Иван Паульс

12 тетрадей из прошлого

К оглавлению

Письмо через цензуру

Письма! Беден язык, чтобы описать все значение их для брата или сестры, находящихся в узах. Общения с братьями и сестрами мы лишены. Библии, Евангелия или другой духовной литературы, как правило, тоже не имеется, хотя есть закон, который предусматривает Библию Московского издания для верующих в узах, но он почти нигде не соблюдается администрацией. И так на многие годы источником силы и души остаются Господь и письма. О, эти птички, принесшие на крыльях своих столько сил и поучений, и проникают они везде, их приносят даже в камеру (только не в ШИЗО), и притом в неограниченном количестве, получай сколько хочешь. Сколько тебе пришлют, столько и получишь, хоть сто писем в день, здесь еще нет ограничений. Нельзя только писать из зоны более двух писем в месяц. Улаживайся как хочешь, но более двух нельзя. И вот я писал одно письмо родителям в месяц, а другое -жене с семьей, а они уже распространяли дальше. В письме уже перечислял тех, от кого получал письма, и передавал им благодарности, а мама с женой это уже передавали дальше. Правда, еще есть один путь, как можно послать весточку. Это послать поздравительную открытку. Их тоже можно отсылать в неограниченном количестве, но в 41-ой зоне меня вызвали через пару месяцев и сказали, чтобы я кроме поздравительного текста ничего не писал на открытках. Досадно, конечно. То хоть, бывало, за поздравлением еще добавишь, что здоров, бодр, очень благодарен за письмо, или сообщишь что-нибудь очень назревшее, но запретили и это. И теперь в это одно письмо (то есть в два) в месяц должно было войти много. Душа переливалась через край, и я писал, писал до 6 - 7 листов в каждую клеточку. Однажды, помню, сел писать письмо. Было воскресенье, лето, на улице тепло. Вышел, сел за маленький столик-парту и прямо у всех на виду пишу, ведь прятаться мне не от кого, я же ничего запретного не делаю. Пишу старательно, долго, где-то прошло уже часа 4-5. Приходит тот оперативник Саша и прямо ко мне: "Что делаешь?". "Да вот, -говорю, - пишу письмо". Обыскал он место, где я сидел, приказал забрать письмо и идти за ним. Я пошел. "Вот, - думаю, - кто-то доложил, служба работает". Приходим в его кабинет, он читает письмо и спрашивает удивленно: "И это ты будешь отправлять через цензуру?". Видимо, он думает обратное. "Конечно", -говорю. Он отпустил меня. Прикопаться не к чему. Только вышел - другой офицер: "Ну-ка, дай-ка твое письмо". Тоже прочитал и отдал. Интересно им все же было, что же я пишу. А Господь прославлялся. Кое-когда, правда это было всего 2-3 раза, письма мои не доходили домой, видимо там было сильно много обличающего. То, что здесь пишется, конечно, я не мог писать в письмах, это я мог рассказать только на свиданиях личных, и то под угрозой быть подслушанным. Сначала, конечно, писем было мало. Дело было под Новый год и Рождество Христово. Но зато брат Р. Д. получал много писем и поздравлений. Он как-то подсчитал за период 10 дней праздничных он получил где-то 120 писем. Мы радовались вместе. Он давал и мне читать. Сколько стихов и песен, местописаний, поздравлений, а главное - участие сердец. От малого до великого старались чем-то помочь, как-то ободрить. Это приносило большую радость. Затем братья и сестры узнали и мой адрес, стали писать и мне. Я очень обрадовался, когда стал получать письма и поздравления от совершенно незнакомых мне братьев и сестер из разных мест страны. Почта шла из Алма-Аты и Сыктывкара, Челябинска и Свердловска, Москвы и Ленинграда, Ташкента и Минска, Новокузнецка, Щучинска, Караганды, Темиртау, Уфы и Измаила, Рязани, Исарика, Херсона и Омской области, Шахтинска и Джезказгана, Иссыка и Воронежа, Орджоникидзе и Алтайского края. И не хватило бы здесь места, чтобы описать и перечислить всех, кто и откуда нам писали и искренне поддерживали нас. Такое количество почты, которое мы получали с братом, в зоне никто не получал, и это было еще раз свидетельством нашего единства для них. Многие очень восхищались тем, сколько нам пишут, и очень бы желали, чтобы им тоже писали, но, увы, им часто некому писать. Годы они не получают ни одного письма. Как должно быть тяжело страдать за проступок многие годы, а может и ни за что, да еще и изменяет семья, жена на воле отворачивается, не пишет. Тогда иные кончают жизнь самоубийством. В 41-ой зоне писем из-за границы нам не отдавали, хотя, я думаю, они приходили. Потом уже, в другой зоне я стал получать письма из Голландии и Швеции, Франции и Америки и из других мест. Даже там сердечно молились за нас, узников, переживали за нас, ходатайствовали. Радостно читать в их неверном русском почерке: "Мы помним вас, мы любим вас, мы молимся за вас".

Часто находишь в письмах действие Духа Святого: когда поддержку, когда наставление, когда обличение, а чаще всего - искреннее участие. Посылка положена только один раз в год, а бандероль килограммовая - три раза в год. А нужд много. Вот и искали выход из положения. Мне прислали в письмах открытки чистые и конверты, стержни, ручки, цветы в засушенном виде и даже свежие. Их приносили прямо к цензору, ложили в конверт, и мне приносили письмо. Из незаключенного конверта весело выглядывал цветок и говорил: "Не унывай, Господь с тобою". Присылали мне в письмах несколько конфет-ирисок, зубки чеснока, который так нужен в этой системе и так дорог. Даже в камеру однажды пришло письмо с аккуратно разложенными между двумя листиками бумаги "дичками" - это маленькие яблочки размером в крупный горох. Они уже расплющились, так как были мягки по осени, и я смог даже угостить сокамерника и сам попробовать воли. Старшая дочь и сын прислали мне как-то по тонкому носку, один левый, другой правый в конвертах. Прислали платочки, иные пахли очень долго, очень приятно. Недавно я подарил платочек, который мне прислали два года назад, он еще имел запах духов. Проходили цензуру и открытки с печатной надписью Библейского содержания, и вообще письма проходили все и пропускались ко мне. Только адреса, как я заметил однажды, регистрировались оперативниками.

Но были времена, что письма не пропускали совсем. Это перегибал палку какой-нибудь озлобившийся администратор. Было так однажды на общем режиме и здесь уже. Три месяца не получал ни одного письма. Я написал домой об этом. Там забили тревогу, стали писать и ходатайствовать в разные инстанции о беззаконии. И тут приехал человек прямо из управления, заставил меня написать объяснительную по этому поводу. Я написал все, как было. Тут же присутствовал один из оперативных работников, и он обещал мне, что я письма буду получать все. И действительно, после этого я письма получал все. И даже вернули почти всю почту за прошедшие три месяца. Как часто мне говорили в зоне ребята, сидевшие со мной: "Какой Вы счастливый, И. Я., столько писем получаете". "Да, - говорил я, - и ты можешь стать таким же счастливым". И вот уже тема для беседы. Наиболее интересные письма при случае предлагал собеседникам для чтения. Там часто очень ясно освещался тот или иной вопрос. Напимер, одна сестра мне списала отрывок из книги "Секрет и сила молитвы" о молитве: как надо молиться, кто может молиться и когда и где. Очень ясно и доступно. Часто просили кое-что переписать или написать, к примеру, поэму "Молитва матери". Я писал многим и очень многим, а они ее уже брали с собой. Письма я хранил более содержательные, а менее - сжигал, как прочитывал несколько раз ибо не мог все хранить, очень объемно получается. У меня сейчас более 1000 писем в отдельном мешке, килограммов десять. Под праздники бывает до 20 и более писем и поздравлений в день, а в обычные дни - в среднем два письма. И везде я их вожу и несу с собой. Когда перевозят или садят в камеру, а там уже прочитываю повторно и более вникаю, ибо времени достаточно. Переписали мне и прислали почти полностью Евангелие от Матфея, Евангелие от Марка, Послание к Ефесянам, Послание к Тимофею, некоторые главы Послания к Коринфянам, полностью Откровение Иоанна и многое другое.

"Интеллигентный" капманник

Спустя несколько месяцев моей работы на погрузочно-разгрузочной площадке, бригадир смягчился, оперативники временно отвели от меня свой пристальный взор, и меня сменили. Дали мне более легкую работу, но не безвредную. Нам привозили сварные подземные лемеха, большие и малые, и мы вдвоем их расставляли аккуратно один к другому и затем кистями их красили на улице. Дело было уже весной, приближалось лето, и, поэтому, работа была сносной. Напарником моим был человек лет пятидесяти пяти. У него уже был приличный стаж отсиженного срока - приближался к 45-ти годам! Болел он одной болезнью: брать чужое, то есть воровать. Специализирован он был на кошельках. Такие люди себя обычно оправдывают тем, что берут у богатых, разжиревших людей, берущие деньги нечестным путем, они, якобы, их "наказывают". Он очень много поездил в своей жизни за те короткие месяцы, что был на воле, много повидал, много знал, был умным, рассудительным человеком. Естественно, и ему я объяснял, что воровать - грех, и что ему придется дать отчет перед Богом, что он тоже нуждается в покаянии. Он со всем был согласен, но говорил: "У меня еще много врагов на воле, это одно. А второе - отруби мне руки, тогда не буду больше воровать". Это было больно слушать. Что еще нужно, чтобы растопить такое сердце, знает один Господь. "Я, - говорит, - еще проезжу Союз вдоль и поперек, а потом вобью кол и заведу хозяйство, жену и буду жить. Он умел слушать, и я его слушал с удовольствием. Рассказывал о себе. Ездил всегда очень аккуратно одетый, в шляпе, с папкой под мышкой и прямо на ходу, очень и очень ловко, мимоходом брал кошелек из кармана или сумки. Этого никто не замечал. А чаще во время давки, когда все торопятся в автобус, у человека одна мысль: зайти..., и все тело отключено, оно не чувствует ничего, и вор делает свое дело... Иногда у них появляется жалость к жертве: "Взял я как-то кошелек у студентки. Она, как заметила пропажу, заплакала так искренно: "Как я теперь буду жить? Это ведь моя стипендия была". Вор смотрел, смотрел со стороны, потом подходит к ней и говорит: "Вот кошелек Ваш, не роняйте больше". Другая женщина оборванная, грязная, опущенная лежала где-то под стоящим паровозом. V вора сжалилось сердце. И вы знаете, он бескорыстно, не беря ничего и не требуя, одел ее как куклу и отпустил...

Запомнил я два поучительных примера, которые он мне рассказывал. Шел путник с сумой по дороге. Ни дома, ни семьи -воля вольная. Шел, шел, и настигла его ночь на дороге. Он отошел несколько шагов в сторону, лег в траву, подложил мешок под голову и крепко заснул. Настало утро, солнце взошло, а он беззаботно и крепко спит, вокруг только храп раздается... Случилось, что той дорогой ехал царь со своей свитой. Остановил он карету около сладко спящего человека, вышел, подошел, посмотрел на него и воскликнул: "Какой счастливый человек!". Повернулся, сел в карету и уехал. Все богатство, вся власть не давали ему счастья и самого нужного в жизни. Бывает, даже мелочи приносят радость и вызывают благодарность в сердце.

Другой пример. Жил один очень богатый человек. Имел он все, что хотел. Слуги по его воле делали, что он пожелает. Веселили его и забавляли, смотрели ему в глаза и готовы были по первому приказу идти на смерть ради господина своего. Но богач был глубоко несчастлив. Ничто ему не приносило радости, и к тому же он очень возгордился. Гордость возвысила его и оторвала от людей, от общения с ними, и это удручало его больше всего. И как-то он подзывает к себе своего покорнейшего слугу, который все время говорил, что он счастлив в послушании, и сказал ему: "Ты хочешь заработать?". Слуга не отказался. Тогда богач сказал ему: "Бей меня по щекам". Слуга онемел от испуга и изумления. "Бей, я тебе приказываю". Слуга трясущейся рукой стал бить по щекам своего хозяина. Когда богач посчитал нужным, он остановил слугу: "Хватит на сегодня. И так каждое утро ты будешь бить меня, пока я не смирюсь, и я тебе заплачу огромную сумму". Таким образом богач увидел причину своей беды и путь избавления от нее. Он вскоре смирился, стал находить радость в общении людей и в жизни... Мой напарник д. Витя, как и Н. Н. Храпов, сидел и в те годы, много, очень много видел и пережил и мог многое рассказать. Но он, как и все, не мог терпеть несправедливости, говорил и бригадиру о его недостатках, и тот его вскоре списал с бригады. Нам пришлось расстаться. Изредка мимоходом виделись, здоровались, несколько вопросов, и всё, более не было возможности.

Брат Р. Д. Тем временем вышел на работу, и его опять поставили дневальным гаража, где он когда-то и работал. Мы искали наиболее удобный момент хоть кратковременных встреч. Несколько улучив момент, немного поговорим в обеденный перерыв, когда все на обеде, за цехом. Но и сюда приходилось нам отпрашиваться. Эти короткие встречи приносили много радости. Однажды даже спели вместе. Брат побыл на общем свидании с супругой, тоже долго пришлось ждать ему из-за лишенного свидания. Но Господь и в этом нас укрепил и в конце возрадовал. В жилой зоне тоже хотелось хоть иногда побыть вместе, но где? И вот мы договорились в одно время идти в баню мыться и там во время мытья и поговорить. Всего 2-3 раза нам это удалось, и всё. Запретили разным отрядам вместе мыться. V каждого отряда строго свой день по графику, и только в сопровождении завхоза запускали в баню. Обрезали нам и этот путь.

Тут в зоне решили попробовать еще один метод для того, чтобы процент общественников увеличивался. Как только приходят с работы, поужинают, проверяются и по рупору вызывают необщественников, и будь добр, отработай еще два часа, где посчитают нужным по благоустройству зоны. У людей не оставалось времени постирать, написать письмо, очень уставали. И некоторые писали заявление: "Примите меня...".

Сначала меня не вызывали, но тут один оперативник, который был приставлен ко мне, приказал и меня привлекать к работе. Стали вызывать и меня. Распоряжался работой нарядчик. Он, видимо, немного нас, верующих, уважал и дал мне снисходительность: ежедневно мыть у него пол в кабинете после окончания его работы.

