

Врач - внебрачный сын Гиппократа (I).

Словарь служит вместе с тем и кладезем образцов драгоценной беседы. Несколько примеров будет достаточно, а то читателем овладеет "великий пост развлечения", т. е. скука.

Я очень люблю остроумных людей: К остроумным людям испытываю страстную нежность.

Вы говорите очень длинно: Кажется, что во время беседы вы только и делаете, что

роняете капельки мыслей.

Эти слова очень грубы: Чувствительный слух страдает при звуке этих слов.

Эта мадемуазель очень остроумна: Эта мадемуазель не что иное, как экстракт

человеческого духа.

От этой мадемуазели можно добиться, чего хочешь: У этой мадемуазели приятные

добродетели.

Мадемуазель начинает стареть: Снег лица мадемуазели начинает таять.

Ваша собака здесь нагадила: Ваша собака вела себя преувеличенно.

Покончим с драгоценным языком и перейдем к географии драгоценностей.

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО СТРАНЕ ЛЮБВИ

Им была знаменитая Carte du Tendre, или Карта Страны Нежности, приложенная к роману мадемуазель Скюдери "Клелия. Римская история". Согласно драгоценной Скюдери, нежность проистекает из трех различных причин, а именно: склонности, почитания, признательности. В стране имеется, соответственно, три города Нежности, которые расположены на берегах трех различных рек и название которых уточняется по названиям этих рек (как есть, например, Франкфурт-на-Майне и Франкфурт-на-Одере): Нежность-на-Склонности, Нежность-на-Почитании и Нежностъ-на-Признательности ("Tendre-sur-Inclination, Tendre-sur-Estime, Tendre-sur-Reconnaissance). Первая станция на границах страны носит название Новой Дружбы. Отсюда туристы направляются в три больших города, в зависимости от характера своей новой дружбы. Тот, кто стремится к цели по реке Почитания, встретит на ее берегах множество городов, в которых ему нужно будет отдохнуть, потому что путь очень долгий. Первым городом будет Остроумие, потому как надо знать, что путь к сердцам драгоценных ведет через голову. Затем путник проследует мимо сел, расположенных несколько в стороне от реки, а именно:

Изящное Стихотворение, Записка и Любовное Письмо,- потому что, как известно, это и есть первые этапы интимного сближения. Продолжая свое речное путешествие, турист сможет посетить вполне серьезные и порядочные города, такие, как Откровенность, Великодушие, Праведность, Щедрость (!), Уважение, Обязательность, Доброта. Обойдя все эти места, путник причалит в порту Нежности-на-Почитании, где его с любовью встретит население города. Во многих местах придется выйти на берег и отдохнуть, конечно же, и туристу, стремящемуся в Нежность-на-Признательности. По пути можно будет посетить города Услужливость, Покорность, Душенька-Дружочек, Внимательность, Усердие. Затем последует ряд небольших городков, название которых объясняет, почему они маленькие: Большие услуги. Ведь на дела, обозначенные этим словом, способны очень мало мужчин, и в этих городах они почти не бывают; именно из-за недостатка туристов не развились эти городки. Но стойкий путешественник уже недалек от цели; некоторое время он проведет в гостиницах Уступчивости и Постоянства, и после долгого и утомительного пути блеснут перед ним золоченые купола Нежности-на-Признателъкости. После всего этого любопытство туриста-карточея достигает высшей точки, и он ждет не дождется знакомства с городами, расположенными по берегам реки Склонность, ибо в них наверняка сосредоточены самые интересные достопримечательности. Но, увы, его постигнет разочарование. По берегам до самого конца нет ни одного города. Почему? Потому что течение реки настолько быстрое, что у путника не будет необходимости в отдыхе, река сама влечет корабль, который прибывает в Нежностъ-на-Склонности в два счета. Но этими тщательно разработанными туристическими маршрутами находчивость мадемуазель де Скюдери не исчерпывается. Во все три города можно попасть и по суше, также посетив все упомянутые города и села. Но для этого надо хорошо знать дорогу, потому что указателей нигде нет. И турист может легко заблудиться. После города Новая Дружба пути расходятся во многих направлениях. Если путешественник, не зная местности, вместо дороги к Остроумию повернет вправо, то, к великому своему разочарованию, попадет в пустой и холодный город Пренебрежение, и напрасно он будет пытаться выбраться оттуда, отныне он будет натыкаться только на места с дурной славой. Бездомный, напрасно он будет искать отдохновения в гостиницах Неустойчивости, его он не найдет, ибо таково название города. Если же, устав от неприятных дорожных приключений, он захочет развлечься в следующем городе, это ему не удастся, потому что зовется тот город Тепловатость. Зато уж достаточно волнений придется ему испытать, попав к легкомысленным жителям Ветрености. Бежав оттуда, измученный путешественник прямиком прибудет в Забвение с его непроизносимыми улицами, и дух в путешественнике держится одной лишь надеждой, что, по его расчетам, дорога подходит к концу, что Нежностъ-на-Почитании должна быть недалеко. Дорога действительно кончается, но никакого города там нет, а одна лишь недвижная, заросшая и зловонная вода - озеро Равнодушия. Так же худо придется и тому путешественнику, который отклонится от правильного пути влево. Заблудившись, он попадет в Болтливость. Положение его, правда, еще не опасное, в худшем случае его замучают сплетнями. Но дальше - дальше последуют мрачные с дурной репутацией города: Вероломство, Спесь, Клевета, Злость. Преодолев их, он, бездомный, понадеется, что уж в конце-то Нежность-на-Признательности должен быть обязательно. Дорога в самом деле кончается, и путник попадает на берег бескрайнего моря, закипающего черной волной. Это море Ненависти, которое вечно сотрясают ураганы и штормы, не пересек его еще ни один корабль - вон, весь берег в обломках... В какие же края и города мы попадем, если из Нежности-на-Склонности захотим проследовать дальше по реке Склонности? - вот вопрос, на который непременно пожелает получить ответ карточей, узнавший все вышеизложенное. Стоит ли туда ехать? Бюро путешествий мадемуазель Скюдери ответит решительным нет. Более того - предостережет от этого рискованного предприятия с неопределенным финалом. Река Склонность впадает в огромный океан, имя которому Опасность. Океан этот не настолько бурен, как море Ненависти, опасность подстерегает путешественника не столько на воде, сколько на другом берегу океана. Потому что тот, кому удастся этот океан переплыть, попадет в Неизвестную местность, о которой жителям страны Нежности не известно ничего. Дерзкого путешественника стерегут там неопределенные и непредвидимые страхи и ужасы. На этом знаменитая карта кончается. То, что драгоценные дамы настолько несведущи в географии Неизвестной местности, в которой имеются, возможно, и огнедышащие вулканы, полыхающие пламенем чувственности и изрыгающие лаву сладострастья, похвалы, конечно, заслуживает. Но большинство великосветских дам Парижа оказались на самом деле очень даже сведущими во всех картографических подробностях Неизвестной местности. Откуда это известно? Примерно в то же самое время, о котором идет речь, с треском провалился Фуке, министр финансов, взяточник, казнокрад и расточитель государственных денег на личные нужды. Когда опечатывали его имущество, обнаружили, что ящики его письменного стола набиты любовными письмами, которые были еще теплы от интимных признаний придворных дам. То было бы еще не беда, но нашлись собственноручные записи Фуке, содержавшие не только имена прекрасных корреспонденток, но и, в духе педантичного финансиста, в список было занесено, какая дама, когда и сколько золотых ливров получила в награду...

КАРТА ИМПЕРИИ ЛЮБВИ

Сон на языке драгоценных обозначался как "оракул богов". Тогда еще верили, что посредством сна высшие силы сообщают своим избранникам тайны грядущего. Но ни греческие, ни римские, ни прочих национальностей боги даже во сне не смогли бы нагадать мадемуазель де Скюдери, что через сто с небольшим лет идея Carte du Tendre воспрянет к новой жизни в другой стране. В 1777 году знаменитый лейпцигский печатник Иоханн Готтлоб Иммануэль Брайткопф издал восьмистраничную брошюрку под курьезным заглавием: "Das Reich der Liebe. Zweiter Landchartensatz-Versuch" (Империя любви. Вторая попытка наборной карты). Начну с подзаголовка, чтобы потом перейти к заглавию. В те времена по всей Европе пытались применить новый способ печати карт - набор. За решение проблемы, волновавшей воображение печатников, взялся и Брайткопф. Первой его попыткой было издание карты окрестностей Лейпцига: "Gegend urn Leipzig. Landchar-tensatz- Probe" (Окрестности Лейпцига. Проба наборной карты), 1776. "Империя любви" была второй попыткой применить ту же технику. Напечатали карту по случаю свадьбы и в течение трех дней. Брайткопф поставил перед собой цель произвести фурор среди печатников, показать свою искусность и изобретательность. Свадьба подвернулась кстати. Печаталась ли карта по заказу или Брайткопф сам предложил идею, неизвестно. Юмор немецкого любовного Путеводителя современный читатель, возможно, воспримет так же вяло, как и галантное жеманство Мадлен де Скюдери. Но вкусы вкусами, а документ курьезный. Путешествующий по Империи любви отправляется из Страны Юности (Land der Jugend), в которой блещет пышностью город Радостей, неприступным бастионом стоит на границе крепость Беззаботности, широким и стремительным потоком льется река Ненасытных Желаний и очерчивает горизонт горная гряда Предупреждений. Отсюда мы прибываем к ночи в край Идефикс (Land der fixen Ideen); его достопримечательности - город Грез, лесопарк Желаний и крепость Беспокойства. Повернув на запад, мы прибываем в страну Несчастной Любви (Land der trauernden Liebe). Неуютные места. Мрачно громоздятся скалы Беспокойства, зияют пещеры Вздохов; здесь берет начало река Слез, впадающая в море Отчаяния. Опасности подстерегают путешественника и в стране Страстей (Land der Luste). Паломника любви ожидают здесь болезни и смерть. Так что будет правильным вовремя взяться за ум и по мосту Надежды уйти в страну Счастливой Любви (Land der gliicklichen Lie-be). Глаза, уста и прочее радует там все. Главные города этой страны: Перспективы, Послушание, Истинная Любовь, Нежность и другие. Есть и Гора Согласия. К юго-западу от нее цветут Сады Наслаждений. Вся страна делится на две части рекою Восторгов Чувств; к северу от реки с распростертыми объятиями встретит паломника город Благословенного Родительства.

Остается еще Страна Холостяцкой Жизни (Land der Hagestoize), географические названия которой говорят о неприятностях и неудобствах одиночества. Отдохнуть путешественник сможет в Стране Покоя (Land der Ruhe). Столица этой страны - Дедушкин Стул - очень спокойный город; но есть, однако, и более спокойный город - Спальный Колпак. Да простит меня читатель за юмористические аллегории, в которых на самом деле и нет никакого юмора. Совершенно серьезно стоит этой странной карте поклониться: она ознаменовала собой начало новой эпохи в картотипографировании.

ГРУБИЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

* ГРУБИЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Один из наиболее популярных поэтов конца немецкого средневековья Себастьян Брант, высмеивая не в меру расплодившихся грубиянов, выдумал для них скоморошного святого - Святого Гробиана.

Другой немецкий поэт, Дедекинд, окрестил этим именем одно из своих желчных сатирических произведений в стихах, в котором учит читателей правилам нормального поведения. Едкие стихи дедекиндовского "Гробиануса" переложил на венгерский Матэ Чакторняи. Размер перевода, правда, немного хромает, но работа, безусловно, заслуживает уважения. Тем более, что в Венгрии сохранился один-единственный экземпляр этой книги, отпечатанной в Коложваре в конце XVI столетия. Стихи более чем четырехсотлетней давности советуют читателям, склонным к грубости, так вести себя в гостях за столом:

Девиз:

Насилие полезно, Вздохнет порой холоп болезный.

Из пустяковины, из слова

Умей поднять дебош толковый.

Решит с тобою кто поспорить,

Изведать злое должен горе,

Заткни ему хлебало ором,

Чтоб подавился разговором...

...А если не помогут вопли,

Чтоб утереть болвану сопли,

Хватай палаш для проясненья,

Кто здесь достоин уваженья,

И кто кого повалит на пол,

Тот и мужчина, не растяпа.

Последний стих говорит о крайнем проявлении грубости - оскорблении действием или, попросту говоря, рукоприкладстве. И последнее, оказывается, встречается не только среди малокультурного простонародья, но как к аргументу, зачастую далеко не последнему, к нему прибегают и господа. Ах, если бы они били только друг друга! Но от их кулаков страдают и им подчиненные - слуги, крестьяне и даже женщины! И автор "Гробиануса" рассказывает нам, как следует вести себя хозяину дома, который пьяным возвращается домой после ночной гулянки:

Ломись, что сил найдется, в дом,

Чтоб все ходило ходуном,

...Жену б с постели поднял страх,

Чтоб двери быстро нараспах,

И чтоб при том мила была

(Твои увидев вензеля),

А ты с порога - в морду ей,

Затем, что нет вины на ней...

Слыхал, как в людях говорят, Три вещи лупят в аккурат,

Чтоб пользу с них иметь одну:

Ослов, орехи и жену.

(Точный перевод забытой латинской пословицы: "Орешник, осел и женщина полезны, если только их бить"; речение сие, не уверен, что народное, я отыскал только в латино-венгерском собрании пословиц, опубликованном Петером Киш-Вицаи, евангелическим пастырем, на основе собрания Деция Баровия в 1713 г.)

Замечу, что благодушный автор посвятил эту книгу школярам и студентам XVI века, но "рецепты поведения", предложенные Дедекиндом, думаю, актуальны и для молодежи века XX.

"ПОНОСНОЕ ПИСЬМО"

В историю "грубиянской литературы" вносит свой вклад и летопись вооруженных потасовок и настоящих баталий. В них речь идет о сознательном, так сказать - хладнокровном грубиянстве: одна из враждующих сторон прибегает к нему, чтобы вывести противника из себя, заставить его обнажить оружие. Когда Венгрия была под турецким игом и лишь Трансильванское княжество сохраняло права самоуправляющегося протектората, между турками и венграми не раз происходили вооруженные стычки, которым зачастую предшествовал вызов одной из сторон, случалось порою, что вызов по какой-то причине оставался без ответа; задирающаяся сторона посылала тогда молчащему противнику письмо, которое в те времена называли "поносным письмом".

В 1556 году турецкий паша Мустафа чем-то оскорбил трех венгерских витязей, на всю страну славившихся своей силой и отвагой,- Ласло Дюлафи, Ференца Энинги Терека и героя среди героев Дердя Тури. И они втроем сочинили паше поносное письмо. Ференц Терек начал так:

"Письмо твое, в котором вся твоя бесчеловечность видима, мы поняли; был бы ты и всамделе головой (Голова- паша (тур.)) и кровей благородных, любящим честь и уважение, не допустил бы такого лживого, коварного негодяйства. Потому как ты и сам ведаешь, не хуже нашего, что вся твоя писанина самая доподлинная брехня, человеческое свое с помоями ты смешал и на честь нашу подло мортиры наставил. Знаешь, собака, что подлинный витязь мечом и копьем тешится в брани с врагом, но, что говорить, хил ты и немощен, потому-то и лжешь по-собачьи, предательски, подло. Мы свободный народ, сами себе господа и честь свою знаем, а ты, Мустафа, презренный холоп, и на шее твоей постромки". К намеку на постромки, т. е. на казнь через удушение шелковым шнуром, к которой по турецкому обычаю приговаривал султан своих вельмож, добавил несколько увесистых оскорблений Ласло Дюлафи, и в заключение Дердь Тури наказал Мустафе ответить не далее, как на третий день, а не то, пишет славный венгерский витязь, "всем вашим бекам, пашам и самому твоему султану разошлем мы такие письма, что от страха под матушкину юбку полезешь, да найдут и заткнут твою лживую пасть".

Поединок не состоялся. Мустафа не пошел на него. О всех трех венгерских витязях, особенно о непобедимом Дерде Тури, гремела такая слава, что паша рассудил, верно, так: если он выйдет на схватку, то для постромок не будет и места.

ГРУБОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ ВОЙНЫ

Объявление войны - самая веская форма вызова, по которому в смертельной схватке сшибаются целые народы. Обычно война объявляется на гладком языке дипломатии. Но бывали случаи, когда этот роковой документ расцвечивался грубыми оскорблениями.

Одним из грубейших за всю историю войн было объявление войны, посланное турецким султаном Махмудом (Мухамедом) IV австрийскому императору и польскому королю Собескому. Вот его текст:

"Против тебя, император, мы посылаем тринадцать царей и миллион триста тысяч витязей! Эта невиданная армия, не знающая пощады, сотрет с лица земли твою жалкую имперьишку. Повелеваем тебе ждать нас в твоем стольном граде Вене и приуготовить свою голову для отсечения. Пусть сделает то же самое и никчемный польский королишко. Будут истреблены и все твои приближенные и все неверные повсюду, где только ступит наша нога. А ваших детишек и старичков мы прежде помучаем всласть, а потом предадим без пощады позорной и жалкой смерти. Тебе же и польскому королю дадим мы пожить ровно столько, сколько нужно, чтобы вы убедились в правдивости наших посулов".

Из истории мы знаем, что император на всякий случай убрался из Вены в надежное место, а Собеский - наоборот: рвался к австрийской столице через все препоны, но не по приглашению султана, а чтобы отмести от Вены турецкую армию с ее тринадцатью царями и прочими страстями-мордастями. Это было очень грубо с его стороны, но, что поделаешь, начал не он.

И все же стиль султана Махмуда - голубиное воркованье по сравнению с тем лихим письмом, которое получил он сам от запорожских казаков в ответ на требование подчиниться его владычеству. Переписка, вошедшая во всемирную историю, протекала так:

Султан Мухамед IV - запорожским казакам, 1680

"Я, султан, сын Магомета, брат солнца и луны, внук и наместник Божий, владетель всех царств: Македонского, Вавилонского и Иерусалимского, Великого и Малого Египта; царь над всеми царями; властитель над всеми существующими; необыкновенный рыцарь, никем не победимый; хранитель неотступный гроба Иисуса Христа; попечитель Бога самого; надежда и утешение мусульман, смущение и великий защитник христиан, повелеваю вам, запорожские казаки, сдаться мне добровольно и безо всякого сопротивления, и меня вашими нападениями не заставьте беспокоить! Султан турецкий Мухамед".

Запорожские козаки - турецкому султану

"Ти, шайтан турецький, проклятого чорта брат и товариш и самого люципера секретар! Який ти в чорта лицар, коли головою ср...ю iжака не вбъсш? Чорт с...ас, а ти и твое вiйско пожирае. Не будеш ти годен синiв християньскiх пiд собою мати: твого вiйська мы не боiмось, землею и водою будем биться мы з тобою. Вавiлоньский ти кухарь, македоньский колесник, icpyсалимьский броварник, александрийский козолуп, великого i малого Египту свинар, армяньска свиня, татарьский сагайдак, камъянецький кат, подолянський злодiюка, самого гаспида внук и всього свггу i пiдсвггу блазень, а нашего бога дурень, свиняча морда, кобиляча с...ака, рiзницька собака, нехрещений лоб, мать твою чорт парив! Оттак тобi козаки вiдказали, плюгавче, невгоден еси мати вiрних християн. Числа не знаем, бо календаря не маем, мiсяць у небi, а год у книжищ, а день такий и у нас, як у вас, поцiлуй за се в г...о нас! Та й убирайся вiд нас, бо будемо лупити вас. Кошовий оттоман Iван Cipко со всiм кошом запорозьким".

Письмо взял я из книги Фритца Рекк-Маллецевена "Грубое письмо". Еще один пример из этой книги. Хассан бен Омар, старейшина одной восточно-африканской деревни, заказал партию мыла у гамбургской фирмы Беккер-Шульц и компания. По какой-то причине мыло поставлено не было, и старый Хассан послал возмущенное письмо:

"Ньямхоэ-Огого, Вост. Африка, 26 августа 1912 г. Почтенный сахиб, почему не послал ты мыло, что я заказал? Думаешь, мои деньги плохие? Так будь же ты проклят, Беккер-Шульц-и-компания, да пожрет саранча твою кукурузу! да искусают мухи-цеце твоих коров и быков!- за то, что ты не послал мне мыла.

Покорный хадим твой, Хассан бен Омар".

Какова же, спросит читатель, мораль? Чему нас учит грубиянская литература, история которой от писем, рассказов, романов, поэзии до исторических документов поистине необъятна?

А тому, что пользы от грубостей никакой нет. Тому, кто решил не принимать вызова на поединок, писать можно до скончания веков. Грубостями султана Махмуда не смогли янычары зарядить ни одной пушки и т. д., и т. д.

Веские аргументы всегда надежнее самых тяжелых грубостей.

Пример тому - богословская дискуссия между братьями Райнольдс. Иоханн был католиком, а Эдмунд протестантом. Чтобы убедить друг друга, они устроили публичную дискуссию - диспут, который показал, какой силой могут обладать спокойные, вежливые аргументы по существу: католик Иоханн перешел в протестантство, а протестант Эдмунд - в католичество.

О "ТВАРЯХ ЖЕНСКОГО ПОЛА"

* О "ТВАРЯХ ЖЕНСКОГО ПОЛА"

В предметном каталоге Венгерской Национальной библиотеки им. Сечени среди книг по антропологии я наткнулся на рубрику "Полемическая литература на тему "люди ли женщины?"" и вытащил карточку с названием венгерского сочинения на эту идиотскую тему. Полное его название:

"Доказательство того, что лица женского пола не люди. Рожденное на свет сим сочинением и здравым рассуждением. Отпечатано в году 1783-м". По внешнему виду эта тоненькая книжица кажется ярмарочным изданием, по содержанию же - типичное схоластическое крохоборство, облеченное в "народную" форму. Как попали в ярмарочную типографию эти объедки теологических диспутов XVI- XVII веков? Источник, мне кажется, я нашел. Но давайте прежде посмотрим, каким образом доказывает это "полемическое сочинение", что женщины не люди, а животные. Первое доказательство подается так:

"Не над людьми властвовать сотворил Господь человека, сказавши: владычествуй над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. И далее говорит закон здравого ума, что Женщина должна подлежать владычеству Мужчины, ибо естественное неразумие ее требует человеческого управления, подобно лошади, в сбруе нуждающейся; так что в момент сотворения Творец причислил Женщину к животным; откуда и следует, что Женщины не люди". Автор этого несколько путаного рассуждения, вероятно, хочет сказать, что женщина подчинена мужчине вследствие своей несамостоятельности, и, так как Святое Писание говорит о подчинении человеку только животных, а о женщине не говорит, то женщина попадает в собирательное понятие животных. Второе доказательство:

"Перелистав все Святое Писание, мы нигде не найдем такого места, где бы Женщина была названа человеком. Но во многих местах сказано, что назначена она человеку в помощники. Но молоток, данный кузнецу в помощь, сам разве кузнец? Перо, врученное сочинителю, само-то ведь не пишет? или ножницы, без которых не обходится портной, разве сами шьют? Так и женщина тоже помощь человеку, но сама не человек". Женщина не человек хотя бы потому, умствует автор далее, что бог создал по своему образу и подобию только мужчину. Затем автор окончательно впадает в ярмарочный тон, рассуждая о том, что в рай, обитель вечного мира и наслаждений, женщина не может попасть потому, что известна как неисправимая нарушительница мира и общественного порядка, из чего опять же следует, что она не человек. И окончательно скатывается на балаганщину, сообщая, что в женщине присутствуют почти все животные качества и по своим природным склонностям она, следовательно, стоит ближе к миру животному, чем миру человеческому: по спесивости своей она - павлин, по ворчливости - медведь, по скупости - волчица, по изворотливости - лиса, по завистливости - собака, по злости - змея, по болтливости - сорока, по формам - сирена, завлекающая мужчин на их погибель. Кто не верит, пусть почитает истории Париса и Елены, Александра Македонского и Роксаны, Самсона и Далилы и, в особенности, - историю почтенного господина Г. и трактирщицы Ф. Все эти истории наглядно показывают, что женщины не что иное, как хищницы, пожирающие людей. И чтобы еще более усластить этот немыслимый винегрет, к концу книжонки автор выводит целую галерею женщин, с которыми он как бы спорит по выставленному тезису и в этом споре попадает в яму, вырытую им самим, не сумев ответить на вопрос, заданный одной "именитой Женщиной": "Все животные любят только себе подобных, вы же, мужчины, любите только женщин: следовательно, мы такие же люди, как и вы, или - вы такие же животные, как и мы. Что вы скажете на это?" Первоисточник, из которого черпал венгерский автор, открылся в Лейпциге в конце XVI века и бил ключом двести лет кряду, пока последний порыв пыльной бури, поднятой книгой, не покрыл очередной порцией мусора макулатурный рынок Венгрии. Назывался этот первоисточник, если я не ошибся, "Dissertatio quod mulieres non sint homines" (Диссертация о том, что женщины не люди) Lipsiae, 1595. Заглавие последующих изданий звучало уже так: "Disputatio perjucunda qua Anonymus probare nititur, mulieres hominem non esse" (Отрадная диспутация, в которой Аноним стремится к доказательству того, что женщины не люди). Книга выдержала пять изданий: в 1595, 1638, 1641, 1644, 1693 годах. Была переведена и на французский. Так что и Валенс Ацидалий, в те времена довольно известный, а ныне забытый гуманист и неолатинский поэт, написал популярную книгу. Книгу, пародирующую клерикальную псевдонауку. Во второй половине XVI века социниане, привлекая Библию, доказывали, что святая троица не существует. Ацидалий нападает на них, сатирически показывая, что искажением Библии можно доказать и то, что женщины не люди. По-научному закрученным языком он ссылается на Ветхий завет, где сказано, что "сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его". Единственное число бог употребляет сознательно, потому что, если бы и Ева была человеком, то было бы сказано "людей". И дальше говорится: "...и сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему" (Бытие, 1; 18). То есть не другого человека, а орудие, инструмент, цель которого состоит исключительно в поддержании рода. Но из этого еще не следует, что бог сотворил Адама по образу своему, а Еву - по образу Адама. Потому что Адам не бог, и "соответственность Адаму" не делает Еву человеком. А то, что у женщины есть душа, еще ничего не означает, потому что душа есть и у ангелов, и у чертей, а они, как известно, не люди. И то, что женщина может говорить, тоже не делает ее человеком: говорить умела и Валаамова ослица, может разговаривать и попугай. Пример софистических умствований показывает Ацидалий и на тексте Нового завета. Цитирует послание Апостола Павла к римлянам: "Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили" (курсив библейский.- А. Н.). Значит, если бы и Ева была человеком, апостол, наверное, сказал бы, что грехопадением мы обязаны не "одному человеку", а двум! А то, что после своего воскресения Христос явился первым делом женщине, Марии Магдалине, вовсе не означает, что он зачислил ее в люди, сделал он это затем, чтобы весть о его воскресении разлетелась как можно быстрее, а женщины по своей болтливости пригодны для этого более всех. Шутливая и истинно perjucunda книжечка замахивается острым клинком сатиры на социниан, но неверным движением перерезает глотку самому автору. Нет предела человеческой ограниченности. Современники восприняли книженцию всерьез, и началась нешуточная травля бедного Ацидалия, жертвой которой он и пал в том же 1595 году, когда вышло его сочинение. Атаку на автора начал бранденбургский придворный проповедник Симон Гедикке. Он, очевидно, хотел ублажить придворных дам, выскочив на арену новоявленным Амадисом Галльским под девизом защиты женского пола. Захлебываясь от ярости, он поразил Ацидалия контрапологией "Defensio sexi muliebris contra anonymi disputationem mulieres non esse homines" (Защита женского пола против анонимной диспутации о том, что женщины якобы не люди), 1595. "Он сам, этот богохульник,- взывает Гедикке,- не принадлежит к человеческому роду, ибо зачат он в любовных объятиях Сатаны, изрыгнут во грехе, да накажет его Господь Бог и ввергнет его в несчастья! Аминь". Свой протест против книги выразила в печатном виде и профессорская корпорация университета Виттенберга, обозвав автора "грязной собакой". Вопрос о том, люди ли женщины, поднят в истории христианской теологии впервые на Маконском соборе в 585 году. В своей "Historia francorum" (История франков) - книга VIII, глава 20 - Григорий Турский пишет, что на Маконском соборе 585 года один из епископов начал дискуссию о том, можно ли применить слово homo и к женщинам, не означает ли homo только мужчину? Ему доказали, что можно, и спор прекратился. Но дискуссия по истории решения этого вопроса на Маконском соборе продолжается и поныне. И кажется, что первоисточник Ацидалия не что иное, как выход тех подпочвенных вод, которые скопились за столетия в пересудах вокруг решения Маконского собора. Вопрос старинный, и бумаги ушло на него очень много. Ацидалий лишь обобщил то, что говорилось и писалось задолго до него. Примером тому может служить венгерское стихотворение XVI века, написанное Криштофом Армбрустом, уроженцем Трансильвании. Армбруст был трансильванским немцем и писал по-немецки. Один из друзей Армбруста перевел по его просьбе это стихотворение на венгерский язык. Хозяйка дома, где он прожил в Аугсбурге несколько лет, очень плохо с ним обращалась, да к тому же, по-видимому, не любила венгров и уроженцев Венгрии. И накопившиеся эмоции Армбруст излил в длинном стихотворном сочинении, которое называется:

"Песнь о нравственном обличье злых женщин. Которую сочинил трансильванский сакс Ормпрушт Криштоф назло одной старой чертовке, и эту песнь по прошению его переложил на венгерский один из друзей". Стихотворение увидело свет за полвека до Ацидалия.

Старая чертовка поселила Армбруста в плохую комнату, которую к тому же не топила, воровала, ненавидела венгров. И в довершение всего:

Беднягу возмущает столь по-разному она,

Не чтит его венгерскою едою никогда.

Это еще можно бы простить. Но она к тому же грубо и беспощадно относилась и к собственному мужу:

Из комнаты его и днем и ночью гонит прочь,

бранью и проклятьями так сыплет, что невмочь.

Накопившееся ожесточение побудило Криштофа Армбруста излить свою горечь в стихах. В сочинении, как мы сейчас увидим, проглядывают - тоже в сатирической, и больше даже в иронической и юмористической форме - те же "аргументы", к которым прибегнул спустя пятьдесят лет Ацидалий, подав их в "научном", систематизированном виде,- те же аргументы, которые спустя двести лет в лубочно-ярмарочной упаковке возникли на венгерском книжном рынке. Известный мне немецкий текст стройнее, чем венгерский. Переводчик пренебрег рифмами, хромает и ритм, но текст, записанный в анналах венгерской литературы, ярок, свеж в своей неповторимой комичности (Армбруст сочинил к тексту и музыку, под ритм которой стихотворение и переводилось. Ноты см. в книге Габора Матраи: "Мелодии венгерских песен 16- 17 вв. на исторические, библейские и сатирические темы". Пешт, 1895. В русском переводе мы следуем тяжелому 14-сложному размеру старовенгерского оригинала и рифмовке немецкого подлинника.- Примеч. пер):

Нас первыми Господь сам, Вседержитель сотворил,

Чем наше он мужское благородство освятил.

Средь божьих ангелов мы женщин не находим,

Что значит - Господу пол женский неугоден.

Скажу я далее о благородности мужчин,

Пример тому явил Господь нам не один,

Затем, что он животных отдал подо власть мужей,

Чтоб получили имена, как нам, мужам, видней.

Явимо благородство всех мужчин и из того,

Что тварное их чистая землица вещество,

Она же злато, серебро, пшеницу нам дает,

Чем кормит, сохраняя людской обширный род.

А женщину Господь родил, известно, из ребра,

Затем, что ведал, что никчемна и пуста она,

Как кости, от которых другой полезности нет,

Как сделать из них игру, чтоб тешился белый свет.

Играющих же затянет адская коловерть:

Возникнут ссоры и ругань, драки за мнимую честь,

И явятся ярость, позор, ненависть, месть и смерть.

Ущербностью происхождения попрекали женщин постоянно и в самых различных вариантах. Якоб фон Кенигсхофен в своей эльзасской хронике ставит вопрос так: "Warumbe Frowen me claffen denne Man?" (Почему же женщины более скандальны, чем мужчины? (древне-средненемецкий)).

Как считает хронист, потому что бог создал Адама из земли ("И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни" (Бытие, 2; 7), а Еву из ребра Адама ("И создал Господь Бог из ребра, взятого у человеке, жену" (Бытие, 2; 22). Если наполнить корзину землей, звучать она не будет, но, загруженная костями, загромыхает. Происхождение из ребра окажется роковым для женского пола и в день Страшного суда:

Однако в отместку чертовке старой что мне сказать?

В день гнева господнего всяк обретет свою часть,

И женщин не станет, ибо воздается и им:

Вернут твари женского пола, что считали своим - В ту кость обратятся, из которой посеял их Бог,

В грудь мужа вернутся на место - исполнится рок.

ЛИТЕРАТУРА, СКАНДАЛИЗИРУЮЩАЯ ЖЕНЩИН

Удивляюсь, что еще никому не пришло в голову написать историю антиженской литературы. Какое бы то было, верно, удовольствие, прикрываясь благородным плащом науки, взять букетики из глупостей, неучтивостей и грубостей. Заглавие вот только не подходит: не верю я, что тьмы и тьмы пасквилей, которые пятнают женщин со времен шестой сатиры Ювенала, рождены одним лишь женоненавистничеством. Найдется не больше одного-двух писателей, которые хамили из неподдельной ненависти к женскому полу, остальные же хотели только позлить женщин, как откровенно признается Криштоф Армбруст,- то "старую чертовку", то юную кокетку. Термином "антиженская литература" не воспользовался бы я и для обозначения жанра, для него больше годится другое наименование - "литература, скандализирующая женщин". Венгерских сочинений, которые оскорбляли бы весь женский пол вообще, я не встречал. В тех, которые мне попадались, нападки всегда бывали конкретными - на жену (женщину) злую, кокетливую, модницу-тряпичницу и т. п. Но уж этих зато предостаточно. Вот, например, образчик из сочинения Яноша Кони "Всегда смеющийся Демокрит, или Не без умысла отысканные курьезные истории", изданного в Буде в 1796 году. Автор, бывший сержант, пишет о тщеславных женщинах. Отставной гусар терпеть не мог сердечных отношений, издревле сложившихся между женщиной и зеркалом. За привязанность к зеркалу девушек он только укоряет:

"И сколько таких, у которых зеркала повсюду: зеркало в комнате, зеркало в будуаре, по всем углам, на всех местах, даже в постели зеркало; и, как непредставимы лошадь без чесотки, птица без крыльев, телега без смазки, пьяница без кружки, так и они не могут без зеркала. А в наши времена они дошли до того, что вставляют зеркала в молитвенники, чтобы и в церкви ублажать себя рассматриванием своих пышных нарядов, своих волос в каленых и посыпанных мукой завитушках, заросли капусты на своих головах, нетопыриные гнезда". Под "зарослями капусты" и "нетопыриными гнездами" автор разумеет модные в эпоху рококо прически, нелепостью своей превосходящие всякую меру. На головах экзальтированных парижских дам парикмахеры-маги, вызывали к жизни целые цветники, причудливые птичьи гнезда, соломенные стога, корабли и т. п.

Пожилые же дамы, влюбленные в зеркало, удостаиваются у Яноша Кони суждения более жесткого: "Но туда же и старые хрычовки, волосы которых похожи на паклю, свалявшуюся в семидесятилетних матрасах; губы которых настолько изборождены морщинами, что напоминают землю, вспаханную под посев, а лицо - провалившийся печной под, нос - фонтанный канал, рот - проржавевшую замочную скважину в двери сарая, орган со снятыми трубками, шея - усохшую кожаную котомку, в которой дети держат по осени клей для ловли птиц. Так вот, говорю, и эти старые хрычовки, которым только бы в мусоре рыться да верхом на помеле ездить, эти развалюхи тоже не расстаются с зеркалом, и все пятнышки, бородавки на своем носу, морщинистом, словно оборки на рубашечках бараняйских молодух, пятнистом, как березовая кора, из которой цыгане делают смолу, - все это сваливают на зеркало. Они еще и брови выщипывают, эти высохшие к осени встопорщенные травянистые заросли, и опять-таки смотрятся в зеркало; вставшие утром с постели, они подобны огородным пугалам на корявых вишнях, в глазах у них ночники с полкулака, и все же они сразу бросаются к зеркалу посмотреть, помолодела ли их дряхлая кожа, и, одеваясь, они опять торчат перед зеркалом, любуются новым модным платком на своем дуплистом, коряжистом стане".