Ну что ж, я старательно мыл недели две. Тут как-то, когда я решил сменить воду и помыть второй раз, мне навстречу попались старший оперативник и режимный работник. "Ты что тут делаешь?".

"Пол мою". "Зачем?". "Потому что я не общественник", - ответил я.

"Сейчас же поставь таз и иди в отряд!". Я еще пытался взять воды и долить, но меня заставили тут же поставить таз и пойти к себе в отряд. Я был очень рад и благодарен Господу. Видимо все-таки немного боялись единства верующих, и если это выйдет на волю, оно будет не в честь администрации.

Начальник отряда как-то вызвал меня, тоже предложил написать заявление... Ведь у тебя пятеро детей, быстрее уйдешь на волю..,

Нет, я отказался, сказав ему, что Господь силен меня вызволить с этой системы раньше и Ваше сердце расположить к тому без моего заявления. А если нет - в том воля Его, буду сидеть до конца. Теперь опять после трудового дня у меня было время и силы для чтения и продумывания писем, для молитв открытых, как призывал Господь, ко свидетельству.

Евангелие под запретом

Близился конец августа 1982 года. Как-то меня отзывает из барака один цыган (его все боялись, как заядлого предателя, он и сам не отрицал это, человек опущенный) и говорит мне: "Ваня, возьми свои книги, а то их может отобрать администрация". И ушел. Я стоял в недоумении: "Какие книги? Я вроде никому не давал книг". Так и успокоился я. Но успокоился зря, оказывается. Господь расположил ко мне даже этого Иуду. Он меня предупредил правильно. Оказывается, то немецкое Евангелие, которое мне принес прапорщик Саня и которое я спрятал, попалось в руки кому-то из нашей бригады, он что-то искал в том месте и нашел. Там еще был сборник стихов "Радость" издательства "Христианин" и несколько листков с моими памятками. Я себе кое-что фиксировал, самое интересное, чтобы не забыть. Но я обо всем этом не знал. Проверял, правда, время от времени, все ли на месте, но в последние три дня не смотрел. И тут меня опять вызывает оперативник Саша. "Значит, ты здесь читаешь Библию?", спросил он.

"Нет, не читаю", - говорю. "Как не читаешь? Ведь вам нельзя обманывать". "Я не обманываю". "А это твое?". И он вытаскивает из своей папки Евангелие и сборник стихов. Обманывать нет смысла, что это не мое. "Да, - говорю, - мое, но я его не читаю". И тут пошло: "Кто тебе передал его?". И снова, и снова этот вопрос. Я не мог выдать человека, так и сказал оперативнику. Долго он допытывался, заставил написать объяснение и отпустил. Я пошел быстро к тому месту, где должны были остаться еще мои листки с пометками, и что же?.. Листки на месте. Я быстро их взял и в присутствии Андрея их в одном месте завернул в целлофан и зарыл в землю, предполагая, что, видимо, не скоро я смогу этим пользоваться.

Андрея до этого предоставляли на колхозное поселение, хотя ему еще оставалось много сроку. Прошел он офицерскую комиссию, а затем и гражданский суд, в общем, без пяти минут вольный человек. Те, которые проходили с ним суд, уехали, а его не берут. Почему? В конце концов мы узнали, что его дело опротестовал прокурор и не пропустил. Андрей остался в зоне. Было последнее воскресенье августа. Я еще написал длинное письмо домой со словами: "Надо мной сгущаются тучи", и что завтра, то есть в понедельник, видимо решится мой вопрос, и я допишу. Андрея же попросил, чтобы он, если меня закроют, дописал письмо или хотя бы бросил в ящик, чтобы родители получили письмо. Он мне обещал это сделать. В понедельник, где-то к обеду, меня вызвал начальник колонии. Кабинет блестел дубом и лаком. Оперативник Саша доложил ему дело с Евангелием и вообще обо мне. Начальник предложил мне сказать, кто мне принес Евангелие, и разговор обойдется кабинетом. Я отказался, сказав, что лучше пострадаю, чем выдам человека. Он еще раз погрозил, что вышлет меня Мангышлак. И когда получил еще раз подтверждение моей^ непоколебимости, приказал увести меня в камеру. Я был взят работы и поэтому был в грязном и попросил сопровождающего меня прапорщика пойти со мною в бригаду, чтобы переодеться. Он согласился. Я переоделся. Ребята еще, сочувствуя мне, дали мне сухарик съесть, попрощались мы, и меня повели. Провожал меня и Андрей. Привели меня в ШИЗО, обыскали, но теплое белье не отняли, ибо дежурный прапорщик сочувствовал мне. Он еще удивился, что меня приказали закрыть в одиночную камеру. И вот я снова в камере... Пока белье на мне, еще терпимо, но надолго ли?.. Было 1 сентября. Дети пошли в школу. Сколько их ожидает зла, искушений и неизвестности? Сколько западней расставил лукавый на их пути, сколько усилий будет приложено, чтобы пошатнуть их веру?! Нужна усиленная молитва и бодрствование нас, как родителей, и мудрость, наставления... Но дети были недалеко и в то же время недосягаемы. Осталось одно: молиться. И я молился, молился помногу, ибо времени было достаточно. Что ожидает меня? Неизвестность - тоже бремя, и бремя нелегкое. Хорошо, если человек научился его слагать к ногам Христа. Высшая школа жизни преподает много полезных уроков. Учит многому, в том числе терпению, упованию, кротости, смирению, прощению, любви, вере. Начался новый урок для меня в этой школе.

Андрей отослал письмо, но под диктовку чью-то написал, что я сломал руку и потому не могу дописать письмо, что не соответствовало истине.

Через два дня заступила новая смена, как раз тот ДПНК, который был при моем прибытии в зону первого дня ШИЗО. С меня сняли теплое белье и закрыли в камеру. Уже было довольно холодно, двух стекол не было в окошке, и по ночам уже заснуть одному было почти невозможно. И я приуныл. Я так хорошо помнил те зимние дни, как в кошмаре каком-то. О тех днях я мог сказать слова, которые сказал некогда Псалмопевец: "Объяли меня болезни смертные, муки адские постигли меня, я встретил тесноту и скорбь". Я молился в слезах Господу о том, чтобы устоять и не поколебаться.

Дни пошли пасмурные, ветреные и холодные. Уже и днем все время по телу колотили мурашки и холод болью окутывал тело сверху донизу и снизу доверху. Один тонкий пиджак и брюки без подклада, голова нагая, сапоги. Один под себя, когда спишь или садишься на другой ноге. Время этого периода самое тяжелое. Уже холодно, но батареи еще холодные, и ничего не наденешь, ничем не укроешься. Начнешь движениями греться - слабнешь, ибо питание очень скудное, о котором я писал. Один день кусочек хлеба и вода, в другой - кусочек хлеба и жидкой похлебки черпачек три раза в день. Голод мучает сильно, желудок постоянно пустой. На воле мы иногда проявляем недовольство, когда хозяйка запоздает с обедом час или два, так как желудок требует. А тут он требует постоянно, час за часом, ночью и днем, и все сильнее и сильнее. Норма -кусочек хлеба только развивает аппетит, и опять жди 6-7 часов до обеда.

Когда прошло три дня моего ШИЗО, а подписали мне 15 суток, вызывают... сидит оперативник Саша... и показывает мне мои листки, которые я закапывал... "Тебе знакомо?". Я был потрясен. Да, значит Андрей точно предатель, не зря меня предупреждали. Знал только он, где я их спрятал.

Пришлось объяснить мне, что это за листочки. В общем страшного и опасного там не было ничего, но одно место... как-то мой напарник д. Витя мне рассказывал, что, когда он был на особо строгом режиме, то видел, как люди, оказавшиеся в тупике, загнанные дьяволом, вешались каждый день, по три случая в день, как завтрак, обед и ужин. Я себе этот факт заметил. И оперативник нашел это место. Он с него раздул большой огонь... Закрыл папку и приказал меня увести в камеру. Я знал, что они могут с этого факта и новое дело завести... Якобы клевета на органы МВД и так далее. "Уж лучше бы побыстрей, если тому быть", - думал я. В тюрьме хоть потеплее. Дум и неизвестностей прибавилось немного ко всем другим страданиям. Еще впереди почти три года срока, а вдруг еще... В этом очень был заинтересован кое-кто. Часы тянулись мучительно, не говоря уже о днях.

Андрей вскоре вышел на бесконвойный режим содержания работать за зону. Это опять за счет предательства - это было мне ясно. Один раз Господь показал, что за счет этого он не продвинется ни на шаг, когда прошел оба суда на волю и все же остался. Он покажет ему это и здесь. Через два дня меня перевели в другую одиночную камеру, где был еще один человек. Его привозили с другой зоны. Там он постоянно сидел в камере, был большим нарушителем и очень стойким человеком, не боялся и не склонялся ни перед кем. С 15 лет он воровал и кололся наркотиками. Надо сказать, что наркоман не может не воровать. Один укол в вену наркотика обходится ему в 25 - 50 рублей. А в день он должен 2-3 раза уколоться, чтобы поддерживать дозу. Вот и подумаем: он таких денег никогда нигде не заработает. Да и не могут такие люди работать. Это живые инвалиды со слабым здоровьем, не имеющие сил и желания работать. А тут еще укололся или накурился, а потом все, ему надо лежать или сидеть часами. Какой с него рабочий. И, уколовшись, он безучастен ко всему, слушает в себе какую-то дивную небесную музыку, где-то летает и блаженствует, но очень портится здоровье. А как кончится наркотик - наркоман сильно, очень сильно болеет. Голова его зажата в тисках, кости ломит, температура поднимается, апатия, раздражительность. И в такой момент такой человек отдаст и продаст всё, только бы уколоться. А если все-таки не удастся нигде раздобыть наркотики, некоторые умирают. Жил мой Валера очень шикарно на воле. Воровал он с сожительницей вместе. Оба наркоманы. Заходят в магазин, и она примеряет платья. Он ее закрывает, она быстро сворачивает 2-3 дорогих платья и быстро под свое платье. Заходила молодая женщина с мужчиной. Выходит мужчина с женой в положении последнего времени... Обычно это проходило. Но однажды она перебрала дозу наркотика перед входом в магазин, замешкалась где-то, и продавцы заметили их темное дело. Так и попались.

В общем, Валера - парень 22-х лет. Он сидел со мной. Когда его сильно расспрашивали в зоне рядом с 41-6, то его сестра, которая занимала высокий пост, стала хлопотать у начальства УВД о его вывозе из зоны. Генерал обещал его вывезти, и его привезли к нам. "Да, - говорю, - Валера, тебе не повезло, ты угодил в еще худшую зону. Там, где ты был, было плохо только в изоляторе, а здесь плохо и в изоляторе, и в зоне". Он слушал с интересом о вере, о Боге. Господь благословил наши сердца. Валеру обещали выпустить, если он напишет заявление в общественность, это противоречило всей его внутренности, всем его понятиям, всей его сущности. Вся его жизнь была направлена против этого, и вдруг... нет, нет... и разговора быть не может.

Тут его вызвал начальник отряда, повел в зону, показал, как там хорошо, и все бело и прибрано, познакомил с некоторыми общественниками, которые стали его склонять к ним и объяснять, что другого выхода нет, и Валеру опять привели. Замполит обещал в пятницу его вызвать. Валера колебался. Страдания были очень велики. "А может решиться, начать снова, взять портфель побольше?..". Что я ему мог сказать? "Смотри сам. Если вступишь -останься человеком, не делай вреда. Смотришь - и здоровье сохранишь, и выйдешь на волю, а потом пора и новую жизнь начать для Бога". Замполит не сдержал слова, не пришел в пятницу. Если бы он знал, что Валера в колебаниях, он бы обязательно пришел. Но он не мог знать. Он пришел только в понедельник. Валера, как только услышал его голос, стал громко звать... "Да, - подумал я, - такой камень, столько перенесший, и того сломила зона эта и ШИЗО. Надо крепиться. Ведь наш Господь, укрепляющий нас, превыше всего и сильнее всех". Ночью мы с Валерой корчились и прижимались друг ко другу. Валера начал сильно кашлять, спать урывками. Я не мог подолгу спать, а вставал и грелся приседаниями и другими упражнениями. Валера начал недовольствовать этим, но что делать?!

Когда замполит услышал его голос, он его вызвал. Замполит, главный режимщик, начальник колонии только начинал свою работу с маленьких чинов в этой колонии, когда Валера начал сидеть. Они его помнили и знали. Он был для них не поддающимся воспитанию. А Валера решился на то, чтобы выйти в зону, написать заявление, помыться, переодеться, чифирнуть и пойти к начальнику отряда, чтобы он порвал заявление. А там будь что будет. Валеру больше не перевели ко мне обратно. После я услышал, что он уже в другой камере, опять в ШИЗО, видимо, так и сделал, как сказал. Затем его закрыли в ПКТ.

Быстрее, быстрее бы кончились эти 15 суток... А там хоть 6 месяцев, я согласен... Только бы одеться.

Был у меня знакомый повар, были с ним вместе в тюрьме. Пришел он нас кормить и оказался один у моей камеры. Он мне положил быстренько полную чашку горячей каши. Как я был рад. Теперь он придет через два дня на третий. Пришел. Раскрыл дверь одну, сплошка, которая наружная, а решетка закрыта. Оглядел камеру с удивлением. Я был один. Не помню выражение, которое он сказал, но в нем говорилось о мужестве, силе и победе. Слава Господу, который дает побеждать. Потом этот повар заболел, и его увезли. Дьявол подрезал все подпорки, что Господь только разрешал. Другой какой-то сунул мне в камеру две пайки хлеба лишних, третью по ошибке, дал лишнюю пайку хлеба и полселедки. Я подумал и сказал ему об этом. Он разрешил мне их съесть. Я был очень рад. 15 суток шли к концу. Я много молился, Господь меня приготовил к шести месяцам камерного режима. Я готов был их принять с радостью. Как-то стою в слезах в молитве. Вдруг открывается дверь, и меня вызывают. Мой начальник отряда подает мне документ в красной обложке о моем оформлении в помещение камерного типа на 6 месяцев. Там же в кабинете стоял начальник отряда РД, видимо, посмотреть на мою реакцию. Я был очень доволен и рад такому повороту дела. Ведь шли уже 17-е сутки моего ШИЗО, и всё тихо, неизвестность...