Редко встретишь порицание, написанное такой трескучей бранью; ведь я еще к тому же многое просто не смог процитировать.

И вот еще одно, уже совершенно бульварное издание конца XIX века, которое ныне является библиографической редкостью: "Истины о женщинах, их привилегии и совершенно новые их литании. Напечатано в этом году:

Ты злое пресмыкающееся

Ты отрава очага

Ты отражение бешеной желчи

Ты ядовитый дракон

Ты горькая луковица

Ты вонючая коза

Ты трескучая мельница

Ты тяжкий домашний крест

Ты расстроенный орган

Ты вместилище коварства

Ты лавка лжи

Ты мех для раздувания ссор

Ты оковы своего мужа

Ты погибель своего мужа

Ты гвоздь во гроб своего мужа

Через кротость своего мужа / Исправься

Через честность своего мужа / Исправься

Через любовь своего мужа / Исправься

Через жизнерадостность своего мужа / Исправься

Через прилежание своего мужа / Исправься

Через милости своего мужа / Исправься

Через заботливость своего мужа / Исправься

Эта литания пригодна только для недобрых женщин; добрым женщинам пусть воздается почетом и поклонением". Чтобы не сложилось у читателей превратного впечатления, надо сказать, что число книг в защиту женщины в истории книги куда больше. Каждый из книгочеев легко отыщет множество их в своей памяти. За пределами художественной литературы самой популярной апологией женщины была книга Хайнриха Корнелия Агриппы "Declamatio de nobilitate et praecellentia foemini sexus" (Возглашение благородства и превосходства женского пола), изданная в Антверпене в 1529 году. Она имела широчайшее хождение в немецких, французских, английских и прочих переводах. Великий философ-оккультист перевешивает чашу в пользу женщин и доказывает, что они отличны от мужчин и выше их. Обеляет он и праматерь Еву, указывая на ясные слова Святого Писания: когда бог объявил свой запрет на яблоки райского сада, Евы еще не существовало, а значит, он ее не касался. Книга Агриппы дошла и до Венгрии. Иштван Колоши Терек воспользовался заглавием Агриппы для своей книги стихов, вышедшей в 1655 году: "Рифмы о благородстве, достоинстве Женского пола". По тогдашнему обычаю, содержание книги заключалось в заглавии, которое продолжается так: "Тому, кому дается добрая женщина, дается и наследство, достойное вспомоществование, опора состояния и покоя. И наоборот: там, где нет заслона, там расточается наследство, и где нет Женщины, приходят Беды и Нищета". Думаю, что излишне рассказывать о содержании книги Иштвана Колоши Терека. Все ведь знают, что значит этот "заслон" в жизни мужчины и в жизни вообще, жизни как таковой.

СЛОВАРЬ ФЛЮГЕРОВ

* СЛОВАРЬ ФЛЮГЕРОВ

Телега истории порою еле тащится, а порою мчится стремглав. Во времена революций и крупных социальных переворотов она проделывает путь больший, чем обычно. Оживляется тогда и пассажирское движение: люди входят и выходят чаще и в больших количествах, чем в медленно текущие годы мира. В 1815 году на парижском книжном рынке появилась курьезная книга. Скромный автор себя не назвал, но заглавие обещало много: "Dictionnaire des girouettes" (Словарь флюгеров). Этот странный словарь в алфавитном порядке приводит имена всех тех политических деятелей, жизненный путь которых напоминает вращение флюгеров,- всех тех, кто не следовал примеру политических деятелей, писателей, художников, философов, идеологов и других, с ослиным упрямством цеплявшихся за свои устаревшие принципы и взгляды, кто, мудро приспосабливаясь к духу меняющегося времени, поворачивался всякий раз в ту сторону, куда дул ветер. Против каждого имени были нарисованы флажки - столько флажков, сколько раз данное лицо меняло свои принципы.

Больше всего флажков было у имени Фуше. Об этом абсолютном чемпионе двурушничества написано множество книг, но все эти жизнеописания можно сравнить с роскошной древесной кроной: за листьями не виден точный контур ветвления дерева. Так что было бы правильным сбросить с его биографии роскошное лиственное украшение и показать тем самым все ответвления ствола.

Против его имени в словаре стояло двенадцать флажков:

1. Воспитывался в католическом духе в ораторианской школе. За прилежание и набожность орден наградил его местом учителя математики и философии.

2. Начинается Великая французская революция. Его избирают депутатом Конвента. У Фуше складываются дружеские отношения с лидерами Жиронды.

3. Покидает умеренных и примыкает к партии Горы. Во время суда над королевской семьей голосует за смертную казнь.

4. Конвент посылает его в провинцию, где он отличается на поприще дехристианизации: закрывает церкви, конфискует золотые и серебряные предметы - пожертвования верующих. С ворот кладбищ снимает надпись: "Все мы воскреснем!" и заменяет ее другой:

"Смерть - это вечный сон".

5. Предчувствуя падение Робеспьера, быстро примыкает к Тальену.

6. Но этот маневр не помогает, Фуше арестован. Некоторое время проводит в тюрьме. Выйдя на свободу, втирается в доверие к Баррасу. Его назначают послом в Цизальпинскую республику.

7. Директория им недовольна, и Фуше отзывают в Париж. Ему вновь удается умыть руки и получить наиболее подходящий пост - пост министра полиции. Бывший член партии Горы отличается в подавлении гражданских свобод. Приобретает громадное состояние. Предвидя будущее Бонапарта, становится доверенным лицом Жозефины, в скором времени императрицы.

8. В период императорства Наполеона получает титул графа и герцога Отрантского. Узнав, что Наполеон хочет вступить во второй брак, сообщает об этом Жозефине, а императору советует развод.

9. Император, раздраженный двуличием Фуше, лишает его своей милости. Не беда. Фуше уже предвидит падение Наполеона и вступает в отношения с партией Бурбонов. Узнав, что Наполеон возвращается, покидает Париж, чтобы следить за развитием событий издали.

10. В период Ста дней вновь министр полиции при Наполеоне. Понимая, что окончательное падение императора не за горами, предает Наполеона англичанам. Это предательство было, наверное, самым блистательным творением Фуше. Узнав о предстоящем бельгийском походе, он посылает план этой кампании Веллингтону, но при этом отдает распоряжение чинить своему курьеру все возможные препятствия, чтобы он прибыл к англичанам с опозданием, тем самым обеспечивая свою безопасность на все случаи.

11. После Ватерлоо становится президентом временного правительства. Порывает с бонапартистами и ориентируется на герцога Орлеанского.

12. Убедившись, что герцог Орлеанский королем не будет, что союзники возвращают Людовика XVIII, не моргнув глазом поступает на службу к Бурбонам и вновь становится министром полиции. Якобинец, голосовавший за казнь короля,- министр королевского дома!

Так толкуются в словаре двенадцать флажков при имени Фуше. Дополню эту словарную статью событиями последующих лет. Когда был издан декрет против "царей-убийц", обрекавший их на пожизненное изгнание, не избег этой участи и Фуше. Потеряв место посланника в Дрездене, он уехал в Триест, где принял австрийское подданство. Флюгер заржавел и вращаться больше не мог. Герцог Отрантский скончался в Триесте спустя четыре года после изгнания.

"Словарь флюгеров" включает множество писателей, поэтов и ученых, которые заслужили флажки всей своей жизнью. Луи Фонтан, например, сделал блистательную карьеру. Начал поэтом, был журнальным издателем, во время Директории стал учителем в одной из средних школ Парижа и написал очень красивое сочинение об учительском призвании. Главная цель педагога, писал Фонтан, воспитать молодежь "в духе идей свободы и истинного республиканства", знамя которого несет Париж. И так далее - о тех же идеях и о том же духе. Явился Наполеон.

Фонтан был способным человеком: консул его полюбил, а император засыпал милостями. Фонтан стал профессором университета, сенатором, кавалером ордена Почетного легиона, затем - "великим магистром университета, его главой, по-нашему - ректором. 16 ноября 1809 года от имени университета он приветствовал императора большой речью. Вот отрывок из нее:

"Сир! Университет с почтением склоняется пред троном Вашего Величества, преподнося Вашему Величеству обет целого поколения, которое Ваше Величество научило любить Ваше Величество и служить Вашему Величеству. Университет, наследник древних принципов, говорит от имени столетий, заявляя, что как верный страж всегда будет бороться с вредными и новыми идеями, которые стремятся навлечь погибель на институции империи и на весь мир... Позвольте, Ваше Величество, отвлечь наш взгляд от трона, который Ваше Величество покрыло неизбывной славой, и устремить его к высочайшей колыбели, в которой отдыхает наследник величия Вашего Величества. Вместе с нами благословляет вся французская молодежь царственного ребенка, который будет повелевать нами. Мы клянемся ему в столь же безграничной преданности, которую храним к Вашему Величеству... Сейчас, когда континент обезоружен новыми победами Вашего Величества, нашего родного отца, который возвратился домой, дайте, Ваше Величество, на несколько минут отдохнуть взгляду Вашего Величества на отрадном зрелище юных талантов, подрастающих, чтобы любить Ваше Величество и служить Вашему Величеству. Сейчас, когда перед триумфаторской коляской Вашего Величества слагают свои штандарты побежденные нации, мы предлагаем Вашему Величеству мирные трофеи наук и искусств, кои всегда пребудут союзниками власти Вашего Величества и могут цвести лишь в ореоле славы Вашего Величества. И т. д.".

Наследник трона вывалился из царственной колыбели, империя потерпела крах, и в Париж вступил Людовик XVIII.

Короля приветствовала университетская делегация. С приветственной речью выступил великий магистр Фонтан. Речь эта опубликована в пятом майском номере "Journal des Debats" от 1814 года:

"Сир! Университет в глубочайшем почтении склоняется перед троном Вашего Величества и обращается к Вашему Величеству от имени отцов, которые видели на троне предков Вашего Величества и все свои надежды возлагали на царствующий дом Вашего Величества, университет говорит и от имени сынов, которые подрастают, чтобы любить Ваше Величество и служить Вашему Величеству...

Французы всех возрастов с надеждой приветствуют короля французов. Королевские добродетели, достояние Родины Вашего Величества, несомненно, заставят нас вскоре забыть те тяжкие времена, которые пережили мы в отсутствие Вашего Величества. Нравственность и религиозность Святого Людовика обеспечивают право Вашего Величества на французский трон. После стольких испытаний вновь мы можем устремить свои сердца к этим высочайшим идеям. Сир! Рассказывая молодежи о Вашем Величестве, мы тем самым возносим хвалу хранящему Францию Господу Богу за то благодеяние, которое содеял Он, вернув Ваше Величество на трон предков Вашего Величества".

Король признал, что дело воспитания молодежи в надежных руках, и великого магистра Фонтана 4 июня того же года назначил пэром Франции. Подлый словарь поставил против его имени совсем мало флажков. Политическая карьера Талейрана-дипломата достаточно известна, и останавливаться на ней я в этой книге не буду. А вот какие флаги украшают его супружескую жизнь, известно мало. В Париж прибыла некая госпожа Гран, дама с бурным восточно-индийским прошлым. Приехала она из Лондона, и полиция заподозрила ее в связях с лондонскими эмигрантами. Над госпожой Гран нависла угроза ареста. Знакомые посоветовали ей обратиться за поддержкой к Талейрану, министру иностранных дел Директории. Нельзя было терять ни минуты. Испуганная дама позвонила у дверей резиденции Талейрана поздно ночью, попросила передать, что привезла из Лондона важные данные. Данные были таковы: стройна, большие черные глаза, лилейно-белая кожа, золотистые волосы. Министр иностранных дел понял, что эти данные следует пока держать в тайне, и юная дама осталась у него. Первый флажок. Пришедший к власти Наполеон потребовал от своих приближенных честной супружеской жизни. После того, как папа освободил епископа Отенского от обета, последний вступил в гражданский брак с госпожой Гран. Второй флажок.

Между тем объявился господин Гран, ищущий свою жену. Надо было их официально развести. Мужу дали кучу денег и подыскали ему место в Южной Америке. Однако за это флажок еще не полагается. Но через некоторое время третий флажок стал реальностью. Королевство, сменившее империю, исповедовало иные принципы. Талейран, как ни крути, был все же священником, а быть женатым священнику нельзя.

Но разве это проблема? Талейран разводится, назначает бывшей жене ежегодное содержание и отправляет ее в Англию.

Помимо флажков за политическую жизнь, зерцалу дипломатов положено три флажка за жизнь брачную. Всего шестнадцать.

Можно себе представить, какую сенсацию вызвал "Словарь флюгеров". Еще бы. Почитав его, подумаешь, что вся общественная жизнь Франции поражена язвой беспринципности. Так просто оставить это было нельзя. И именитый французский ученый Бешо вызвался спасти честь общественной жизни своей родины. Он составил и издал контрсловарь: "Dictionnaire des Immo-biles" (Словарь непоколебимых). В нем рассказывается о тех патриотах, которых не заставили отступить от своих принципов никакие бури, никакие перемены. Таким был Лафайет и многие другие. Какой замечательный словарь! Одна только беда: "флюгеры" заполнили 508 страниц, а "непоколебимым" едва удалось заселить 38.

ГРАНИТНЫЙ ДНЕВНИК РЕТИФА ДЕ ЛА БРЕТОННА

* ГРАНИТНЫЙ ДНЕВНИК РЕТИФА ДЕ ЛА БРЕТОННА

25 октября 1734 года родился Ретиф де Ла Бретонн, предшественник Золя и Бальзака, дедушка реалистического романа, один из интереснейших писателей XVIII века. Много лет спустя Эдмон де Гонкур скажет: наипервейшая задача писателя - собирание человеческих документов. В произведениях Ретифа перед нами встает такое обилие человеческих документов, как мало у кого другого. Главный его труд, шестнадцатитомный роман "Господин Никола", представляет собой настолько откровенную и подробную хронику жизни, душевных переживаний, поступков одного человека, что писатель с полным правом дал ему подзаголовок:

"Le coeur humain devoile" (Сердце человеческое без прикрас (фр.))

Об этом романе Вильгельм фон Гумбольдт писал Гете, что это самая правдивая и жизненная книга из всех, какие когда-либо видели свет. Упоминает роман в письме к Гете и Шиллер: он называет его творением непревзойденной ценности. Ретиф и сам понимал огромное значение своей книги.

Правда, он не мнит себя выше Руссо, но видит свое место рядом с ним. Он пишет, что Руссо в "Исповеди" показывает во всех подробностях великого человека, тогда как он, Ретиф,- человека обыкновенного, раскрывая его действия с помощью самого беспощадного самоанализа. "Я дарю нации мой труд, который превосходит "Естественную историю" Бюффона, поучителен для современников и весьма полезен для потомков, ибо никогда уже, пожалуй, не появится больше на свете писатель такой безграничной искренности". Потомки во многом признали его правоту. Функ-Брентано в толстом труде, посвященном Ретифу, указывает сорок три исследования о писателе; его книга стала сорок четвертой. Из известных литераторов творчеством Ретифа де Ла Бретонна занимались Жерар де Нерваль, Монселе, Поль Лакруа, Ассеза, Альмера, Анрио, Гран-Картере, Коттен. Самую пространную и основательную (объемом в 32 печатных листа) монографию о нем написал немец Эуген Дюрен (псевдоним Ивана Блоха). Всех их покорила ни перед чем не останавливающаяся, ничего не приукрашивающая, не имеющая себе равной откровенность Ретифа; их влекло к нему то же волнение, которое чувствует врач, вскрывающий тело человеческое, - и которое когда-то заставляло великого Везалия похищать с виселиц трупы и затем дома, при свете лампады, исследовать тайну тайн: человека. Мы, как правило, с некоторым недоверием - хотя и не без уважения - читаем мемуары, написанные авторами по памяти в преклонном возрасте. Ретиф работал совсем не так. У него сохранялась не только вся его переписка (в том числе и собственные письма в копиях), но и дневниковые записи, которые он вел с пятнадцатилетнего возраста вплоть до сорока пяти лет. К ним относится и знаменитый дневник на камне. За парижским собором Нотр-Дам есть маленький остров Сен-Луи; оставаясь вне парижской суеты, парижского шума, он и поныне сохраняет особую атмосферу древности и покоя. Здесь всегда селились поэты, писатели. Здесь жили Готье и Бодлер. В эпоху Ретифа остров был, вероятно, еще более тихим и старомодным. Здесь он бродил по вечерам, погруженный в пережитое. Ретиф был из тех, кто живет воспоминаниями. Когда с ним что-нибудь случалось, он записывал это, а после отмечал годовщину события: записи воскрешали в душе прошлое, позволяли заново его пережить. Годовщина важна была для него не менее, чем само событие. Он часто пишет (на милой его сердцу латыни): "Hodie dico: quid anno sequent, tali die, sentiam, dicam aut again" (Сегодня я говорю: что буду я чувствовать, говорить и делать в этот самый день год спустя?). Он испытывает бесконечное наслаждение при мысли: все, что год назад в этот день было неведомым, не поддающимся предвидению будущим, сегодня превратилось в известное настоящее. Сентиментальная натура Ретифа в такие дни заставляет его - в зависимости от характера события - трепетать от счастья или, расчувствовавшись, лить слезы и страдать от душевной боли. Вдоль берега Сены на острове тянулся низенький каменный парапет, покрытый сверху каменными же плитами. На этих-то плитах и выцарапывал он - поначалу ключом, потом специально для этого подобранным стержнем - знаменательные даты своей жизни, сопровождая их кратким латинским комментарием. Конечно, экзальтированная душа его воспринимала в самых ярких красках даже такие события, которые нормальный человек посчитает ничем не замечательными. Каменные скрижали увековечивали не только начало и конец любовных его увлечений и все то, что наполняло этот период, но и дни, проведенные в веселом кругу друзей или, наоборот, омраченные перебранкой с недругами; дни, когда он начинал или заканчивал новую работу или нес ее цензору; дни, когда он просматривал корректуру или имел счастье увидеть стройные женские ножки. В течение целых семи лет, с 1789 года по 1795-й, гулял Ретиф вечерами по берегам острова Сен-Луи, занося на камень свои заметки. Слухи о его странной мании стали распространяться в литературных кругах; но над ним не смеялись, напротив, считалось честью, если он брал с собой на прогулку кого-нибудь из собратьев по перу и они вместе, просматривая его заметки, вели философские беседы. Но в один прекрасный день романтическим прогулкам, тихому празднованию годовщин и занесению на камень новых впечатлений пришел конец. Жители острова Сен-Луи мало что понимали в литературе и в тонких движениях души; они видели в Ретифе всего лишь чудака, который бродит по берегу Сены и выцарапывает на парапете непонятные слова. Ретиф был в их глазах не знаменитым писателем, а смешным уличным чудаком. Взрослые не обижали его - разве что посмеивались да пожимали плечами; ребятишки были куда более безжалостны. Окружив его, они кривлялись, хохотали, выкрикивали издевательские прозвища. "Грифон!" - кричали они ему вслед; "грифон" - это гриф, но можно понимать это слово и как "писака", "бумагомаратель". Но это бы еще ничего: маленькие варвары соскребали с камня его заметки

Уличные дети отравили вечерние прогулки и сладостные мечтания Ретифа. Он перестал приходить на остров.

Гранитный дневник мало-помалу стал исчезать. Дождь и снег стирали его с камня; плиты постепенно крошились, их заменяли новыми. В середине прошлого века почитатели Ретифа пытались отыскать его заметки, но от них и следа не осталось.

Спустя сто лет после смерти Ретифа де Ла Бретонна, в 80-х годах XIX века, при разборке архива Бастилии была обнаружена связка бумаг с трудно поддающимся прочтению текстом. На первом листе стояло название:

"Mes Inscripcions" ("Мои записки" (фр.)). Своеобразная орфография заголовка обратила на себя внимание исследователя Поля Коттена: изучив рукопись, он убедился, что перед ним почерк Ретифа. Не жалея времени и труда, он разбирал почти нечитаемые каракули, и вскоре, к неописуемому удивлению и радости ретифоведов, выяснилось вот что. Вынужденный из-за уличной шантрапы прекратить вечерние прогулки по острову, Ретиф решил хотя бы спасти свои записи - и перенес их, в хронологическом порядке, в дневник (Коттен издал дневник в своей серии "Bibliotheque Elzevirienne" под заголовком "Mes inscripcions. Journal intime de Restif de la Bretonne" (Paris, 1889). Одно только великолепное предисловие занимает 125 страниц. Число снабженных комментариями "записок" - 1164). Таким образом, найден был исторический документ, с помощью которого можно было проверить истинность событий в его литературных произведениях. (Как выяснилось позже, все совпадало полностью, то есть Ретиф в своих романах писал чистейшую правду.) Еще более интересной найденную рукопись делало то, что краткие латинские заметки Ретиф снабдил в дневнике пространными объяснениями, так что они обрели ясный и точный смысл. Таким образом, это был случай, когда копия оказалась гораздо ценнее подлинника - выцарапанного на камне и исчезнувшего. Самая интересная часть дневника - та, где стареющий Ретиф пишет о своей последней, романтически начавшейся, но скандально и унизительно закончившейся любви. Историю эту Ретиф использовал дважды: сначала описал ее в отдельном романе под названием "La derniere aventure d'un homme de quarantecinq ans" ("Последнее увлечение сорокапятилетнего мужчины" (фр.)), а позже вставил в роман "Господин Никола", где она заняла весь 12-й том. Сопоставление романов и дневника помогает вскрыть даже мельчайшие детали этой поздней любви. Еще в 1776 году Ретиф снял квартиру у некоей дамы по имени Дебе-Леман, из Бельгии переселившейся в Париж. У нее была дочь Сара, в то время четырнадцатилетняя девочка. Ретиф был занят своими делами, литературными и сердечными, и не обращал на девочку внимания. Но вот миновало четыре года, и Сара превратилась в очаровательную девушку. Она была белокура, высока и стройна; свежему, румяному лицу ее придавало необычность застенчивое, почти печальное выражение. Ретиф начинает заниматься с нею, дает книги, читает ей вслух свои новеллы - словом, они становятся друзьями. Сначала они играют в отца и дочь; Сара даже зовет его mon papa (Мой папа (фр.)). Но игра принимает все более опасный оборот. В один прекрасный день "папа" целует "дочку" в губы, и та не только принимает это без сопротивления, но и отвечает поцелуем на поцелуй. Следуют обычные приметы расцветающей любви: в театре Ретиф и Сара держатся за руки, за обедом касаются друг друга коленями под столом. В день Нового года они поклялись друг другу в вечной дружбе; два месяца серая гусеница дружбы плела вокруг них свой кокон - и в конце февраля из кокона выпорхнула пестрая бабочка страстной любви. Но пускай об этом расскажет гранитный дневник. Под датой 25 февраля 1780 года на парапете набережной Сены были выцарапаны слова: "Felicitas: data tota" (Счастье: все дано). Что именно имеется в виду под "все", сомневаться не приходится, ибо в последующие дни тесно выстраивается одно лишь слово: "Felix" (Счастлив), а некоторые дни были, видимо, особо памятны: там после даты стояло "Bis felix" (Вдвойне счастлив). Вплоть до конца мая идут дни счастливой любви; о подробностях дает представление роман.

Только раз случилось, что в чистом небе любви Ретифа мелькнула тень. 27 апреля парапет у Сены сообщает: "Fere lupanaris modo agit". Как? Мечтательная Сара, дочка своего папы, ведет себя подобно девице из публичного дома? Ретиф, опытный сердцеед и соблазнитель, поражен до глубины души - однако его подозрения быстро рассеиваются; скорее всего, он сам постарался их рассеять, чтобы без помех снимать и дальше урожай поцелуев. Но вскоре глаза его открываются. 21 мая. "Hie Lavalette" ("Здесь Лавалет" (лат.)). To есть появляется соперник по имени Лавалет, богатый пятидесятилетний адвокат, с физиономией смуглой, как у мулата. 30 мая разражается гром небесный: "Sara cubat foras, me non monita" (Сара не ночует дома, не известив меня).

Краткости ради приведем строки из романа: "Сара была совершенной бестией, настолько распущенной, насколько распущенной может быть лишь блондинка с мечтательными глазами. Она, быть может, на свой манер даже любила сорокапятилетнего Ретифа; во всяком случае, ее тесно привязывали к нему 12 франков в неделю "на булавки", не говоря уж об обедах, ужинах, шелковых чулках и прочих подарках. Но когда появился кавалер более богатый, она без малейших колебаний изменила кавалеру бедному". Последовали дни страданий и унижений. Ретиф познает вероломство, но у него нет сил, чтобы порвать с Сарой. "Arctum cor indignitate",- записывает он на камне (Сердце сжимается от негодования). И все же он не отказывается от нее. Иллюзии его разбиты, но без прекрасного ее тела он жить не может. 10 июня. "Reconcilitatio: cubat mecum" (Примирение: она со мной).