Я прочитал, было много пунктов:

1). За распространение учения баптизма среди осужденных.

2). За нелегальный путь приобретения духовной литературы.

3). За клевету на органы МВД и за многое другое.

Шесть месяцев ПКТ. Моя роспись. Бумага внушительная, с многими печатями и росписями. Я расписался и пошел. Наконец-то... мой вопрос решится. В камере я склонил колени в благодарственной молитве.

Сегодня мое сердце ликовало. Да будет милостив ко мне Господь и в дальнейшем. Вечером мне принесли с отряда мой матрац, одеяло, подушку и полотенце. Мешок с личными вещами и письмами обещали после передать. Объявили отбой. Мне отдали мои постельные принадлежности в камеру. Я заправил их на наре, постелил простыни. Какой запах приятный после 17 суток.

Естественно, мы не ощущаем этого запаха, ложась ежедневно в постель, но запах все-таки изумительный и от постели, и от сухого хлеба, и даже от воды. Мне как-то говорил один человек, который был оперирован по поводу рака желудка и которому после давали воду в ограниченном количестве чайными ложками, что вода пахнет лучше, намного сильнее лучших духов.

Итак, я в благодарении склонился у нар, у моей постели и затем лег в постель... Частица рая... Блаженство неописуемое, сердце благодарило и благодарило. Я лежал на белой простыне, под одеялом, на подушке и матраце. Кости так изболелись на твердой наре, что болели при дотрагивании, не только, когда вновь приходилось ложиться. А не ложиться нельзя - упадешь от усталости. Я долго не мог уснуть от непривычной мягкости, хотя под матрацем и были доски и железо.

Где-то во втором часу ночи я все же заснул и чуть не проспал подъем. Ведь надо успеть свернуть матрац, сложить простыни, завязать и по подъему все вынести из камеры, ибо постель днем в ПКТ не положена. В камере при себе я оставил только полотенце, накинул его на себя под пиджаком, и уже было легче днем. Хоть плечи не так пробирало холодом. Было уже 1 7 сентября, а в камере все не топилось.

Днем делал обход начальник колонии и спросил, подписал ли я постановление на шесть месяцев. Я подтвердил. А почему меня не перевели в камеру ПКТ, - спросил он дежурных. Те объяснили, что камеры вверху переполнены и что они начнут заполнять камеру подвала...

Тюремная яма

Некоторым человеком была придумана идея: построить несколько камер по типу полуподвала и там держать особых нарушителей, не поддающихся воспитанию. Вырыли яму глубокую вплотную к ШИЗО, забетонировали, подняли над землей на пол метра, вывели окошки с люками и накрыли бетонными плитами.

Сделали перекрытие тонкое, внутри накидали шишками штукатурку и выложили пол кафелем. Вот и всё.

На следующий день меня повели в подвал, открыли крайнюю камеру, и я вошел. Дверь за мной захлопнулась. Я оказался как в могильном склепе. Во-первых, холод объял меня подобно тому, как спускаешься в колодец летом. Воздух необжитый, застоявшийся. Долго, возможно полгода уже в этой камере никого не держали. Я имел честь быть первым. По бокам, как пытательные станки, стояли завинченные нары, и спереди одна. Тусклая лампочка в проеме под дверью, закрытая в стенке сеткой. Сырость. Зарешеченное окошечко под потолком закрыто люком и свет не пропускало. Могильная тишина. В центре - железный стол, скамейки по бокам. Я склонил колени: "Господи, помоги, укрепи, дай устоять, утешь...". Днем, при обходе начальства я понял из их разговора, что нас хотят троих закрыть в камеру подвала. Два часа я был один. Тут открывается камера и запускают еще двоих грязных продрогших людей, жаждущих курева. Они поздоровались и сразу принялись искать по щелям окурки и спички...

Меня часто удивляла настойчивость этих людей, их умение и терпение в поисках. И они находили и наскребали там, где нечего было найти. Нашли и вскоре закурили. Огонь таким людям иногда приходится добывать первобытным способом. Если нет спичек и не зажигается черная тряпочка на лампочке (ибо лампочка сильно слаба), то берут кусочек ваты и тряпочки с одежды, закатывают в маленький валик и катают под шахматной доской или даже чашкой, пока не задымится. И прикуривают. Вообще, находчивость их очень велика. Он может спичку, найденную в щели, зажечь о стенку или о свои брюки. Он может из стержня от авторучки или шариковой ручки сделать шприц. Он из хлеба может сделать различные красивейшие маленькие туфельки и сувениры. Он сделает кипятильник из кусочка провода и лезвия. Он вскипятит кружку воды одной газетой и остатками жженной газеты успокоит страшно болящий зуб; понос вылечит солью; из старых и рваных синтетических носков он сделает красивую ручку, из куска цветного металла - коронку под золото. Есть очень хорошие и талантливые художники, искусные мастера по дереву, железу; музыканты, танцоры, артисты, поэты и т. д.

Итак, мы познакомились. Один из сокамерников оказался немцем, он знал меня. Оба попались выпившими за зоной, они были бесконвойниками, и обоих закрыли на шесть месяцев в ПКТ. Втроем было немножко веселее. Я старался подбадривать своих новых знакомых: надышим - будет теплее в камере, а там должны нас повести в баню (она здесь же, в ШИЗО), передать одежду, вещи, и мы заживем. В этот же вечер мне и одному из них передали вещевые мешки. Я был несказано рад ему. Там было теплое белье, сменное х/б, теплые носки, письма, мыло, тетради. Все, что можно было, я надел на себя и ожил... Кое- что дал надеть тому, у кого не было ничего, и другой тоже, и так мы ободрились. Дуя на холодные руки и разогревая нос, читал письма: как давно я не имел никаких известий от семьи, от матери. А тут узнал, что приезжали жена, дети к зоне, ходатайствовали за меня, переживают и 'молятся за меня, также и родители и церкви, и это все очень радовало и ободряло.

Пайка наша немного увеличивалась по сравнению с ШИЗО. И хлеба побольше, и чуточку сахара, в обед - первое и второе, тоже скудное, но, все-таки, это был суп с картошкой и капустой, а на второе - черпачек густой каши без жира. Вечером - уха, утром - суп или кашки черпачек. В общем, не поправишься и не умрешь, двигаться сможешь и даже делать работу посильную. А мы пока не работали. Камера подвальная считалась нерабочей, так как она и так имела свои трудности бытия. Те вверху работали тоже в камерах. Там крутили проволочную заградительную сетку. Для нас пока ничего не придумали, и мы не работали. Вскоре нам дали бочок с водой, параша уже стояла, и мы хоть слегка умыли свои грязные обросшие лица. Ведь не мылись более полумесяца вообще. Руки, лицо, тело за это время несоприкосновения с водой почернело. Иногда начнешь тереть одну руку о другую - и таким образом скатывается немного грязи с рук, когда поплюешь на них. Вечером открыли нары, дали постели наши, матрацы, и мы постелились. Я помолился в углу. Там я избрал себе место молитвы, там всегда и молился. И лег спать. Как хорошо спалось. Первый раз я не мерз за такое длительное время. Правда, не снял с себя теплое белье и носки, так залез под одеяло. А на одеяло накинул еще свои брюки и куртку и с головой залез под одеяло. Ночь эта была без сновидений.

Прогулок не было, все время в камере. Но и работы не было, это было облегчающим обстоятельством. Только утром выносили парашу, кинешь взор на звездное небо и опять в камеру. Через несколько дней в камеру завели еще двоих с верхней камеры. Они были в сангороде, оттуда их выписали за нарушение, и вверху не ужились, их решили закрыть к нам в подвал. Они без привычки,-с теплого очень мерзли, да и одеты были слабо. Один чеченец, другой - русский. V него уже мало осталось в камере: где-то еще месяц, и потом в зону. Был он справедливым парнем, умеющим и других поставить в колею. Он отбыл свой месяц, мы распрощались, и его увели в зону. Через некоторое время, слышим, он умер. Болел печенью и отчего-то умер. Значит, Господь меня поставил последним предупреждающим знаком на пути. Радуюсь тому, что смог ему сказать то, что служит к его спасению. Если в камере и пытались кое-кто мне возражать, когда я говорил о Боге, но он никогда не возражал и даже защищал. Может быть и он успел примириться с Богом.

Жизнь в камере сложная и своеобразная. Там каждое твое движение или мешает другому, или заметно для другого и вскоре раздражает, потому что нервы на пределе у каждого. По пустякам ссорятся, а иногда даже дерутся. Там же в камере оправляются.

Никуда не денешься, залезаешь на бочонок железный и делаешь свое дело и по малому и по большому. И твой запах нюхают, и тебе приходится вдыхать пары других. Там же кушают, тут же курят, и иногда так накурят - дым висит и режет глаза. Дым не расходится весь день. Только чуть-чуть становится легче к утру. А утром опять... Форточки нет, и двери не откроешь. Дым режет глаза и ест легкие, давит на грудь, спирает дыхание. И просишь, и убеждаешь, чтобы меньше курили, но все напрасно.

Так проходил день за днем. Днем нары завинчивают большой гайкой на болт. Открываются вечером большим ключом. Но вот стали открывать сами днем платочком и ложиться. А ведь если заметят - вся камера будет наказана... Опять в ШИЗО. И вот опять я переживаю: вот зайдут или заглянут - и всё... Эти же люди способны на риск.

В один из дней вечером, когда нам дают матрацы, мне сказали, что в коридоре пьяный Андрей. Оказывается, на бесконвойке он напился, и его привели в ШИЗО. "Я, - говорит, - н-н-е-е пьяный, я болею". А сам от одной стенки к другой качается. Его закрыли в камеру рядом с нами. Я не стал ему ничего говорить, ни звать его, ни переговариваться. О чем говорить?! Вот его Господь и остановил и во второй раз показал, что за счет предательства верующего счастлив не будешь. Обычно, да всегда, когда кого-то ловили выпившим - это обеспечено 6 месяцев в ПКТ. Андрей отсидел 15 суток и его выпустили. Но уже на бесконвойное передвижение не выпустили, а закрыли в зону. Вот и оказался он там, откуда начал. К нам в камеру приводили все больше людей, и в конце концов достигло 14 человек. Места было мало. Даже сидеть всем не всегда было место. Всё еще не топили, а уже шел ноябрь месяц. Ноябрь месяц в северном Казахстане без отопления! Тут нам стали готовить место работы на улице. Тот отстойник, который я описывал, разделили пополам, и в каждой половине два станка для сеток. Одна половина для ШИЗО-рабочего, а другая - для нас. Очень не хотелось ребятам выходить на улицу работать. Как-то меня и еще одного из нашей камеры вывели на улицу грузить машину рулонами накрученной проволочной сетки. Мы пошли, погрузили. Хоть и руки в крови были, очень они колючие. На следующий раз опять нас вывели траншею копать во дворе ШИЗО. Мы пошли, поработали, и тут меня заметил один из режимщиков: "Немедленно его в камеру и больше не выводить!". Очень они меня боялись.

И вот вышел с отпуска тот седой начальник режимно-оперативной работы, о котором я упомянул раньше, который оправдал меня, когда я был в ШИЗО со свидания. Он, оказалось, не забыл про меня, вызвал из камеры и давай удивляться: "Ну как же так ты попался? Ну зачем ты прятал Евангелие? Принес бы мне, я бы его сохранил до конца твоего срока и отдал бы тебе. Ну пиши бумагу, что согласен или не согласен с решением начальника колонии". Я ему сказал, что я рад его сочувствию и знаю, что он бы меня не посадил, но писать ничего не буду, и так уже в моем деле довольно бумаги, это против меня обернется. "Придется отбывать", - сказал он после того, как спросил, сколько мне ещё осталось. И меня повели в камеру. Я был рад, что такой человек высокого чина, а в сердце жалел меня.

На улицу работать ребята отказались идти. Я бы пошел, конечно, но ведь не мог идти против всех. Придется и отвечать со всеми вместе. Отказ от работы, да еще в камере - это ЧП, и немалое. Дело было под праздник - 7 Ноября. Под праздник обычно в зоне обыск, и в ШИЗО. Как он проходит - я опишу ниже. А тут еще наша камера попалась под горячую руку.

Наверху загудели пожарные машины, это психологическая атака, воют сирены. Но когда нужно - применяют и эти машины, ими легко разогнать толпу. Раздался топот ног солдат, лай собак, открывается с треском дверь, за решеткой стоят готовые ворваться солдаты в защитных шлемах, с дубинками в руках. Но сперва вошли представители начальства: "Почему не вышли на работу?! Быстро на улицу!" Ребята no-одному выбегали в коридор. Я был последним и уже хотел выбежать, как меня остановил опять тот седой начальник и сказал: "Одень шапку". Телогрейки нам не разрешались в камерах. Я надел и вышел. И только я вышел - увидел в двух метрах озлобленное лицо старшего оперативника. Он в истерике бил кулаками в перчатках по голове последнего выбежавшего из камеры. Теперь моя очередь. Я втянул голову в плечи и пробежал мимо. Коридор был очень узок в подвале. Но досталось мне всего раз или два по шее.

Поднялся я по ступенькам вверх, вышел в главный коридор и что же вижу: стоят два ряда солдат вдоль по стенке с резиновыми дубинками. Мне было сказано: "Бегом!". Я побежал. Что будет, то будет. Но, почему-то, поднялось всего три-четыре палки и опустилось на меня сзади, чувствительно, правда. Во дворе лежал снег, стояло много начальства и солдат с собаками, пожарные машины. Нам было прказано встать лицами к забору, поднять руки над головой и приставить к забору. Народу выгоняли все больше, так что вскоре уже и места не было у забора. Крик, шум. Я почему-то весь дрожал. Не знаю, или от холода, или от волнения. Старший оперативник обходил ряды и метил наиболее ненавистных ему, меня он со злобой ударил сзади кулаком в бок. Затем нашей камере приказали выйти в центр, накричали сперва, а потом еще оперативник дубинкой побил некоторых, особенно одного, которого он считал зачинщиком нашего отказа. У того на спине мы потом разглядели синие приподнятые полосы. Когда в наше отсутствие солдаты обыскали наши камеры, нас бегом заставили бежать обратно сквозь строй солдат с дубинками; ступеньки вниз, коридор и наша камера. Кто имел в своем доме обыск, тот представляет, какой там застаешь вид. Страшный беспорядок, всё разбросано, раскидано, вывернуто, письма раскиданы, фотографии, всё смешано. В общем, хаос, как после землетрясения.