Затем - ссоры, взаимные обвинения, сцены, кончающиеся чуть ли не рукоприкладством. "Я не могу ее уважать - и все-таки люблю",- вырезает на камне потерявший голову влюбленный. Магическая власть женского тела увлекла его в такую пропасть, что он уже на все махнул рукой, лишь бы не потерять ее. 27 июня на парапете появляется одно слово: "Pax" (Мир). Под прекрасным этим словом скрывается самое большое унижение, которое способен вынести мужчина: "Мы заключили мир: Сара пообещала поровну делить себя между нами..." То, что следует дальше, представляет несомненную ценность для собирателя человеческих документов; но читатель с отвращением следит за событиями. Снова поссорились, снова помирились; девушка холодна, насмешлива, враждебна; перед носом Ретифа закрывают дверь. Потом Сара изменяет обоим с кем-то третьим, Ретиф злорадствует. Он съезжает с квартиры, чтобы облегчить разрыв; но, не выдержав, возвращается. Так продолжается целый год. Наконец, 22 июля следующего года на гранитной плите появляется заключительный аккорд: "Abitus postremus" (Ушел окончательно). Одна из более ранних записей делает понятным, что облегчило разрыв.

30 июня. "Deambulatio cum puella Leve" (Прогулка с крошкой Леве). Эта крошка Леве была ученицей ремесленника и занималась гравировкой по меди. Она готовила гравюры для новой книги Ретифа, огромного тома новелл "Современницы", находя время утешать перенесшего сердечную травму автора. Но и эта любовь была недолгой. Совсем не потому, что девушка наскучила Ретифу,- нет, совсем по иной, необычной причине. Писатель взял в нем верх над любящим мужчиной. "Я бросил ее,- пишет он в комментарии к дневниковым записям,- ибо она испортила четыре гравюры; если так пойдет дальше, она испоганит мне всю книгу..."

ИЗ ПЕРВЫХ ПРОЕКТОВ ЛИГИ НАЦИЙ (1713 Г

ОДИН ИЗ ПЕРВЫХ ПРОЕКТОВ ЛИГИ НАЦИЙ (1713 Г.)

Аббат Сен-Пьер был первым из бессмертных, кого французская Академия лишила бессмертия. Ему пришлось вернуться в ряды обычных смертных потому, что он посмел критиковать грабительские походы Людовика XIV, Короля-Солнца; более того, он открыто дерзнул заявить, что король вообще не заслуживает эпитета "Великий", который прибавляли к его имени. В связи с этим лакеи из французской Академии изобразили столь сильное возмущение, что исключили аббата из числа своих членов.

Академический нокдаун не смог выбить бравого аббата с публицистического ринга. Он продолжал писать, написал книги о том, как улучшить народное просвещение, как искоренить дуэли. И сам подавал пример своим современникам, деля последний грош с бедняками.

Из многих его проектов нас сегодня интересует один, подробно изложенный в 1713 году в трехтомном труде "Projet pour rendre la paix perpetuelle en Europe" (Проект относительно того, как сделать мир в Европе постоянным). Прежде всего аббат констатирует: войну в Европе надо считать постоянной, договоры и соглашения означают лишь паузы в бесконечной войне. Почему?

А потому, что любой договор, на каких бы условиях ни был он заключен, не имеет должного эффекта, так как одна из сторон при этом остается в худших условиях и будет ждать случая, чтобы перечеркнуть соглашение и снова начать войну. Когда представится такой случай? Когда пострадавшая сторона окрепнет или ее противник ослабеет. Такая логика приводит аббата к мысли, что вечный мир может сменить вечную войну лишь в том случае, если удастся создать орган, который сделает войну невозможной. Такой орган мог бы быть создан, если бы основные европейские державы объединились во всеевропейское общество (Union europeenne), образовав постоянный совет (Congres perpetuelle). Вот и родилась идея Лиги наций! В те времена Европа была огромным политическим болотом, где шум создавали не только ревущие выпью великие державы, но и квакающие мелкие суверенные княжества. Таких суверенных лягушек в одной только Германии было около двухсот. Как можно было всех их собрать за столом постоянного совета? Сколько должны были бы платить все они взносов? И т. д.

Целых четыре года аббат Сен-Пьер ломал голову, пока разработал подробный план. Интересы маленьких княжеств он постарался соблюсти, прикрепив их к самым авторитетным их союзникам. Так он избрал 24 страны-члена с двадцатью четырьмя равноправными голосами. Вот эти страны:

1) Франция, 2) Испания, 3) Англия, 4) Голландия, 5) Савойя, 6) Португалия, 7) Бавария и ее союзники, 8) Венеция, 9) Генуя и ее союзники, 10) Флоренция и ее союзники, 11) Швейцария и ее союзники, 12) Лотарингия и ее союзники, 13) Швеция, 14) Дания, 15) Польша, 16) Папское государство, 17) Московия, 18) Австрия, 19) Курляндия и ее союзники, 20) Пруссия, 21) Саксония, 22) Палатинат и его союзники, 23) Ганновер и его союзники, 24) Майнц, Трир, Кельн и их союзники. Венгрию в ту пору поглотил австрийский двуглавый орел, и она не могла выступать самостоятельно. Что касается взносов, то аббат распределил их в соответствии с богатством стран-членов. Франция должна была платить в год 3 миллиона франков, Испания - столько же, Англия - 1,5 миллиона, Австрия - 1 350 000 франков, Польша - 1 миллион, Голландия - 900 тысяч, Швеция - 700 тысяч, прочие члены - от 300 до 500 тысяч. Исключение составлял русский царь, которого строгий аббат намерен был обложить тремя с половиной миллионами. Позаботился аббат и о резиденции для "Лиги наций". Называться она должна была Ville de Paix (Город Мира (фр.)) и находиться в Утрехте. Аббат долго размышлял, прежде чем остановиться на Утрехте как Городе Мира. Доводы его весьма хитроумны. Голландцы, говорит он, первые в мире торговцы, к тому же они богаты, так что кто-кто, а они больше всех заинтересованы в вечном мире. Кроме того, голландцы отличаются религиозной терпимостью; это тем более знаменательно, что они - самые отъявленные еретики. Немаловажно и то обстоятельство,- завершает он перечисление прочих значительных и не очень значительных аргументов,- что в Утрехте почти никогда не бывает жары. Ведь от работоспособности представителей стран-членов в "Лиге" во многом зависит мир в Европе. В жаркую же погоду работоспособность, как известно, снижается. Кроме того, местность с холодным климатом редко посещают эпидемии, и у делегатов не будет повода то и дело разъезжаться, ссылаясь на болезнь.

Председательствовать в Совете страны-члены будут по очереди, так что с течением времени этой чести удостоятся все. Имея в виду различный характер вопросов, аббат предлагает создать при Совете четыре постоянных подкомитета, которые будут готовить дела к рассмотрению.

Если какая-то из стран-членов обратится в Совет с жалобой, секретариат размножит текст жалобы и раздаст его членам Совета. Надо дать им время, чтобы они смогли связаться со своими правительствами. Если возникает необходимость, Совет, прежде чем представлять жалобу на рассмотрение, высылает примирительную комиссию.

Любое предложение принимается большинством голосов (не менее чем три четверти). Что же будет с государством, не признающим решения? Точнее, с главой государства: в ту эпоху еще не существовало такого понятия "воля народа", судьбу народов вершили абсолютные монархи. Правителя, который отказывается выполнить решение, Совет объявляет врагом Сообщества и объявляет ему войну.

Военные силы Сообщества состоят из равных количественно армий стран-членов. Таким объединенным силам нарушитель наверняка не сможет противиться, и тогда последует заслуженное наказание. Оно будет выражаться в следующем.

Строптивый правитель оплатит военные расходы. На тот период, пока решение Сообщества не будет полностью выполнено, армия данного правителя будет полностью разоружена. Если какое-либо из владений данного правителя не захочет принять участие в несправедливой войне, оно объявляется независимым на вечные времена и само определяет форму правления, т. е.: стать ли республикой или выбрать себе другого монарха. Если какой-либо из военачальников решит бросить своего правителя и перебежит к войскам Сообщества, ему обеспечивается доход, который он имел у прежнего своего хозяина. И наконец: из числа политических деятелей, по вине которых развязана была несправедливая война, непослушный монарх должен выдать Сообществу двести человек как врагов мира и общей родины, Европы. Сообщество карает их смертью или пожизненным заключением. Свой проект аббат разработал до мельчайших деталей. В нем содержится много действительно умных предложений; но для изложения их не хватило бы и вдвое больше места. Нет сомнения, значительная часть проекта кажется современному читателю настоящим пророчеством. В то же время нельзя не сказать, что аббат предвидел будущее как бы одним глазом. Второй глаз не мог одолеть мрак эпохи абсолютизма. По его убеждению, "Лига наций" призвана была защищать интересы монархов. Ведь тронам, пишет он, угрожают не только внешние войны. Может случиться, что на трон попадет малолетний монарх или царствующая персона потеряет рассудок. В таких случаях возможны серьезные беспорядки. Могут, например, появиться претенденты на трон, которые будут добиваться своей цели вооруженным путем; не исключаются и бунты, революции. Сообщество должно было улаживать, ликвидировать подобные неурядицы. Собственно говоря, Сообщество являлось и защитником прав монарха в случае его несовершеннолетия или слабоумия, его опекуном; при возникновении беспорядков оно должно было силой оружия вмешаться и покарать виновных.

Тяжкое наказание, грозящее за непокорность, непременно возымеет самое благотворное действие, считал Сен-Пьер, так как революционным комитетам нелегко будет найти вождей, и Европа на вечные времена будет застрахована от революций, самых ужасных и опасных ее врагов!

Эта сторона дела весьма повредила авторитету проекта. Позже, когда мысль и слово стали свободны, аббата обвинили в том, что осуществление его проекта означало бы создание союза монархов, направленного против народов.

Но вскоре новые события потрясли Европу, и мир забыл книгу аббата Сен-Пьера.

КУРЬЕЗНЫЕ МОЛИТВЕННИКИ

* КУРЬЕЗНЫЕ МОЛИТВЕННИКИ

Фридрих Тренк вошел в историю литературы не только благодаря своей автобиографии. Он написал еще много разных разностей, целых четыре тома. К ним относится и книга с таким пространным названием: "Новый способ молиться для тех, кто в известных доселе сборниках не нашел молитвы, подходящей его состоянию" (Вышла в 1788 году без обозначения места издания).

Это очень редкая книга, я так и не смог достать ее. Пришлось удовлетвориться названиями двух молитв (библиографический сборник (Hayn-Gotendorf. Bibliotheca Germanorum erotica et curiosa. Статья "Trenck"), содержащий сведения о книге, сообщает только их):

"Молитва невинной девицы о том, чтобы найти себе мужа".

"Молитва нимфы с венского Грабена". О чем взывает к богу невинная девица, явствует уже из названия молитвы. Второй заголовок не дает сведений, побуждает ли предполагаемый текст гуляющую по Грабену и охотящуюся на мужчин нимфу к покаянию или, наоборот, учит ее, как просить Господа об увеличении клиентуры. Несколько больше сообщает о своем содержании другой молитвенник, под названием: "Нескромные пожелания богобоязненной и готовой к покаянию души на каждый день и по разным случаям" (1843, без обозначения места издания. См.: Wander К. F. W. Deutsches Sprichworter- Lexicon. Leipzig, 1867, I. 1382). Пробежав глазами названия отдельных молитв, поневоле соглашаешься с автором: в самом деле нескромно с утра до вечера одолевать всевышнего разными молитвами. Например, такими:

Молитва при пробуждении. Молитва при умывании. Молитва во время вытирания рук и лица. Молитва при чистке зубов. Молитва при ополаскивании рта. Молитва во время причесывания. Молитва во время бритья. Молитва во время подстригания бороды. Молитва во время стрижки ногтей. Молитва во время завода настенных часов. Молитва, когда бьют часы. Молитва при расстилании постели. Молитва при отправлении естественных потребностей. Из названия последней молитвы не видно, о чем идет речь: о просьбе или о благодарении. А это существенная разница.

молитва жены

Это миниатюрное, в двенадцатую долю листа, издание вышло в 80-х годах XVIII века; заголовок его таков:

"Достоверный текст остроумной молитвы из писаний Его Преосвященства, ныне почившего в Бозе, всемирно известного отца Абрахама-а-Санта-Клара, просмотрено и одобрено отцом Эгидием, наместником ордена Св. Григория". Название молитвы:

"Благоговейное моление замужней жены, предназначено для произнесения ежедневно, до скончания жизни". Молитву в самом деле писал Абрахам-а-Санта-Клара. Я нашел ее в собрании его сочинений (Wien, 1846. 10-я часть: Abrahamisches Gehab dich wohl, 500 с.). Отец Абрахам, правда, вкладывает здесь молитву в уста не "замужней жены", а "некоей римской госпожи". С помощью этой маленькой хитрости он рассчитывал успокоить великосветских дам, слушательниц его проповедей: дескать, не волнуйтесь, это не к вам относится. Посмотрим же, что это за молитва. "Господь всемогущий, сотворивший женщину из ребра Адамова, сиречь из кисти его, будь ко мне милостив и помоги не быть с мужем моим упрямой и жесткой, аки кость, своевольной и себялюбивой. Освободи меня от грехов, что со мной родились на свет: от любопытства, и от нестойкости, и от тщеславия, и от пристрастия к плотским радостям. Удержи меня от румян и белил, от пустой болтовни, помоги держать язык за зубами и в церкви, и в праздной женской компании. Будь всегда со мной, чтобы с мужем моим, который дарован мне милосердием Твоим, никогда не быть мне лживой, коварной и вероломной. Дай мне, Господи, силы никогда не быть угрюмой и сварливой; друзей и подруг мужа во всякое время принимать с христианской любовью. Дай мне дома не чесать без умолку языком, не устраивать склоки и ссоры, блюсти тишину и порядок, безупречно вести хозяйство. Помоги мне быть всегда скромной и терпеливой, домовитой и работящей, благочестивой и благодарной мужу моему. Не допускай ко мне мысль дьявольскую, что заслужила я лучшего мужа: ибо я и этого-то недостойна.

Дай мне, Господи, чтобы этого мужа я считала лучшим даром судьбы, величайшим сокровищем и чтила бы в нем господина своего до конца дней своих.

Аминь!".

Мог ли найтись муж, который эту сатиру принял на полном серьезе? Как ни странно, нашелся. Журнал "Берлинише Монатшрифт" в октябрьском номере за 1784 год сообщает о необычном бракоразводном процессе. Его возбудила, спустя несколько месяцев после замужества, молодая жена одного богатого торговца. Она жаловалась, что ее муж каждый вечер клал перед ней печатный текст какой-то молитвы, которую она должна была произносить вслух. Это и была наша "остроумная молитва": истица приложила ее к своей просьбе о разводе. Поначалу она принимала это за шутку и лишь от души смеялась над просьбой мужа; но потом ей пришлось с удивлением убедиться, что муж настаивает на ней с полной серьезностью, и, если она пыталась противиться, самым грубым образом заставлял ее все же прочесть молитву. Суд расторг брак, признав виновным мужа. Уместно, видимо, будет рядом с молитвой жены привести и молитву мужа. Это уже более серьезное произведение, хотя вышло оно не из-под пера профессионала-писателя, а вырвалось из души набожного мужа по случаю рождения дочери (Опубликовано в "Данцигер .Дампфбоот" (1836)). "Возлюбленная жена моя 27 числа сего месяца, с Божьей помощью разрешась от бремени, принесла на свет здоровенького младенца женского полу, о чем с радостью сообщаю всем любезным друзьям и знакомым. Ты же, всемилостивейший Господь, который бесчисленное множество раз давал доказательства милосердия и любви твоей и который помог мне перенести и эти тяжелые часы, будь и дальше благосклонным ко мне, дай мне сил и в дальнейшем выполнять свой долг по отношению к жене моей и позволь надеяться, что и впредь будешь помощником мне". Однако просить божьей помощи целесообразно не только в интимной обстановке супружеской спальни. Злые недруги могут вырвать тебя из семейного святилища и навязать тебе судебное дело. Тебе приходится сталкиваться с хитростью адвокатов, с пристрастностью судей: тут небесная помощь решительно не помешает. О том, как завоевать расположение господа, говорит книжечка Жака де Кам-Рона "Псалтырь честных тяжебщиков" ("Psalterium juste litingontium", Paris, 1597).

Псалмы рекомендуется петь ежедневно на протяжения всего процесса. На каждый день недели автор сочинил по четыре псалма. Содержание их сводится к одному: пусть господь даст мне сил для защиты и повергнет во прах моих противников. Позаботился автор и о гимнах, в которых честный тяжебщик славит бога, если удалось склонить весы правосудия на свою сторону.

ВЕЛИКОПОСТНЫЙ САЛАТ

Набожные и богобоязненные авторы удивляют нас и другими чудачествами. В 1520 году неизвестный автор укреплял благочестивые чувства верующих книжкой под названием:

"Духовный сорокадневный пост, или Великопостный салат" (Quadragesimal spirituel ou la salade du careme).

О чем говорится там?

"Во время поста салат, поданный в начале обеда, есть символ глаголов Господа, давшего нам к обеду сему аппетит.

Ибо сладость масла напоминает нам о милости Господа, кислый же вкус уксуса - о Господнем правосудии.

Фасоль воплощает святую исповедь. Ее нужно хорошенько проварить, дабы она пропиталась водой - вода благочестивого размышления пускай так же пропитает душу исповедующегося.

Горох лучше всего размокает в сырой воде, символизируя этим, что за готовностью к покаянию должно следовать подлинное раскаяние. Пюре, продавленное сквозь густое сито, есть символ нашей решимости воздерживаться от греха. Дорогая и изысканная рыба минога напоминает об искуплении грехов: расплатимся за грехи наши, вернув все то, что присвоили незаконно, и удалим из сердец даже мысль о мести. Шафран, добавляемый во время поста в супы и соусы,- символ райского блаженства, о котором мы должны помнить во всех наших действиях. Без шафрана не сварить вкусный суп или соус; точно так же не отведать нам супа духовного, если перед взором нашим не витают постоянно радости рая". Чтобы не нарушать стиль этих сравнений, скажу: многие столетия с тех пор варили свой суп на плите времени, и Великопостный салат с тех пор поиспортился. Да и в старые времена, думаю, нелегко было переварить эти вымученные символы, продавленные через сито аллегорий.

БРАЧНЫЙ ДОГОВОР С ИИСУСОМ

Одному французскому монаху пришла в голову оригинальная мысль: вместо того, чтобы печься о благе душевном одной из своих прихожанок посредством советов и наставлений, он решил в юридической форме обязать ее жить по христианским заветам.

Аббат Жан-Батист Тьер, писатель-теолог и профессор парижского университета, обнаружил необычный документ и опубликовал его в своей книге о религиозных суевериях (Traite de superstions qui regardent les sacrements. Paris, 1703- 1704). Документ этот - брачный договор, заключенный неким отцом Арну, босоногим монахом-кармелитом, выступившим здесь в роли посаженного отца. В Обязательстве жениха слово в слово сказано следующее: "Я, Иисус, сын Бога единого, сим беру в жены Мадлен Гаслен и обещаю, что буду верным мужем и никогда ее не оставлю. В брачный залог обещаю ей свою милость до конца дней ее; обещаю, что после смерти получит она из наследства Отца моего. В сем заверяю документ подписью секретаря моего. Составлено в присутствии бессмертного Отца моего, возлюбленной матери моей, Марии, отца моего Св. Иосифа и всего небесного клира, в году 1650-м Рождества моего, в Иосифов день. Иисус, нареченный супруг верных мне душ. Мария, Божья матерь. Иосиф, муж Марии. Ангел-хранитель Мадлен.

Заверил отец Арну, монах ордена босоногих кармелитов, недостойный секретарь Иисуса".

А в чем же клялась, со своей стороны, невеста? "Я, Мадоон Гаслен, недостойная рабыня Иисуса - иду в жены к возлюбленному моему Иисусу, в залог этого отдаю ему мое сердце и обещаю, что в жизни и смерти буду служить ему и выполнять все приказы его. Подтверждая слова свои, подписываюсь на сем, не подлежащем отмене и пересмотру договоре в присутствии Святой Троицы, Девы Марии, Святого Иосифа и достославного небесного клира, в году 1650-м от Рождества Христова, в Иосифов день. Мадлен, избранница Иисуса". (Прочеекак выше). Чушь, конечно, неслыханная; но чушь эта прошла бы без сучка, без задоринки, если б Мадлен не была уже замужем. Христова жена так серьезно отнеслась к новому браку, что стала наотрез отвергать любовные притязания земного супруга. Тот некоторое время сносил вынужденный пост, но затем чаша его терпения переполнилась, и в отчаянии он обратился за помощью к отцам-кармелитам. Те долго качали головами, потом призвали к себе Мадлен, потолковали с ней и - чтобы в дальнейшем у нее не было никаких колебаний в отношении супружеских обязанностей - торжественно объявили брачный договор с Иисусом расторгнутым. А отца Арну, как был, босиком отослали в другой монастырь.

интервью с иисусом христом

На религиозной литературе не раз пытались греть руки и дельцы с тонким нюхом. Печатная рухлядь выкладывалась в первую очередь под ярмарочными шатрами. Откуда было знать простодушной ярмарочной публике, что за бред ей подсовывают в пахнущей ладаном обложке; покупатели охотно лезли в карман и выкладывали монеты за обещанное душеспасительное чтиво. На ярмарках близ Парижа в 1816 году, что называется, с руками отрывали одно такое издание. Мой источник (Moncelet Charles. Curiosites litteraires et bibliographiques. Paris, 1890) не упоминает заголовка, сообщая лишь, что книжка вышла тиражом в 100 000 экземпляров и рассказывала о том, как Святая Елизавета и Святая Бригитта взяли в раю интервью у Иисуса Христа.

- Господи,- спросили они,- мы хотели бы знать, сколько ударов Ты вынес во время страстей Твоих.

Сестры мои, ради вас я пролил 62 000 слез и 97 307 капель крови, а святое тело мое подверглось 1667 ударам.

По лицу ударили меня .... 110 раз.

По шее ......... 120 раз.

По спине ......... 380 раз.

По груди ......... 43 раза.

По голове ......... 85 раз.

И так далее.

Оплевали меня ....... 32 раза.

Толкнули на землю ..... 83 раза.

Дернули за бороду ...... 38 раз.

Причинили ран терновым венцом 303 штуки.

Из груди моей вылетело вздохов во имя вашего блаженства . . . 900 штук.

Не хочется цитировать целиком эту кощунственную статистику.

Те, кто старался удовлетворить духовный аппетит верующих великопостным салатом и сухарями, изготовленными в печи божьего благолепия, наверняка не думали, что безудержными преувеличениями своими они подадут пример спекулянтам от благолепия, выпустив их на толпу посетителей ярмарочных шатров и балаганов.

НЕОБЫЧНЫЙ ГИМН ВО СЛАВУ ГОСПОДА

Виктор Гюго во время своего изгнания участвовал в богослужении на острове Серк (Шарк), где его поразил странный текст одной песни. Позже он по памяти записал его и опубликовал в собрании своих сочинений. Текст, однако, не был полным. Французские этнографы, обратив на него внимание, начали поиски и с удивлением обнаружили, что и в других местах, особенно в церквах маленьких горных деревушек, паства с благоговением распевает одни и те же стихи, не замечая скрытого в них юмора. Полный текст звучит так:

Tout le monde que

Comme une charogne,

N'y a que mon doux Jesus

Qui sent l'eau de Cologne.

N'y a que mon doux Sauveur

Qui a la bonne odeur.

Что можно перевести примерно следующим образом:

Все люди на свете,

Как падаль, зловонны.

Один лишь Спаситель

Пахнет одеколоном.

Лишь один Иисус Христос

Пахнет лучше всяких роз.

КАТЕХИЗИС НАПОЛЕОНА

В1806 году во Франции вышла книга "Catechisme de l'Empire francais" (Катехизис французской империи). Ниже заголовка значилось, что книга утверждена полномочным папским легатом, а еще ниже напечатан был декрет императора Наполеона, согласно которому французская католическая церковь с этого момента должна пользоваться только данным изданием. Верующие могли с благочестивым восторгом порадоваться, что государство и церковь наконец-то обменялись дружеским рукопожатием и теперь общими усилиями будут пролагать верующим путь к загробному блаженству.