Ну что же, время у нас есть, можно приводить все в порядок. Я постепенно из кучи выбрал свои письма, нашел соответствующие конверты, положил в сумочку, собрал вещи. Тут же пришли и сказали: "Собирайтесь на работу". Никто уже не смел отказаться. Мы собрались и пошли. На улице нас ждала железная клеть со станками внутри. До них даже притрагиваться страшно, до того всё холодное. Выкатили бухту проволоки и давай налаживать станки. С трудом наладили и пошли крутить. Ручка крутится с трудом, некоторые выдерживают и 10 минут, и 15 минут. Самые сильные крутили по два метра проволочной сетки за раз, потом другой. Я тоже выдержал два метра. Другой стоял за столом и направлял проволоку. Легче, но очень умело надо, а то дело не движется, руки в варежках не ощущают, не берут проволоку, а голая рука постоянно ранится остриями, краями проволоки. Стол уже в крови, кровь сочится из ран, и не останавливаешься, потому что очень холодно. Как только дождь - вода протекает, и грязь в клетке, ноги мокнут и стынут. Требовали норму со станка - 1 7 метров сетки. А как часто станок не хочет работать, дело не идет, а норму дай. Не дал - акт. Два-три акта - в ШИЗО. Уж как ждешь конца смены, чтобы докричаться начальства, сдать норму и забежать в камеру -там хоть надышим. Всё еще не топили. У нас внизу, как мы заметили, дневальный специально перекрыл вентиль отопления. Хорошо, что один из сокамерников имел в зоне знакомого электрика, и тот передал нам две 500-ваттные лампочки. Мы одну закрутили, и стало теплее в камере. Другую взял прапорщик за ТРУД.

Почту сначала задерживали, но через две-три недели стали все же доставлять мне почту. И вот письмо от матери: "Приехали из города Темиртау и рассказывают, что дождь смыл известь с надписей на стенах домов, и снова появились слова и призывы, народ опять читал... Очень меня это радовало. Господь помогал моему свидетельству. Я был закрыт в камеру, но дело мое продолжал Господь. Слава Ему и благодарение. Он нашел путь ободрить меня в сырой камере. А камера действительно была сырая. Утром встаешь - и одежда вся волглая, и постель, как будто висело все ночью на улице в тумане. А когда пошли дожди вперемешку со снегом, вода побежала с потолка по стенам на пол, приходилось тряпкой собирать на полу воду. Стены промокли и не высыхали. На потолке вода постоянно собиралась каплями и висела... Воздух был сырой-сырой. Камера не топилась еще. Тут нас разделили на две партии и вывели на работу в два отсека-отстатника на улицу. В каждом отсеке два станка, то есть на каждый отсек два рулона сетки по 17 метров! Как это сделать? Один день норму не смогли дать, на второй день ребята с нашего отсека придумали маленькую хитрость: оторвали прут с решетчатой двери и заставили одного выйти с отстатника и сбегать за готовой сеткой и затащить ее в отстатник, пока темно, чтобы потом сдать ее. Один вылез, принес пол рулона, ведь целый через дыру не протащишь. Ещё. Давай ещё. Ещё побежал. И тут, когда затаскивали второй рулон, из здания ШИЗО (а оно рядом) вышли контролеры. Один оглянулся и увидел человека возле клетки нашей. Как, откуда? Один сразу побежал назад звонить в ДПК: побег из ШИЗО! Второй подошел к нам и к тому, который сидел на корточках около двери, готовый ко всему, что угодно. "Как ты вылез?". "Вот, через дырку". Тут давай с прапорщиком говорить, чтобы простил: молодой ведь, исправится. Он открыл дверь, запустил в отстатник, вернее, всех нас закрыли в другой отстатник, который был еще цел. Тут же вызвали сварщика, и тот давай заваривать вдоль и поперек дверь, очень крепко. А через час-два пришел замполит и давай по-одному вызывать всех, кто был в нашем отстатнике. Только меня не вызывал. Ребята не возвращались. Я понял: значит посадили в ШИЗО на 15 суток. Тело пробирала дрожь от этой мысли. Их раздели и без теплого белья посадили тоже в подвал, только в другую камеру. Шла вторая половина ноября, неистопленное помещение в подвале.

Затем мы через дневального передали кое-что из белья, но и это вскоре отняли. Может в трубах воздух, поэтому не греют они, -думали мы. В нашей камере был краник в батарее, правда без вентиля. Мы себе сами сделали вентиль на работе днем, а вечером сделали трубочку из целофана, открыли краник - вода идет холодная, затем теплая, воздуха нет. В чем дело? Параша уже полная воды, лить некуда. Те из камеры ШИЗО просят очень, кричат нам: "Что-нибудь придумайте!". А что придумать? Мы бы рады. На каждой проверке стали вызывать слесаря, и тот в конце концов пришел, проверил всё и сказал нам, что, оказывается, в колодце закрыт вентиль. Кто его закрыл? В эту ночь было очень тепло, батареи грели хорошо. Но потом опять хуже, хуже и опять остыли. А ребята мерзнут. Мы давай опять вызывать слесаря. Тот пришел, опять вентиль был закрыт в колодце. Он открыл, опять стало теплее. Потом его кто-то еще немного прикрыл, но немножечко тепла нам оставили. На этом пришлось успокоиться. У ребят в камере ШИЗО сделали обыск и нашли немного махорки, и им (кроме одного, он сильно заболел) давали еще по 15 суток. Все эти 15 суток в шесть месяцев не входят, их потом приходится досиживать. Бедные ребята, мне их было так жаль. А меня Господь чудом спас Своей сильной рукой, просто не допустил этой страшной пытки для меня. Когда ребята отсидели 30 суток, они выглядели плачевно. До того худые и изможденные, что это даже трудно представить себе. Давай мы им поливать водичку на руки, немного помыли лицо, руки и шею. Сели, покушали немного, переоделись они, и нас разделили: их перевели в другую камеру. Нас было сильно много, а может и из-за того, что считали их вредновлияющими. Расстались мы в мире и взаимопонимании. Мы теперь работали с ними в разные смены.

Вынужден пока остановиться и о дальнейшем описать в следующей тетради, ибо приближается ноябрьский праздник, значит усиление, значит обыск... Надо быть осторожнее, и так риск велик.

Да сохранит нас всех Господь от зла и вернет во всякую истину.

Да свершится на всё Его воля!

Между тем братья и сестры мои по вере ходатайствовали обо мне и перед Богом, и перед людьми мира сего, подобно как Есфирь в древности шла к царю ходатайствовать о народе своем, ибо над ним нависла опасность. И надо сказать, что она имеет силу и в наши дни, и порой очень действенную. Один раз меня вызвал из камеры прокурор по надзору. Он был вместе с начальником по колонии, и пели они одну песню. Здесь чувствовалась чистая формальность действий. Но через некоторое время приехал представитель с управления. Был он правда очень молод. Приехал по телеграмме-жалобе, которую прислали им. А возможно она была послана в высшие инстанции, а оттуда уже поступила в ГВД для разбора. Вызвали меня опять. Стал спрашивать меня о многом, и о моих претензиях. Я ему сказал, что, во-первых: сразу, когда я пришел в зону, меня оформили на 15 суток, за что? Я тогда сказал, что не могу ответить на вопрос, буду ли я проповедовать в зоне или нет. А мне написали постановление, что я будто сказал, что буду проповедовать. Представитель мне сказал, что просмотрел все мое дело, но такого постановления нет. Там есть постановление: за попытку наладить связь с волей. Оказывается, уже успели первое постановление уничтожить и заменить другим. Представитель, конечно, как мог защищал действия администрации, но вынужден был на карандаш взять и мои заявления. Я ему сказал, что администрация колонии установила за нами тотальную слежку, за мелочи наказывает, травит психологически. Он записал это. Тут зашел старший оперативник. Злости его не было конца. Он очень возмущался тем, что мы жалуемся, ругался страшными словами. Мне было стыдно слушать его. Когда он переводил дыхание, я сказал представительно: "Вот видите, какие у нас воспитатели". Затем оперативник еще погрозил мне, что, если мы еще пожалуемся, он по-страшному со мной расправится, и вышел. Должен сказать сразу, что после этого я его не видел больше. Через полтора года жена написала мне, что его арестовали за то, что он проносил наркотики в зону. Да, это не единственный случай, когда возмездие Божие настигало людей такого рода, когда они марали руки в крови верующих. На общем режиме был оперативник такого же ранга, только постарше. Там были гитары в бараках, и меня часто приглашали петь в отряде. И я пел с радостью... Не прошло и пяти дней, как я приехал в зону и оказался в ШИЗО. Я пел и там. Тут заходит этот оперативник. Гнев его настолько велик был при том, когда он меня видел, что изо рта слюна брызгала в разные стороны при разговоре, если это можно назвать разговором, ибо интонация была на таком уровне, что срывалася на визг. Он стал угрожать мне, что сгноит меня в этой камере, и я умру около этой параши, если буду продолжать петь.

Я отсидел шесть месяцев, вышел, и в зоне случился бунт. И все начальство сняли, кроме замполита. Сняли и того оперативника. Новый оперативник был совсем другим человеком и ко мне относился хорошо. И более того, даже стал интересоваться вопросами веры и искал возможности побеседовать со мной просто, как человек с человеком.

Итак, вернемся в ту камеру, где со мной беседовал представитель с ГВД. Он очень культурно побеседовал со мной и отпустил в камеру. После этого сразу чувствовалось, что администрация уже по-другому ко мне относится: с каким-то уважением, смешанным с опаской. Они теперь знали, что за меня есть кому постоять. До этого вызывал меня младший оперативник Саша и просил меня написать заявление, чтобы меня вывезли в другую зону. Как быть? Один Господь знает, где будет лучше для моей души, где я смогу устоять; и как я могу сам избирать себе путь? Может именно там, куда я буду проситься, ждет меня западня, посрамление, падение?! Вообще выбирать путь я боюсь. Очень всегда прошу Господа, чтобы Он Сам взял в Свои руки, управлял и вел: будь то переезд или будущая камера, или другой вопрос, работа и т. д. И я сказал оперативнику, что, если хотят, они меня вывезут и без заявления, и что я молился Господу о том, чтобы Он управил их сердцем по Его воле. На этом мы и расстались. Если здесь остаться - с одной стороны хорошо: семья рядом, братья и сестры рядом, очень часто приезжали, ходатайствовали, поддерживали. Но режим был очень тяжел, и приходилось быть в постоянном напряжении: как бы не нарушить, и все же один удар догонял другой, и это было трудностью этой зоны. Многие, очень многие отдали бы многое, чтобы их увезли в другую зону. Они просили, требовали, писали, объявляли голодовку, резались, чтобы их вывезли, а их не вывозили. Очень редко кому удавалось выехать. Ведь неохота администрации, чтобы сор выносился из избы. Я положился на волю Господа, как Он хочет. При мне была такая сцена, надо сказать, что немая (видимо, обо всем эти двое договорились раньше). Чечен, я о нем говорил раньше, лег на скамейку, оголил живот, другой подходит к нему и знаком спрашивает: вдоль или поперек? Тот ему показывает: вдоль. Подошедший медленно, спокойно лезвием разрезает ему живот сверху вниз. Длина разреза 7 см. Это за раз сделать трудно. Проводит он несколько раз. Слышится треск разрезаемой ткани, бежит кровь, расширяются зрачки лежащего чечена, но он мужественно терпит, на лице его выступает пот. Я сидел за столом на противоположной стороне. Наблюдая эту сцену, у меня мурашки побежали по телу. "А может еще поглубже, может еще не насквозь?" - спрашивает чечен. Тот с лезвием подошел и еще несколько раз провел с усилием им в глубине раны и отошел. А другие стали звать врача, стучась в дверь... Я с одной стороны ужасался, а с другой удивлялся мужеству этих людей. Без обезболивания резать живую ткань, и притом не боясь заражения, не боясь повредить кишечник, не боясь умереть. Врачи, делая операцию, все стерилизуют, обрабатывают, моют, спиртуют, и то бывают осложнения, нагноения и даже смертные случаи. А здесь... Я часто удивлялся, насколько быстро и хорошо заживают раны на этих людях. Последнюю пленку на кишечнике врач, делая операцию аппендицита, поднимает пинцетом и только потом надрезает ее, чтобы не повредить кишечник. Эти же люди рискуют, и даже часто им удается разрезать ее лезвием вслепую, в ране, прямо на кишечнике, и их увозят в сангород с кишечником, который сам больной держит в руках, - такое тоже было. Данный случай у нас в камере был немного легче. И так человек этот хотел добиться того, чтобы его увезли на операцию в сангород, а оттуда, может, удастся уехать в другую зону. Он знал, что, если он останется здесь, он будет постоянно в камере, а освобождаться ему только в апреле, а сейчас еще ноябрь. У нас в камере был человек. Он сидел без выхода уже 3,5 года в камере. В зоне таких не выпускали, ибо в общественность он не вступал, дежурить ночью по отряду тоже отказывался. Каждый осужденный в зоне должен был, когда наступала его очередь, заступать с повязкой на дежурство по отряду, а кто отказывался - в камеру.

Чечен лежал по-прежнему на скамейке, текла кровь, а ребята стучали в дверь. Через минут 15 - 20 пришел ДПИК. "Я, - говорит, - врач!". Открыли дверь, в камеру вошел прапорщик, стал выяснять, кто резал, чем. Чечен сказал, что резал сам лезвием. Отдал лезвие. Больного заставили подняться, и его увели. Мы быстро собрали его мешок на случай, если его увезут на операцию зашивания. Хочу добавить, что увозят на операцию лишь тогда, когда действительно разрез сделан до кишок, и они видны или нащупываются, а если пленочка одна целая, то прямо там же в ШИЗО наживую зашивают рану, делают наклейку и обратно в камеру. А за членовредительство добавляют по 15 суток. Правда, нашему чечену удалось кое-чего добиться, но на операцию его не увезли. Зашили прямо в ШИЗО рану и привели его обратно. Обещали дать ему возможность поговорить с родителями, видимо испугались его решимости. До этого он пробил себе грудь толстой острой проволокой. Через пару дней его вывели в зону и положили в больницу. Мы продолжали работать на улице. Очень мерзли. Все в сапогах, тоненькие телогрейки, а на улице то дождь, то снег. Как выведут нас утром в 7 часов, так до 3-х, 4-х, 5-ти вечера. Погреться негде. Даже походить негде: стоят станки-столы - два, а между ними сетки да грязь, которая то застывает, то оттаивает. Люди пытаются греться, стуча одну ногу о другую, ходят из угла в угол и стонут. Другие рискуют за столом зажечь в чашке солярку (одну чашку - 1 литр - солярки дают для смазывания проволоки, чтобы она легче шла через станок) и греются около костра, так близко ноги к костру, что сапоги загораются. Но насколько этот костер и это тепло? А если прапорщик из окна заметит костер - а окно напротив отстойника - на всех пишет рапорт, а там и наказание близко. Все рапорта ложатся в дело, складываются один к другому. Потом начальник перелистывает его и делает соответствующие выводы.

Пища была тоже скудная для работающего человека. Ведь ничего жирного, и так мало, что постоянно хочется есть. Голод чуть-чуть утоляется после обеда и через час-два вновь начинается. Обед подносят прямо к отстойнику, и пока он доходит до рта, он уже холодный, ведь на улице кушаем. Как-то я терпел, терпел, отлагал желание попросить добавки каши, и однажды все же попросил, показав ему, повару, как мало он мне положил. Действительно, в чашке было на донышке ложек 5-7 каши. А ведь тяжелое место работы доставалось мне и еще одному, повыше ростом. И тут повар сказал в свое оправдание, что положено всего 200 грамм каши, но все же добавил мне, и с тех пор редко забывал меня. До этого, если после всех оставалось что-нибудь у повара, то другие подбегали к кормушке быстрее меня, и мне редко что доставалось. А тут он сам звал сперва меня, а потом, если что оставалось, давал другим. Наша камера, номер 20, была последней в подвале. Я удивился этой перемене повара. Может брат в зоне поговорил с ним, может Господь расположил его сердце, может моя просьба подействовала. Когда почва замерзла, стало еще тяжелее бороться с холодом. И тут, я уже не помню как, но передал брату А. Д. в зону, чтобы он при возможности передал мне сюда валенки. Валенки он мне свои отдал еще прошлой зимой, и когда они мне уже не нужны были, я вернул их ему. Вдруг открывается кормушка в камере, и дневальный подзывает меня и говорит, что по отбою, когда мы пойдем за матрацами, чтобы я взял тут в коридоре одежду, которую мне передал брат. Моей радости не было конца! Господь увидел мое страдание и облегчил его. Брат передал мне подшитые большие валенки, ватники, варежек несколько пар спецовочных. Какое богатство! Даже еще носки. Ни у кого не было такого, никто мечтать не мог здесь о такой одежде. Хотя она ведь положена рабочим на улице зимой этого пояса. А спецовочные варежки брат умудрялся собирать и передавать помногу и много раз через шоферов, которые приезжали за готовой сеткой. Об остальном, конечно, и речи не могло быть. Я еще удивляюсь до сих пор, как Господь расположил сердце этого дневального, что он решился принести мне это, и как прапорщик и ДПИК пропустили это. Этот дневальный был очень бессердечным, и никто не мог его размягчить или ждать от него чего-нибудь. Да и не разрешалось ему нам что-нибудь давать. Я теперь смело шел на работу на улицу, и мороз мне не страшен был. А бедные ребята: они и прыгали, и бегали, а некоторые вообще отчаивались и застывали на месте. Я старался меняться валенками: дам кому-нибудь греть ноги, а сам в их сапогах, пока пальцы не онемеют, и опять скорей в свои валенки. В декабре месяце все же выдали ребятам валенки и теплые варежки, но валенки были все до того маленькие, что их смогли надеть только 4-5 человек, а остальным все же приходилось терпеть в своих сапогах. Как я радовался моей одежде и милости Божией! Была такая формальность в зоне: Как только у кого подходил срок и статья, водили на офицерскую комиссию в пром. зону, будь ты даже в ШИЗО или ПКТ. Комиссия эта предоставляла людей на гражданский суд, а те уже на "химию" или условно -досрочное освобождение, или отказывала. И все, кто в ШИЗО или ПКТ, знали, что их все равно никуда не предоставят, но должны были идти на эту формальную комиссию. При отказе - наказывались. Тут и у меня подошла 1/3 моего срока. А статья у меня сверху неопасная - "хулиганка" - идет она всюду. И ровно 10-го числа отрядник приходит за мной. Я быстро отдаю одному валенки, одеваю его сапоги и иду с ним. Он мне объясняет: "На офицерский суд идем. Вот если бы у тебя не было нарушений, ты бы сейчас ушел домой. Тебя увезут на Мангышлак", - объясняет он. Я даже как-то этому обрадовался. Потихоньку я ждал этого уже давно. Собралась комиссия. Начальники отрядов представляли своих людей. Очень редко кого пропускали на гражданский суд. Любая мелочь была причиной, чтобы не пропустить. Одни общественники проходили, и то не все. V одного затерялось заявление, другой вдруг слишком хорошо одетым оказался - тоже не пропустили. Тут меня представили. Пока мое дело прочитали, у начальника колонии уже ответ был готов: "Не пропускать". Я этого и ждал. Повернулся и пошел. И тут еще один из режимников, который и был над ШИЗО, зная наше положение и работу, сказал моему начальнику отряда резко: "Снимите с него ватные брюки". Начальник отряда меня еще повел в цех, где я работал когда-то. Там я увидел мельком много знакомых и сочувствующих лиц и приветствия. И затем обратно в отстойник на территории ШИЗО. Территория эта отделена от зоны высоким забором. Правда, начальник мой не снял с меня ватники, даже сказал, чтобы меня прапорщик не обыскивал, так как он сам был везде со мной, мне не могли ничего передать из зоны. Рядом с нами через перегородку в отстойнике работали те, кто сидел в ШИЗО 5, 10, 15 суток с выходом. Эти считали себя счастливее тех, кто сидел в ШИЗО в камере без выхода, то есть не работая, так как этим хоть давали кушать так же, как нам в ПКТ, при условии, если они давали норму: 17 метров сетки со станка. Ну и, естественно, урывали курить: то у наших ребят, то еще где. Но как они страдали, на это было жутко смотреть. Мы хоть как-то были одеты. Но они были часто без теплого белья, да и откуда им его взять?! Другие в ботинках (зимой в сильный мороз по 8 - 10 и больше часов на улице). Хорошо, если там были носки. Другие в сапогах, у которых лопалась подошва от морозов. Эти люди не мылись в эти сутки, в которые сидели, и не брились, ибо не положено. Без шарфиков, без рукавиц иногда; грязные, посиневшие и окоченевшие от мороза, голодные, иногда и больные еще. Трудно, ох как трудно войти в их положение и понять, почувствовать то, что переживают эти бедные тысячи и сотни тысяч людей в железных тисках, в сетях дьявола, в которых они барахтаются, барахтаются, пока не иссякнет последняя надежда, не погаснет последний ложный огонек, который их еще влек и манил и поддерживал в их желании жить, и они в конце концов погибают, и что так страшно - погибают вечной погибелью. Как-то в один из дней в ШИЗО в рабочий отсек попадает Павел. Давно я его не видел и рад был встрече. Оказывается, это он постарался и собрал мне мои личные вещи и еще добавил многое в самом начале, и те деньги, которые я ему еще летом дал, он расходовал на это. Я ему был очень благодарен. Но сдвигов по отношению познания Господа еще заметных не было. Я часто беседовал с ним через решетку, дал ему пару спецовок, предлагал валенки, чтобы ноги погреть - он отказался. Слово все же набирало силу в нем, и чувствовалось, что решимость его назревает сделать решительный шаг к спасению. А пока у него все еще шли наказания одно за другим, свиданий лишили. Я предупредил еще раз через него бра-га, что Андрей - предатель, чтобы берегся, хотя брат и так был мудр в жизни. Передал ему сердечный привет, расспросил все, как он там, утешился этим, и вскоре наши смены поменялись, и мы больше не виделись. Дальнейшее о нем я описал в предыдущих главах. Господь явил милость над ним.

Тут как-то, когда мы работали на улице, к нам в отстойник заводят Андрея. Мы поздоровались. Говорил, что поймали его с тем, что он чай варил. Видимо это была неправда. Подослали его, наверное, с тем, чтобы я, обрадовавшись встрече, передал что-нибудь экстренное и важное брату, а Андрей уже передаст оперативникам. Он очень любезно предлагал свою помощь. Я отказался он нее. 1 Коротко поговорили, и я взялся за работу. Его затем отпустили. 3 Больше мы не виделись с ним, и судьбу его я не знаю. В зоне в мое 1 отсутствие продолжали воспитательную работу. Многие, конечно, | знали меня, сочувствовали, и посеянное семя в них всходило. Врагу душ человеческих это не нравилось. И вот на одной из лекций, чтобы замарать меня, стали объяснять причину, за что меня посадили: будто я писал домой, что здесь в зоне вешаются. Теперь же администрация еще хотела стать хорошей в глазах вышестоящего начальства, до которого приходили ходатайства от наших единоверцев, что нас здесь беспричинно притесняют. И вот во время моего отсутствия брату Р. Д. дают поощрительное свидание - благодарность. Я радовался: Господь возмещал брату то, что он потерял в начале наших встреч. Бог оставался верен Своим Словам: "Он возлагает бремя, Он же и помогает нести.

Накануне Рождества

Так постепенно проходили дни, и опять приближался праздник Рождества Христова. Письма почему-то не приходили, что было странным. Обычно под праздник, наоборот, больше писем. Видимо, не пропускали. Подошло 23 декабря 1982 года. Подходит прапорщик к нашей клетке на улице, открывает и вызывает меня. Застучало сердце: куда? Я быстро снял валенки, отдал ребятам, одел сапоги, и меня повели в нашу камеру. Собирайся с вещами. Я снял ватники, переоделся, быстро собрал свои немногие пожитки, письма, фотографии, помолился еще в присутствии прапорщика, вручил Господу путь свой и спокойно пошел с прапорщиком, взяв в одну руку матрац, в другую - свой мешок. Он меня повел сдавать матрац, одеяло, простыни, подушку в коптерку. И как раз мы стали подходить к жилой зоне - Миша идет. Я его позвал. Он с радостью подошел ко мне. Мы поздоровались, коротко поговорили. Желание его начать жизнь для Господа на воле не изменилось, и это радовало. Сидеть ему осталось еще месяцев 5-6. Он мне помог еще донести вещи, проводил до ворот зоны, и мы с ним тепло распрощались. Зона была пустая, все на работе или в бараках. На улице крепчал мороз, и снег хрустел под ногами. Чудно устроил Господь нашу встречу. Я твердо верю, в этом была Его воля, и Он же будет идти дальше и со мной, и с Мишей-поэтом. Я догадывался, что меня хотят увезти в другую зону. Теперь же важно: куда? Тут случилось, что на этой же машине, на которой увозили меня, должна была ехать зубной врач зоны - сопровождать одного психбольного до Талгара. Мы знали друг друга еще с воли, где вместе работали в одной поликлинике. Обрадовались встрече. Вот, думаю, и путь Господь послал, чтобы сообщить домой, что меня увозят. Пока мы ждали машину, подошел к нам нарядчик, у которого я мыл пол когда-то, и, мило улыбаясь, поздоровался. Нарядчики обычно знают, куда кого направляют, и я его спросил о себе. Он мне сказал, что меня направляют в Сыктывкар - это далеко на севере. Ну что же, - подумал я, - надо быстрей сообщить домой, чтобы передали мне хотя бы валенки, ибо на севере сейчас декабрь... Когда меня завели в автозак и закрыли, зубной врач села за решеткой, где сидели сопровождающие солдаты с автоматами и большой-большой собакой. С соседнего отсека мне крикнули: "Это ты, Паульс?". "Да, - говорю, - я". "Тебя на 324-ю везут, в Гурьев!". Я очень удивился, откуда он это взял. "Да вон, - говорит, - на твоем деле написано". И действительно, папки с нашими делами лежали у солдат за перегородкой, и с нашего отсека можно было прочитать то, что написано на той, что лежит сверху. Моя оказалась верхняя. Опять же Божья рука! Как дивно Он ведет!

Оказывается, нарядчик был подослан специально, чтобы меня дезинформировать, и чтобы я в свою очередь дезинформировал своих. Но Господь не допустил. Я бы и не догадался переспрашивать у солдат, куда меня везут, полностью поверил J нарядчику. Совершенно чужой человек должен был мне крикнуть о | том, куда меня везут, и так вовремя. По пути, когда машина уже '* ехала в Караганду, я взял ручку у врача, бумага у меня была, и неверным почерком, потому что машина тряслась, написал один листок назидание детям, а другой - жене. Коротко сообщил обо всем, попрощался и выразил полную уверенность, что Господь выведет чудно мой путь и что я в Его руке, пусть только молятся и не унывают. Свернул листки и дал зубному врачу, чтобы она передала как-нибудь жене. Она взяла, солдаты не возмущались, и это было удивлением. Она очень удивлялась: зачем нужно было нарядчику обманывать меня, ибо слышала все. "Да, - говорю, -хоть вы и работаете здесь давненько, но еще многого не знаете". Передал привет всем знакомым. Скоро нас довезли до тюрьмы и сдали. Я переживал об одном: как бы не опоздать к обеду в тюрьме, ибо был очень голоден. Был уже третий час дня. И только нас подвели к камере - там уже стоят повара с "баландой", - так ее здесь называют. Удивительно, но факт. Нас завели в камеру и тут же стали кормить обедом. Обед, правда, тюремный, Карагандинский, хуже, чем у нас в зоне в камере. Первое - считай, одна вода. Если там плавала одна картошинка с голубиное яйцо и два листка капусты - это хорошо. На второе - жиденькая кашица без жира и мяса ложки четыре. Ну что ж, и это обед. Нам нашли по кусочку хлеба, и прямо им - кушать, потому что ложек нет. Кто-то не стал есть кашу - досталось две порции. Ну и слава Господу! В камере было много народу, в основном те, кто был осужден на "химию", то есть на стройку. Они шли на волю, их даже не обстригли, не переодели. Непривычно и в то же время радостно было смотреть на волосы, прически, свитера и пиджаки - так давно уже не видел этого. Камера была выбелена. Я лежал и смотрел в потолок: как-будто домой приехал, по сравнению с камерой нашей подвальной. Там сырая штукатурка комьями, небеленная, сырая, со стен текла вода, на потолке висела каплями и зимой - снег на крыше таял, так как крыша была тонкая, и вода просачивалась в камеру. Я лежал и отдыхал. Не знаю, конечно, что ждет меня, но, почему-то, на сердце было так спокойно и радостно, к тому же еще завтра праздник - Рождество Христово!