В катехизисе, однако, попадались странные вещи; читая, например, изложение и объяснение десяти заповедей, верующие, наверное, только рты открывали. За четвертой заповедью было подложено "кукушкино яйцо", и подложил его сам императорский орел. После заповеди "Чти отца своего и мать свою" шел такой текст:

VII урок.

Вопрос: Каковы обязанности верующих христиан по отношению к царствующей персоне и особенно к Наполеону I, императору нашему?

Ответ: Верующие должны почитать и любить его, подчиняться ему, добросовестно выполнять обязанности, связанные с военной службой и уплатой налогов.

Вопрос: Почему все это они должны соблюдать особенно по отношению к императору нашему?

Ответ: Во-первых, потому, что Бог, создавший империи, распределивший их по воле своей и наделивший императора нашего щедрыми дарами на случай и войны и мира, сделал так, чтобы он был владыкой нашим, земным подобием и исполнителем Его воли. Почитать и любить императора нашего - то же самое, что почитать и любить Бога. Во-вторых, потому, что Господь наш, Иисус Христос, учением своим и примером своим призывает воздать Богу Богово, а Цесарю - Цесарево.

Вопрос: Есть ли особые причины особо любить императора нашего. Наполеона I?

Ответ: Есть. Он - тот, кого Бог послал нам в трудную минуту, дабы укрепить культ святой религии наших отцов. Мудростью своей он восстановил общественный порядок, могучей дланью своей он защищает государство, глава вселенской церкви посвятил его в божьи помазанники.

Вопрос: Что должны мы думать о тех, кто не выполняет обязанностей по отношению к императору нашему?

Ответ: Как сказал апостол Павел, они восстают против самого Бога и потому заслуживают вечной кары.

Вопрос: Распространяются ли обязанности наши перед императором и на его законных наследников?

Ответ: Несомненно, ибо сказано, что Бог, господин земли и неба, подарил империи не только отдельным властителям, но семьям их...

Объяснением "дружеского рукопожатия" было то, что Наполеон поднялся на трон не милостью божьей, а собственной милостью. Отсутствовал, таким образом, религиозный пьедестал, на котором должен был покоиться институт королевской власти. Поэтому и пришлось Наполеону заставить папу подлатать собрание старых догм новыми положениями.

АВТОГРАФЫ С ТОГО СВЕТА

* АВТОГРАФЫ С ТОГО СВЕТА

Рneumatologie positive et experimentale" - т. е. "позитивная и экспериментальная спиритология" - таково название книги, вышедшей в 1857 году в Париже и считающейся ныне у библиофилов огромной редкостью. Автор ее - барон Л. Гольденштуббе, писатель-спирит. Речь в ней идет не о каких-то там пустяках. Барону удалось добиться феноменальных успехов в общении с духами: многие великие люди далекого или недавнего прошлого посылали ему на листке бумаги собственноручные послания или хотя бы удостоверяли подписью факт своего появления в этом мире. Сеанс проходил таким образом: барон приходил к могиле, к скульптурному изображению великого человека или к воздвигнутому ему памятнику. Клал туда лист бумаги, заверенный печатью или другим каким-либо отличительным знаком, и вместе со своей молодой сестрой, наделенной способностями медиума, вставал на колени и начинал горячо молиться. Через несколько минут на бумаге возникали написанные невидимой рукой слова. Эксперимент проходил при участии и контроле приглашенных высокопоставленных лиц. Среди них были два герцога, несколько графов, несколько писателей-спиритов и многочисленные "великосветские дамы". Места, где проводились эксперименты: кладбище Пер Лашез в Париже, собор в Сен-Дени с могилами королей, другие кладбища и церкви, парк в Версале, коллекция античных статуй в Лувре и т. д. Барон, видимо, полагал, что духи умерших бродят именно в этих местах и здесь проще всего взять у них интервью. Первый эксперимент проходил, в виде исключения, в парижской квартире барона, в годовщину смерти его отца, 17 августа 1856 года. У одного из свидетелей и контролеров, некоего графа Урша, возникло опасение: а вдруг им явится какой-нибудь злой дух и из чистого хулиганства надует честную компанию? Поэтому на листке бумаги сначала был задан один вопрос: "Веруете ли вы в Иисуса Христа?" Ответ был таков: "Je confesse Jesus en chair" (Верю в воплощение Христа). Удостоверив свою личность, дух старого барона написал несколько мудрых потусторонних изречений, которые вполне мог сказать и при жизни, и тем самым заложил основы позитивной спиритологии. 26 августа в одном из залов Лувра собралось небольшое, но изысканное общество. Лист бумаги был положен перед статуей императора Августа. Император-язычник выслушал молитву братьев-христиан и с готовностью, красивыми четкими буквами начертал свою подпись.

Согласился расписаться на листке и Цицерон, находившийся в том же зале.

Одна за другой следовали галереи Мюнхена, Вены. Здесь дали свои автографы такие античные знаменитости:

Аполлоний Тианский, знаменитый древнегреческий маг (греческими буквами);

Ганнибал;

Ливия, жена императора Августа;

император Пертинакс;

Германик, брат императора Тиберия. Охотно давали свои автографы и великие люди нового времени: Вольтер, Руссо, Д'Аламбер, Дидро, Шиллер, Виланд и т. д. 20 ноября 1856 года шевельнулась рука Пушкина: он начертал - по-русски - три слова: "Вера, надежда, любовь".

Автографы возникали чудесным образом. Брат и сестра углублялись в молитву, остальные пристально смотрели на бумагу. И вдруг на ней появлялись буквы, складывались в слова, в целые фразы. Все это было действительно неопровержимым доказательством загробного бытия. Однако у человека наших дней есть дурная привычка: он любит сомневаться. Я и сам, как "человек современный, задумался над вопросом: неужели, например, Абеляр на том свете позабыл латинский язык? Известно, что блестящий теолог XII века уже в 16 лет виртуозно владел латинским языком - и вдруг в его автограф под номером 9 попадает грубейшая орфографическая ошибка. Он неправильно склоняет имя Adamus: дважды упоминая его, он дважды вместо Adamum пишет просто Adam. Да и почерк его так неуверен, словно принадлежит какому-нибудь нерадивому школьнику XIX века. Естественно, после Абеляра барон попытался уловить в свои сети и Элоизу. Ведь имена обоих прославила главным образом та высокая, чистая, как кристалл, любовь, плодом которой, среди прочего, стал и ребенок.

Элоиза не только ничего не забыла, но, напротив, на том свете продолжала свое образование, следя, в частности, за развитием французского языка. Свое послание она написала не на старофранцузском, сейчас почти никому не понятном, а на современном литературном языке:

"L'amour qui nous reunit a fait tout notre bonheur" (Любовь, что нас соединила, составила все наше счастье). Но это еще не все.

На парижском кладбище Пер Лашез, в день поминовения, сентиментальные девушки-продавщицы осыпают цветами плиту, под которой якобы обрели вечный покой Абеляр и Элоиза. Сюда и положил барон свой листок, чтобы вызвать души влюбленных, наверняка околачивающиеся где-нибудь поблизости. В действительности же под этой плитой никто не покоится. В том, что легендарные влюбленные оказались соединенными после смерти, повинен только досужий вымысел.

Так что барон со своим запросом заведомо стучался не в ту дверь. На подобные наивные фальсификации не стоит тратить и слов. Нынешнего читателя интересует скорее вопрос: каким образом барону удалось вводить свидетелей в заблуждение? Максимилиан Перти в своей книге (Die mystischen Erscheinungen der menschlichen Natur. (Leipzig und Heidelberg, 1872), посвященной всякого рода оккультным явлениям, объясняет загадку тем, что речь здесь идет о магических силах: молодая баронесса якобы заставляла появляться буквы на бумаге с помощью своих способностей медиума. Я бы предпочел искать объяснение в другом. Могло ли вообще быть, что буквы сами выступали на бумаге? Спиритизм, как правило, состоит в близком родстве с иллюзионизмом, с фокусами; кто знает, какими приемами баронесса воздействовала на верящих ей, более того - желающих верить ей зрителей (Одного из них книга упоминает под именем - в немецком написании - Shakovszky и рекомендует как главу московских дворян. Кто-то из читателей моего экземпляра еще в прошлом веке исправил на полях это имя так: Shafkopfsky)? В дополнение вот еще что. В 80-х годах прошлого века круги спиритов облетела весть о сенсационном оккультном феномене. Сначала о нем, опираясь на рассказ очевидца, писал Роберт Дейл Оуэн, известный американский публицист и спирит; затем то же явление было подробно описано в книге А. Н. Аксакова "Animismus und Spiritismus", вышедшей на немецком языке. Место действия: пансион благородных девиц в окрестностях Риги. Сюда принимали барышень из знатных семей; в пансионе их содержалось сорок две. В 1842 году дирекция взяла в пансион воспитательницу-француженку по имени Эмили Саже. Тридцатидвухлетняя красивая дама обладала блестящими способностями, дело свое выполняла безупречно, все ее любили и уважали. Но вот вокруг нее стали происходить странные вещи. Из больших окон классной комнаты воспитанницы могли видеть сад, где мадемуазель Эмили как раз пропалывала клумбу и ухаживала за цветами. И в то же время она появилась в классной комнате, в кресле для классной дамы, молчаливая и неподвижная. Девушки оцепенели от испуга. Две воспитанницы посмелее приблизились к креслу и коснулись странной фигуры, второй экземпляр которой прилежно трудился в саду. Пальцы их прошли сквозь бесплотную фигуру, как сквозь воздух. Мадемуазель Эмили являлась в двух экземплярах еще много раз на протяжении целых полутора лет. Об этом узнала дирекция; но выдать расчет старательной и умной француженке, хорошей воспитательнице, долго никто не решался. В конце концов это все же вынуждены были сделать: слухи о странном явлении дошли до родителей, и те стали забирать своих дочерей из заведения, так что пансион едва не прогорел. Эмили со слезами жаловалась очевидцу, что это уже девятнадцатое место, откуда ее увольняют из-за необычной ее способности. Затем она куда-то уехала; очевидец больше никогда не слышал о ней. Ради полноты истины писатель мог бы обратиться за справками в дирекцию пансиона, который тогда еще существовал; однако он счел это излишним: настолько верил он в правдивость очевидца.

Я должен, наконец, сказать, кто же был этот очевидец. Точнее, очевидица.

Ею была баронесса Юлия Гольденштуббе, которая в тринадцатилетнем возрасте воспитывалась в том самом пансионе, а в 1856 году, во время проведения вместе с братом знаменитых спиритических сеансов, рассказала эту историю Роберту Дейлу Оуэну. Кто же после этого может сомневаться в правдивости ее слов!

ЛИТЕРАТУРА О ВАМПИРАХ

* ЛИТЕРАТУРА О ВАМПИРАХ

Тело человека-вампира в могиле не подвержено тлению; в жилах его течет теплая кровь, иногда он даже дышит. Сохраняет он свое тело и кровь свежими потому, что каждую ночь выходит из могилы и, придя к выбранной жертве, перекусывает ей жилу на шее и сосет кровь. Жертва со дня на день слабеет, теряет силы, хотя признаков какой-либо болезни не видно, если не считать синеватых пятен на шее, которые и выдают причину беды. Жертва вампира тоже становится вампиром, то есть после смерти проделывает с живыми то же самое, что с ней делал первый вампир; так случается, что в какой-то деревне люди мрут без всякой на то причины. Однако мудрая природа, напустившая на человечество вампиров, дала и средство защиты от них: могилу человека, заподозренного в том, что он вампир, нужно разрыть и, если труп выглядит свежим, воткнуть в сердце кол, отрезать голову и сжечь ее вместе с телом. Там, где применят такой домашний метод лечения, напасть мгновенно прекратится. Вот вкратце все, что следует знать о вампирах. Нас, венгров, все это особенно интересует потому, что в 20- 30-х годах XVIII века по всей Европе ходили страшные рассказы о разгуле вампиров в Венгрии. Не только газеты полны были такими известиями: появился целый ряд книг и трактатов о вампирах; вампиры наши проникли даже в зал заседаний берлинской Академии наук. Михаэль Ранфт в своем трактате (Tractat von dem Kauen und