Пришел и завтрашний день. Конечно, зашел и разговор о Рождестве, и стали спрашивать, что это такое. И как жаль: люди не имеют ни малейшего представления. Ну знают, что это какой-то религиозный праздник, и все. И все, дорогой читатель, а дальше уже наше поле: что посеял на нем верующий, знакомый, или сосед, или тот, кто жил в одной деревне, в одном городе, или ехал в одном автобусе или поезде с этим слепым погибающим грешником. Что он сделал для его спасения? Что он сделал хотя бы для того, чтобы этот бедный человек хоть вкратце, хоть поверхностно узнал, что служит к его спасению, что сделал Христос для него?! Повсеместно сплошное незнание о Боге, о Христе, о Духе Святом в народе русском. А если отвести от него взор на народы северных наций, восточных, южных, а так же казахов, то здесь потрясающее общее неведение о Христе. И если бы только неведение! Сколько извращенных понятий, которые посеял атеизм, а иногда и лжеучителя. О Боже! Продли еще Свою благодать, и да исполнится Слово Твое: "И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам...". Встречается и такое: как-то я сблизился с одним молодым парнем, которому уже скоро подходил срок освобождения. Был он на воле одним из предводителей компании лихих ребят города. Был и хорошим музыкантом, руководил оркестром. Попав в колонию, его почему-то одного поселили в секцию, где были одни верующие. И почему-то он остался о них отрицательного впечатления. Они ему не показали нужной общительности. Уткнутся, говорит, в свои книги, все молчат... А тут, когда мы встретились с ним, уже много лет спустя после того, как он жил с теми верующими, я нашел в нем интерес, здоровый интерес к вере, к проблеме жизни и смерти. Он очень расположился. И хоть очень холодно было в цехе, мы сидели и беседовали подолгу. В конце он говорит: "Ну, это другое дело. Теперь мне ясен этот вопрос. С тобой хоть можно поговорить". Освобождался он с изолятора, когда я был на работе. Прихожу с работы, а на моей койке лежит новое теплое белье и записка: "Ванюшка, добрый вечер! Ухожу, не повидав, но прости, брат, жизнь наша такая. В общем, что считаю необходимым, оставляю, и на что есть возможность. Когда от меня придет письмо, подойди к Марату, дай адрес своей сестры, я ей завезу мумие. Ну вот и все, прощай. С искренним уважением - Владимир". Я был очень рад его расположению, и досадно было то, что столько верующих было рядом с ним, и они не смогли или не захотели показать человеку на Христа... Миллионы и миллиарды экземпляров атеистической литературы, радио, кино, телевидение, армия лекторов и институтов - все направлено на то, чтобы разрушить веру человека, а мы, имеющие такие духовные богатства, молчим, не желаем поделиться.

Очень радуют такие случаи: Когда жена моя приехала ко мне на свидание в Гурьев, я просил ее поинтересоваться, есть ли там в городе Гурьеве верующие. Она не нашла таких. Через полтора года мне пришлось услышать в зоне, что в школе этого города появилась школьница... Вернее, сперва читались лекции по атеизму в школах, вывешивались плакаты, говорящие, что Бога нет. Узнав об этом, я подумал: "Наверное делают противовес кому-то". И действительно, потом слышу: школьница свидетельствует. Испугались все силы атеизма города, поднялись, всполошились, стали вывешивать ее фотографию по другим школам, не ведая, что этим помогают ее делу. Затем стали грозить всем школьникам, что будут исключать из школы тех, кто будет говорить о Боге. Как я возрадовался, услышав об этой школьнице, об этой героине! Я от всего сердца благодарил Господа вечером в молитве моей, что Он нашел сосуд, который смог использовать для славы Своей! Может десятки, может сотни, может тысячи сидят в молчании, прячась за словами: "Не бросайте жемчуга пред свиньями", а одна... О, да благословит ее Господь!!! Не смогла она смолчать, когда Дух Божий исполнил ее, и она заговорила. Воздвигнет Господь свидетелей, но горе нам, если мы ими не станем!

Итак, вернемся в камеру, где я находился в день Рождества Христова 1982 года. Тема была затронута, Господь открыл врата для славы Своей, и теперь дело было за мной. Как смог, я объяснил находящимся в камере и рассказал о Боге, о рожденном Христе, о Его миссии, о радости, объявшей в этот вечер весь мир. Вопросы задавались еще и еще. Господь благословил нашу беседу. Тут в камеру завели еще этап, а те привезли с собой немного сала и лука. И, конечно, привезенное разделили на всех. Вот и Рождественский подарок нам, и мне в том числе: кусочек сала с пол спичечного коробка и кусочек лука. Я был очень рад и благодарен. Очень давно мне уже не приходилось кушать подобное.

Решил я еще в понедельник постираться, но не успело высохнуть белье, как открывается дверь и вызывают меня с вещами. Удивительно быстро, ну что же, надо собираться. Оказывается, это жена отбила телеграмму в министерство УВД обо мне, и здесь решили быстрей меня отправить. Жена еще приезжала, пыталась что-нибудь передать, но все бесполезно, ничего не принимали, и мне о приезде жены не говорили. Я собрал все вещи вместе с мокрым бельем в мешок и пошел. Иду по коридору тюрьмы, вдруг слышу со следующей камеры дежурный вызывает знакомую фамилию. Неужели Таныбай? И точно: выходит Таныбай! Как чудны пути Господни. И как верны Его слова: "Насколько небо выше земли, настолько Мои мысли выше ваших". Год назад мы расстались в этой тюрьме и тут вдруг опять встретились. Велика была наша радость от встречи, и была она обоюдной. Его тоже отправляли на Мангышлак, подальше еще, чем меня, и в зону похуже моей. Значит мы будем ехать вместе. И то радость. "Двоим лучше, нежели одному". Нас обыскали, дали кусок хлеба и сахара на дорогу, посадили в автозак, довезли до вокзала, посадили в поезд, в специально прицепленный вагон, и повезли в Джамбул. Вагон и поездку я опишу после. По пути Таныбай рассказал мне, что он, оказывается, все это время был в туб. зоне села Долинка, по соседству, где был я всего 12 дней. Только я был в большой туб. зоне, где находились больные с более легкой формой туберкулеза и выздоравливающие, а он находился в малой туб. зоне рядом, где находились тяжелобольные, ибо у него был тяжелый процесс. Там он лечился больше года, попал тоже на шесть месяцев. Сидеть там было легче в камере, ибо питание было хорошим. И тут как-то прапорщики при обыске отняли у них сало. Ребята запротестовали и объявили голодовку. Администрация ответила контрударом и вообще их лишила всех льгот, и после этого кормили очень плохо. Таныбай был очень проголодавшимся. Тут ребята в его камере решили бежать. Стали прямо из камеры делать подкоп. Это -огромный риск, и при его обнаружении всем в камере добавили бы срок. Таныбай совсем не был сторонником побега, но он был в камере. Один за всех... Он много переживал, молился, свидетельствовал в камере ребятам о Боге. И тут Господь увидел его нужду и явил Свою силу. Таныбая вызвали на этап в рабочую зону специально для туберкулезников на Мангышлаке. Он был очень рад избавлению. Правда, по пути еще переживал о том, что, если обнаружат подкоп, то могут отозвать назад. Я объяснил ему, что все в руках Божиих. Будем молиться, и все будет хорошо. Но возрожден он не был еще. Пытался бросить курить, но не смог. Но желания он был полн и решимости, после освобождения приехать к нам в город, устроиться на работу и начать служить Господу. Жаль только, что он освобождался раньше меня. У него не было ни кола, ни двора, - как говорят. Он был сиротой, воспитывался в детдоме. Если бы рассказать о его жизни, скитаниях, огорчениях и радостях, получился бы целый роман. Может быть, мы когда-нибудь сами встретимся с ним или с подобным, и тогда сможем все узнать и даже проявить свое гостеприимство. Надо сразу сказать, что сердце мое уже много раз было ранено тем, что нуждающийся в жилье человек не находил места ни у кого из членов церкви... Хотя у всех свои дома, квартиры... А ведь старые люди помнят войну, как их выселяли, вывозили и подселяли к русским, к казахам, и в одной комнате было по две-три семьи. А сейчас в одном доме нет места чужому человеку: у кого дети, у кого нервы, у кого болезнь. Мы готовы принять проповедника после собрания или сестриц-певиц на ночь, а вот бездарного или неспасенного на месяцы или, может, больше - увольте... Как нам Господь может дать плод, спасенные души при отсутствии мест в доме и в душе?! Не может дать, и молитва наша тщетна оттого...

Вагон для заключенных: его обычно зацепляют к почтово-багажному поезду сзади. Мало кто знает об этом. Знают лишь те, чьи родственники были судимы, и им приходилось ждать и провожать эти поезда и вагоны. Радостно оттого, что тебя выводят из автозака, который часто вплотную подгоняют к вагону, и видишь краешком глаза, что тебя провожают, тебе что-то кричат, что к тебе пришли, про тебя не забыли. Очень редко кому удается что-то передать, но при большом желании и это удается. Иногда просто прохожий подойдет и поглазеет: откуда это в наш век под автоматом, с собаками гонят, возят людей?! Они куда-то ехали, праздничные, нарядные, ждали поезда, и вдруг... V них отнимается речь и язык, у некоторых появляется жалость... Вагон как вагон снаружи, только окна с одной стороны, а с другой нет. И стекла в тех окнах матовые. И если кто-то сильно начнет усердствовать из прохожих и заглядывать в окно, то оно опускается, и оттуда показывается рука с пистолетом, и голос: "Сейчас же отойдите, буду стрелять!". И, конечно, прохожий отходит. Внутри тоже по всему вагону проход, как в купейном вагоне, только справа там вместо стен и дверей стены из очень крепкой решетки, и двери тоже, которые закрываются на замок солдатом, который постоянно ходит по этому коридору взад и вперед с пистолетом на боку. А уже "купе" - полки как полки, только вторая полностью перекрывается, и там ложатся 4-5 человек. Полки, конечно, деревянные. Через каждые два часа смена караула и осмотр каюты-камеры, нет ли попытки к побегу. В одном купе, где на воле едут четыре человека, здесь едут 9-11 человек. Очень тесно. Иногда напихивают еще больше. И если бы ехать было 3-4 часа, а то ведь сутками едешь, ни встать, ни пройтись, ни размяться, начинают болеть кости. О постели, конечно, и речи нет. Воду дают два раза в сутки. Так же и ведут в туалет. Крепись, как хочешь. Все время торопят тебя, и все под надзором, и в этом трудность. Я уже старался в дороге меньше есть и не пить поэтому. А если вдруг что-то неожиданное, то вообще беда... Очень трудно выпросить туалет. У кого есть деньги - платят солдатам, и тогда легче договориться. Хорошо, если путь зимой - хоть есть чем дышать. Но летом - крепкие парни падают без сознания, ибо духота невыразимая и жажда. Пот и теснота, одно тело липнет к другому, кто зажат в углу. Полка - крыша над головой, неоткуда взять глоток воздуха... Очень трудна дорога часто. Но мы ехали зимой, и в этом было наше спасение, и притом спецэтапом, то есть как бы скорым поездом. До Джамбула из Караганды ехали двое суток с лишним. Ждешь, очень ждешь конца дороги, но он все же приходит. Подъезжаем к Джамбулу. Солдат немного опустил окошко. Деревья не везде еще голые, на кустарниках кое-где еще зелень, трава зеленеет под заборами. Очень впечатляет. Ведь мы выехали - была давно зима, и морозы, и снег, а здесь еще осень.

Дорога в закрытом вагоне

Привезли в тюрьму. Сразу почувствовалось, что здесь дух не тот, что в Караганде, и порядок не тот. Режим здесь послабее, и даже замки и двери посвободнее, чем в Карагандинской тюрьме. Потом я узнал, что здесь за деньги дежурные принесут все, что угодно. Нас повели в камеру даже без обыска. Очень даже удивительно. Повели нас, правда, в подвальную камеру. Очень грязно, в углу - вода, моча, грязь, параша; голые нары, окно закрыто, выходит наружу узким отверстием; потолок - типа арки, все полукруглое, еще, видно, Екатерининских времен, кирпичное, крепкое, старое. Нам сразу принесли хлеб, ужин. Поинтересовались, когда этап на Гурьев, Актюбинск. Сказали: завтра или послезавтра. Тут же завязалась беседа о Боге. Я, сидя вверху на нарах, стал проповедовать, рассказал поэму "Молитва матери", также стих "Если нет воскресения, тогда не должно быть весны". Душа моя осталась довольной и обрадованной. Через часа два человек десять уже вызвали на этап в местные зоны. Я ликовал: может никогда мы больше не увидимся с этими ребятами, но с Божьей помощью я смог им дать последние напутствия в этой жизни, служащие ко спасению их души. А там, смотришь, они еще в зоне расскажут, что встречали верующего, и продолжат там мой труд. Не радость ли это?! Когда эти уехали, и дело близилось к вечеру, ребята стали требовать лучшей камеры, ведь они больные ехали с сангорода. Это я вот попался здоровый среди них. Многократно просили переписать им поэму, и до того, и после. И я писал.

Вскоре действительно нас перевели наверх, в другую камеру. Камера была высокая, воздух более чистый. Был умывальник с водопроводом, унитаз. Тут мы и расположились ждать этапа.

Таныбай расположился рядом на наре. Много беседовали и о прошлом, и о настоящем, и о будущем, делились и одеждой, и куском хлеба. Отдал я ему одну пару теплого белья. У него камнем лежал на сердце страх перед ожидающим его на Мангышлаке. Зона, в которую его направляли, отличалась особой жестокостью при приеме в общественность, и очень редко кому удавалось избегать заявления. Да и в зоне были очень большие нормы выработки. Там вязали сетки (мешки для картошки). Норму не каждому удавалось сделать за целый световой день. А кто не смог сделать - того заводят в коптерку и бьют. Если все же не может сделать - его помещают в штрафной барак. Там норма еще выше. И бедные осужденные там и спят на мешках, день и ночь вяжут, чтобы выработать норму. Очень утомляют эти однообразные движения. Люди особо ловкие годами вырабатывают сноровку и вяжут мешки очень быстро, а потом по ним поднимают норму и для других. Что ждет Таныбая? Господь один знает. Но мы знаем, что всем, любящим Господа, все содействует ко благу. А ведь мог бы и я туда попасть. Но Господь не допустил, хотя начальник колонии грозился меня отослать на Мангышлак. В камере нашлись люди, которые имели знакомого рабочего в коридоре. Вскоре он нам принес несколько булок круглого серого хлеба, потом еще и еще. О, это был праздник! Мы могли наесться хлеба вдоволь, и голод не точил желудок за многие месяцы. Нас водили на прогулку в прогулочный дворик на полчаса в день. Настало 31 декабря. Значит, Новый год будем встречать здесь. Хорошо бы на коленях его встретить, но как узнать время? Всеми чувствами старался сориентироваться во времени, чтобы узнать, когда будет 12 часов. Вот объявили отбой, значит одиннадцать часов. Полежал еще, завел внутренние часы, которые находятся в каждом человеческом организме, и стал ждать. И тут через окно с города послышались хлопки выстрелов пистолетов-ракетниц. Да ведь это же стреляют в 12 часов. Я встал на колени прямо на верхней наре (другого места не было) и духом воссоединился с Господом: "Ты знаешь путь, Ты также знаешь время...". Все вручил Ему, вознес искреннюю благодарность за то, что Он не отпускал ни на час моей руки в прошедший год, вел удивительно и чудно. И я мог сказать вместе с псалмопевцем: "Межи мои прошли по прекрасным местам". Радость переполняла сердце еще и оттого, что я был уверен, что я могу молиться вместе с тысячами верующих, которые сейчас тоже склонились пред алтарем Бога живого! Могу сказать,что я уверен, что у меня было не меньше мира и радости в душе, чем у тех, которые сейчас за обильным духовным и материальным столом сидят в кругу братьев и сестер, родных и знакомых. Господь верен Своему обещанию. По мере умножения в нас страданий Христовых умножается Христом и утешение наше!

За время пребывания в камере мы получили разрешение отправить родным почтовые открытки. После я узнал, что они получили. Но здесь же они получили письмо с Караганды, что будто бы я еще в Карагандинской тюрьме. Чему верить? И мать быстро собралась и поехала в Караганду. Может еще повидает сына. Что ни сделает любящая мать для сына своего?! Это очень радует и поддерживает. Всегда поймет, не осудит, по силам поможет в беде и, что очень дорого: ежедневно и по несколько раз возносит искренние молитвы в слезах и рыданиях к Господу о нас, детях своих... Более писем, чем мать, мне никто не писал ни в прошлый срок, ни в этот срок. Почти регулярно два раза в неделю она отрывалась от всех забот мирских и писала мне. Как правило, два листа в клеточку. Там и о том, что говорилось на собраниях, и о знакомых и родных, и нежная материнская любовь. "Здравствуй, наш любимый сынок Ваня...". А этому сынку уже 38 лет. Уже и постарела мама, и болезни ее ослабили, и поседела из-за нас, и нервы совсем плохи, и морщины легли по лицу, но старается, все силы, все сердце -детям,.. Господу,., людям. Даже иногда прокрадывается мысль: а если ее вдруг не станет...?!

Приехала в Караганду. Меня, конечно, там нет. И вернулась. Еще на путях в Петропавловске подскользнулась на рельсах, упала и сильно ушибла ногу. Как раз шел снег. Все же добралась до Исиль-Куля, оттуда приехал отец за ней на машине и сразу отвез на массаж. Господь помог, и вскоре ей стало легче. Не перечислить и не описать все то доброе, что сделала мама для людей, для нас, для семьи моей и лично для меня. Пусть Господь воздаст ей уже здесь на земле и даст яркий венец за это на небесах! 3 января 1983 года нас вызвали на этап. Опять обыскали, перерыли мои письма, удивились еще, что это все мои, и вывели на тюремный двор. На улице было темно, и шел дождь... Непривычно было видеть дождь в январе. Нас заставили всех сесть на корточки, пересчитали, объяснили правила поведения: при всякой попытке бежать будут стрелять и т. д. Дали всем хлеб на дорогу, сахара, пару банок консервов. В основном нам дали всем по четыре буханки хлеба. Если на день буханку - значит будем ехать четверо суток. Отсюда следует, что наш вагон пойдет прямо на Гурьев, ибо до Актюбинска ехать меньше. Опять же наш вагон был "скорым". Это хорошо, ибо всякая дорога трудна, тем более в вагон-заке. Уже не знаешь, на какой бок поворачиваться, все болит. Сразу, как только завели в вагон, нас обыскали: раздевали, все вещи опять прощупывали. Когда мы заходили, в вагоне поднялся шум, видимо перекрикивались с женщинами (их тоже везли куда-то). И тут конвой решил выяснить, кто же это кричал. При обыске некоторых били. Настала моя очередь. Прапорщик поставил меня к стенке и ударил кулаком в кожаной перчатке в живот: "Кто кричал?". "Я не кричал", - говорю. "Опусти руку". Я убрал руки с живота, готовясь принять еще удары. Некоторое время мы с прапорщиком стояли друг против друга и смотрели в глаза в молчании. Затем он отступил. Удара больше не последовало.

С Таныбаем мы попали в разные камеры-купе. Изредка обменивались словами. Переговариваться тоже запрещалось, за это наказывали. Ехали мы действительно прямо в Гурьев из Джамбула, и ехали четверо суток. По дороге, естественно, узнаешь много новых судеб, много историй, много поучительного, что преподает высшая школа жизни. Эх, можно было бы все это сразу записывать - получилась бы довольно интересная книга. А теперь прошло с тех пор уже два года. Почти все выветрилось из памяти. Естественно, была опять прекрасная возможность свидетельствовать. После длительных бесед - приятная усталость. Лезу наверх, если есть место, и, довольный жизнью, отдыхаю. Как все же любит меня Господь: в дороге я познакомился еще с одним человеком. Имя его я забыл. Был он татарином, невысокого роста. Думаю, что анализ его истории принесет нам пользу. Как-то он попался на одном деле: или подрался с кем-то, или что-то украл. Тут к нему домой приходит человек в штатском и говорит ему, что он - работник КГБ. Дает ему понять, что им все известно о его преступлении, и, пока дело не дошло до милиции, он берет все на себя и гарантирует ему безопасность, если он согласен помогать им... Татарин недолго колебался, ибо выбора не было. С тех пор работник КГБ назначал ему места встречи, давал ему указания, с какими людьми ему знакомиться, что у них выведать, давал ему деньги, чтобы татарин мог поездить на такси при нужде, мог пригласить нового знакомого в ресторан, войти в доверие, наладить тесный контакт и добиться нужного. Иногда на операции уходили месяцы, но татарин добивался своего. Сотрудник КГБ вновь давал ему средства, тонкие инструкции поведения, действий, очередную жертву. Доходило до того, что сотрудник давал указание фиктивно жениться на какой-то девушке. Татарин действовал, знакомился, добивался согласия жениться, вступал в брак, входил в новый круг знакомых, выуживал новые сведения, нужные органам КГБ среди студентов, рабочих, ученых кругов и руководящего аппарата. Затем жертва оставлялась на произвол судьбы. Штамп в паспорте убирался сотрудником, и татарин опять свободный. Когда нужно - ему давалось освобождение от работы. Дармовые деньги потянули к спиртному. В сердце все же грыз червячок совести, пока татарин не собрался и убежал, тщательно заметая на пути своем следы. Его этому научили. Уехал в другой город жить, подальше от этого сотрудничества. И его оставили в покое. Несколько лет спустя он опять что-то натворил, попался, и вот теперь он ехал в свою зону, где сидел, видимо, когда-то. По дороге он и решил поведать мне свою историю. А сколько таковых едут с нами, работают, возможно дружат! Да даст нам Господь мудрости и в то же время должной любви ко всем людям, погибающим во грехах своих. Иисус не прогнал, не проклял Иуду, когда тот протянул ему предательски руку, а только сказал: "Целованием ли предаешь Меня?". И назвал его еще другом. О, дал бы нам всем Иисус пребывать в Его чувствованиях.

Молиться было неудобно в вагоне, стоя на второй полке на коленях, ибо вагон сильно качало, но я все же молился, ибо сдашь позицию один раз - и тут же враг найдет причину не помолиться открыто второй раз, и посеет уже ложный страх и стыд в третий раз. Подъехали мы к Гурьеву, посадили нас всех в одну машину-автозак, едущий в тюрьму, и Таныбая с нами. Там я его видел в последний раз. Меня вдруг вызвали с этой машины, посадили одного в другой автозак. Впоследствии я узнал, что Таныбай все же попал в зону Мангышлака.

Он с помощью Господа благополучно отсидел свои три года, заехал к нам в город Шахтинск и поехал за документами в то место, где его взяли. Далее я о нем ничего более не знаю. Ведает Господь. Меня посадили в отдельную машину и совершенно одного повезли в зону. Зона, куда я направлялся, находится в 25 км от самого города. Сопровождало меня двое солдат. Они остановили машину около какого-то здания, один побежал и купил беляшей. И что вы думаете: один из них протянул мне руку с еще горячим беляшом... Я был очень рад и благодарен. Ведь я в их глазах - презренный зэк, недостойный их внимания, отброс общества, враг, - так их воспитывают. В контролерской у нас написано: "Воин, помни: преступник коварен и опасен, и он использует все, чтобы усыпить твою бдительность". Сколько политзанятий, направленных против нас, осужденных, сколько бесед они прослушали, и все же в некоторых осталась человечность... Да, где то время, когда человек человеку был брат? Что ж я пишу, ведь первый брат убил второго... Поэтому истинное братство возможно только во Христе! Мы разговорились, познакомились, так и доехали до зоны. Меня завели в зону и, как всегда, в ШИЗО, закрыли в камеру... Когда другие эту дорогу проделывали за месяц, Господь мне помог сделать ее за 15 дней!

В медсанчасти

Теперь, естественно, занимала мысль: заставят отсиживать те два с лишним месяца, что я не досидел на 41-й зоне в камере, или нет? В камере еще двое ждали распределения. Их привезли вчера. Сегодня же была пятница, 7 января, по старому стилю - Рождество Христово. Мы побеседовали с сокамерниками. Подошел ужин: подают белый хлеб, да такой мягкий, пушистый. Это очень удивило. На 41-й давали белый только по праздникам, а в обычные дни была спецвыпечка: хлеб сырой, тяжелый, буханочки маленькие. На следующий день нас вывели к врачу, записали, чем болели и специальности, и вскоре всех переодели и повели в зону. Я шел, но шел как-бы по бомбе: вот сейчас взорвется, вот сейчас... вспомнят, что я-то из камеры, и обратно меня... Привели в нарядную, у всех спросили фамилию. Когда дошло до меня, позвали прапорщика и велели закрыть меня в отстойник. Ну что ж, значит, видимо, придется досиживать. Немного бьется сердце, но да будет воля Господня.

Через полчаса вызывают. Сидит опять начальник МСЧ передо мной: "Значит, ты - врач? Кем работал? Что можешь?". Я ему объяснил. "Дневальным в МСЧ будешь работать?". Прежде, чем я успел подумать, взвесить или осмыслить, с языка уже слетело: "Буду". Он мне объяснил условия, сказал, что со мной еще поговорит старший оперативник, и меня повели опять в отстойник. Через часок вызвал и он меня. Человек в гражданском, невидный, худоват, среднего роста, мальчишка на вид. Я его сравнил с теми, кто раньше встречался на моем пути из оперативников, и подумал: "Ну, этот не должен быть плохим человеком, не успел он еще пропитаться льдом". Но как я узнал после, я ошибался. Он начал меня расспрашивать, все выспросил, ничего нельзя было утаить; а то, что не хотел я говорить, вызывало у него злость. Но он пока держался в рамках приличного поведения, присматриваясь. Видимо, раньше не работал с верующими. Объяснил мне условия работы с его стороны и сказал: "Иди, работай". Встретил меня напарник, и мы пошли в МСЧ.

На душе отлегло. Помиловал меня Господь, знал путь моего избавления. И хотя люди предпринимали злые пути для меня и грозились Мангышлаком, Иисус своей любящей рукой сказал: "Досюда, теперь отдохни". И я блаженствовал. Теперь предстоял другой путь, вернее, другая область: труд своеобразный и свидетельство на нем.

МСЧ занимала здание в 33 метра длиной, половина стационар, половина поликлиника. Обязанности должны были распределяться так: один мыл, убирал стационар, ходил за пищею и кормил больных, мыл посуду и выполнял все нужды больных. Второй убирал в поликлинике, выполнял поручения врачей, помогал делать перевязки. Мне досталась поликлиника. Но ведь я - врач, и вскоре врачи и больные стали обращаться ко мне со своими нуждами, и приходилось делать часть работы в стационаре, затем идти на перевязки и еще выполнять поручения пяти врачей и двух сестер.

Поначалу, когда еще был запас физических и моральных сил, очень старался везде все успеть и делать добросовестно. Но времени для всего физически не хватало. Эту работу фактически должны были делать 3-4 человека. Но ведь здесь зона, а мы - осужденные полулюди, и очень приходится стараться, чтобы угодить тем, кто над нами поставлен. Жалобы наши, вернее просьбы, не принимались. С нас требовали идеальный порядок везде, так как это - санчасть. Комиссия ехала за комиссией. К тому же ремонт был тоже на нас. Напарник у меня попался не очень сознательный человек. К тому же, естественно, он должен был смотреть за мной и докладывать. Меня к тому же поставили старшим дневальным, и приходилось за все отвечать, даже за поведение больных. Оперативник меня вызвал и сказал: "Чтоб в 8 часов вечера дверь у тебя в МСЧ была на крючке, никаких посещений. Больные чтоб вообще не появлялись в зоне". А к ним приходили. Ведь люди днем на работе и приходят вечером к своим больным товарищам. Как мне быть? Не пускать - вскоре я настрою против себя почти всю зону, а я ведь христианин. Администрация требовала с меня, и так же начальник МСЧ, чтобы я держал строго в руках больных, чтоб не курили в палате и во дворе и т. д. А кого я мог перевоспитать, если этих людей не смогли воспитать родители, школа, а теперь и сама зона?! Только доброе отношение и любовь могли дойти до сердца этих людей. Начальник МСЧ сначала не понимал меня. Мне даны такие права, и я ими не пользуюсь, никого не выдаю ему, ни на кого не кричу. И как где какой беспорядок - он кричал на меня, ибо я был ответственный.

Вскоре меня опять вызвал оперативник и еще раз предупредил меня о вечерних посещениях. Они из меня хотели сделать злого стражника, но я таковым не мог стать.

Днем ведь столько сил надо, потому что порой и не присядешь до вечера, да к тому же я любил лечь пораньше спать, чтобы пораньше встать.

Боролся я, боролся между двумя огнями и вскоре махнул рукой. Пусть я буду плохим перед администрацией, но хорошим перед людьми. Двери я не закрывал, ибо постоянно были посетители: или ко мне за лекарством, или на перевязку, или к больным на посещение. Тут еще зима была очень грязная: то дождь, то снег, и грязь вечером, да и в обед приходилось сперва убирать совком и веником, а потом уже мыть. Ведь столько людей приходило на прием, и еще врачи, очень много грязи заносилось. Пока шла уборка, затем опять больные, и я очень уставал к вечеру. Как-то я лег спать часов в десять-пол-одиннадцатого. Дверь была открыта. Тут в 11 часов ко мне кто-то стучится. Я встал, зажег свет и открыл мою комнату. В дверях стоит старший оперативник (подвыпивший), за ним трое ребят с зоны: "Во сколько я сказал тебе закрывать дверь?". "В восемь", - говорю. "А сейчас сколько?". "Одиннадцать". Как раз объявляли отбой. "Одевайтесь, Иван Яковлевич, и идите в надзор-комнату, скажите ДПНК, чтобы он тебя закрыл в отстойник", - злорадно сказал он. Я оделся и пошел. Меня закрыли, также закрыли и тех троих ребят. Они как раз в отбой выходили из МСЧ от своего друга, а напротив стоял старший оперативник... Мы просидели часов до двух ночи. Открыли, вызвали тех ребят и отпустили, меня оставили. Я был в телогрейке, теплое белье, и потому отдых на бетоне в нетопленном помещении был спокоен. Но я почти не спал. Ведь опять заставят писать объяснительную, опять же документ против меня. Писать, не писать? Там и так уже столько бумаг в моем деле. И в конце концов решил не писать. Чему быть, того не миновать. Да управит всем Господь. Дело было с 19 на 20 февраля ночью.

Утром меня вызывают: в коридоре офицеры. "Иди, - говорят мне, -принесешь объяснительную". "Не буду я писать объяснительную". Мне показали обратно в отстойник. Я вернулся. "Во имя Отца, Сына и Святого Духа", - сказал мой начальник отряда и с силой захлопнул дверь за мной. Я снова остался один.

Через часа полтора меня повели в ШИЗО, предложили расписаться под постановлением на 15 суток. Я отказался. Меня раздели, дали тоненькие, грязные, рванные брюки и пиджачок и повели в камеру. Она была совершенно холодная. Одинарное, незамазанное окошечко. Свет дневной тускло пробивался через толщу решеток. В начале еще не так чувствовался холод в камере. Я склонил колени и сердечно помолился Господу: "Как хочешь Ты, Господи! Прославься чрез это мое страдание". Холод все сильнее остужал тело и добирался до всех костей и косточек. Счел нужным молиться каждый час, чтобы сохранить силу веры, упование и получить силы для несения физических страданий, то есть, чтобы устоять. После каждой молитвы разогревался физическими упражнениями до усталости. Затем садился, скорчившись, на нару - она была открыта - и дышал себе в грудь, чтобы сохранить больше тепла. Вскоре я понял, что молитвы и упражнения через час - мало, надо через пол часа. Издали слабо доносился голос репродуктора , и я слышал время. Стал молиться и упражняться через каждые полчаса. После упражнения садился, и минут пятнадцать было терпимо, но потом начинала бить мелкая дрожь, как ни крепись, зубы стучат друг о друга. По коже иглами сверху вниз и снизу вверх проходит мороз. Ведь на улице зима, при том как раз похолодало на улице, а здание ШИЗО совершенно не отапливается. Как так?! Откуда такая жестокость к людям? После, когда этого начальника колонии убрали, другие начальники уже больше не практиковали такого, чтобы зимой ШИЗО не топить.

И так прошло часов 5-6, как я сидел, а сколько энергии я уже потратил, чтобы выжить, а сколько еще предстоит? Невольно охватывал страх. Но ведь Господь верен Своему Слову: "И се Я с вами во все дни...".

Он и здесь явил Свою милость. Часов в 6 - 7 вечера вдруг открывается камера, и меня вызывают. Ведут по коридору к камерам ПКТ. В коридоре стоит парень и держит в руке свою другую окровавленную руку, два пальца висят на коже ткани, кость разможжена, бежит кровь. Прапорщик говорит: "Можешь ли ты чем помочь?". Я говорю: "Здесь нужна операция, нужно зашивать в МСЧ, а здесь ничего не сделаешь". Я ему слегка перебинтовал руку, и меня завели в камеру обратно. Дело ведь было в воскресенье, и врачей не было. Оказывается, этот бедный парень, чтобы выйти из камеры, положил на бетонный пол свои пальцы, а другие острым краем параши с размаху ударили ею ему по руке. Еще через час-два опять открывается камера, вызывают меня, велят одеваться и идти в МСЧ, но сразу предупредили, что приведут обратно. Я пошел, там меня ждали уже два доктора и наш пострадавший. Меня попросили помочь сделать ему операцию: отрезать отбитую часть пальцев и зашить рану. Мы хорошо обезболили пострадавшему пальцы, щипцами откусили мертвые части и стали зашивать. Больной до того устал ждать операции, что, когда я ему обезболил пальцы, он тут же склонил голову на стол и заснул, прямо с храпом. Больного положили в стационар, а мне начальник сказал: "Иди, хорошо покушай, переночуй в ШИЗО, а завтра я поговорю с начальником колонии, чтобы тебя выпустили". "Значит все-таки ценит меня, если хочет помиловать", -подумал я. Я поел, и меня увели в ШИЗО.

Когда сыт, и хопод - полбеды

Вернулся в камеру, а там уже спят четыре человека. "Вот и хорошо, - подумал я, - теплее будет". Мало, конечно, пришлось поспать в эту ночь и в последующие. Я ждал день, ждал два, ждал три, но меня не выводили. После я узнал, что мой начальник ходил к начальнику колонии, но тот не согласился меня выпустить, сказав, что я не написал объяснительную. Было, конечно, очень холодно всем без теплого белья, и мне так же, но радостно было от того, что люди интересовались мыслью о бессмертии, о душе, и я мог опять с радостью свидетельствовать. Семена падали на благодатную почву.

Тут меня вызывает оперативник: "Вот тебе ручка и бумага. Пиши письмо домой". Я понял, что нет писем, и мать отбила телеграмму начальнику колонии. Я сел и дрожащей рукой корявым почерком написал крупными буквами на листе бумаги о своем положении. Оперативник покачал головой, но все же письмо взял, ибо я ему сразу сказал: "Как есть, так и напишу". Просил очень за меня молиться. Мать, получив письмо, конечно, очень расстроилась, у ней отнялся голос, она лишилась сна. Когда я узнал об этом, решил более не писать таким образом, а более мудро, с радостью, когда уже, может, и прошла туча, или на полпути, чтобы не расстраивать ее так. Но молитвы за меня усилили, и Господь опять вмешался в злые намерения людей и облегчил мою участь. Как-то меня опять вызывают из камеры, сидит ДПНК: "Такое дело вот, - говорит он, - если человек заболеет, как можно лечить?". Я ему сказал: "Надо два раза в неделю делать уколы, в крайнем случае через четыре дня укол". Он спросил меня, смогу ли я это сделать, если он меня будет выводить для этого. Я, конечно, с радостью согласился. Рано утром, еще до подъема, часов в пять утра он пришел за мной, я переоделся, и мы пошли в МСЧ. Я ему сделал укол, он мне разрешил еще быстренько покушать и увел меня обратно в камеру. Как я был благодарен Господу. Когда сыт, и холод - полбеды. На полдня, даже на день мне хватало набранных калорий, и я опять ждал четвертого дня - смены моего ДПНК. Если бы он только знал, как я его ждал. Он, конечно, очень рисковал тем, что меня выводил. Ведь кругом "глаза", и я такой "опасный" человек. Мне порой даже его жалко было. Через четыре дня он опять пришел и вывел меня. Я опять хорошо покушал. Однажды он меня даже в столовую пустил, ибо в СЧ не было, что покушать. В камере некоторые ждали, что я им принесу курево из зоны, ибо имел такую возможность, но я не мог этого делать. И один из парней не хотел меня понимать, а оттого и веру мою, и ожесточались, ибо страдания ребят без курева в ШИЗО больше. Но это было 2-3 раза. Господь увидел и это, и вскоре нашу камеру разбросали по другим. Я старался как-то возместить это и приносил ребятам понемногу конфет из зоны, когда мог. Они оставались довольными.

Тут уже и повар стал им приносить курево и чай сухой, и они грелись. Но опять же, часто обыски по утрам в камере, и если находят хоть немного курева, добавляют сутки ШИЗО. Кто станет разбираться, что я не курю. Добавят всем. А тут не знаешь, как это отсидеть. Затем ребята сами открывали днем нары и ложились. Опять же причина всех наказать. Тут еще думы: а выпустят ли, когда кончится ШИЗО? Ведь старший оперативник часто напоминал мне, что у меня еще есть неотбытый срок ПКТ.

Как-то нас выводят утром на обыск, дрожим, носы красные, а тут еще снимай куртку, а под ней голое тело: майка не разрешалась. Когда я заходил в камеру с очередного укола, захватил с собой тряпку, чтобы занавесить окно, чтобы меньше дуло. Тут тряпку заставили выкинуть. Нашли в камере несколько камешков треснувшего бетона, сказали, что в камере грязно. Режимник отсчитал восемь, он оказался рядом со мной, и добавил ему пять суток ШИЗО. Как мне его жалко было. Так за мелочи добавляли многим. А меня чудом обходило. Господь Сам хранил меня десницею Своею. Он не возлагает на нас больше, чем мы можем нести.

Когда я еще работал в МСЧ, как-то меня срочно вызвали в ШИЗО для оказания медицинской помощи. Я поспешил. Открывают камеру. Камера была рабочая для ПКТ. Смотрю: на полу лежит человек и охает. Я подошел к нему, поинтересовался, что болит, что случилось. Он объяснил, что выкручивал лампочку и упал со стола. Я пощупал руку: рука сломана повыше кисти, обе кости. Имеется патологическая подвижность отломков, нарастает опухоль, сильная боль. Я помог встать парню, довел до контролерской, положил на диван, сделал обезболивающий укол и наложил временную шину. Парня звали Федя. Я сказал дежурному, что здесь требуется помощь хирурга, рентген, гипс, и надо вызвать врача и отвезти Федю в город для оказания помощи, ибо этот этап помощи оказывали в городе. В город Федю не разрешили увезти, так как там в больнице работала его мама. Его вывели в МСЧ и сказали мне, наложить ему гипс. Я как мог расправил отломки и наложил гипс, и Федю оставили в МСЧ, положили на лечение. После только я узнал, что Федя положил руку между двумя предметами, а другой ударил кирпичом, рука сломалась. В этом Федя видел единственный путь увидеть мать и выйти из камеры. Частично его подвиг привел к успеху, но только частично. Мать он не увидел. И здесь второй парень в камере решил повторить его опыт. Может удастся выйти из камеры, лечь в стационар. Ломает себе руку. Я в это время уже сидел в ШИЗО. Меня выводят из камеры посмотреть его. Я посмотрел и сделал заключение, что обе кости руки сломаны. И это было действительно так. Этого парня уже не вывели в МСЧ. Три дня он ждал конвоя и машины, чтобы его отвезти в город. Три дня без гипса, сильные боли. Его посадили в отдельную камеру против нас. Он ойкал и стонал. Ко всему у него отобрали постель и держали на режиме ШИЗО, так как администрация догадалась, что этот парень, а так же и Федя, занимались членовредительством. Меня уже не вызывали наложить гипс ему. Тому, видимо, была причина. Через три дня его свезли в город, ему прямо без совмещения отломков наложили гипс и быстро отправили обратно. А вместе с тем закрывают назад в камеру и Федю. Федя решил опротестовать это действие. Он находит в камере лезвие и широким размахом поперек разрезает себе живот. Разрез глубокий и длинный - весьма внушительно. Бежит кровь. Я как раз сидел где-то двенадцатые сутки. Очень ждал конца суток, ибо силы уже иссякали. Садились спинами друг ко другу, подложив сапог: так чуть-чуть теплее. Но немеет тело, надо вставать. В камере по-прежнему совсем не топилось. И вот как-то я как раз сидел, скорчившись, и дышал себе в куртку, как открывается камера и вызывают меня. Я вышел. Повели меня в контролерскую. Там на полу лежит Федя с распластанным животом. Медсестра Оля просит меня наложить Феде скобки на рану. Ну что ж, как отказаться? Я пошел к умывальнику, помыл руки, ибо они уже были как у негра, и собрался наложить скобки, ибо рана была непроникающая в живот. Федя же не давался: только в МСЧ. Долго мы его уговаривали, наконец дежурные стали применять силу, а мне сказали: "Зашивай". Тут Федя сдался и решился добровольно дать наложить скобки, видимо из-за уважения ко мне (Мы с ним там и познакомились в МСЧ, когда он там лежал с переломом руки). На руке до сих пор еще лежал гипс. Я обезболил ему рану и наложил скобки. Рана была длинной, где-то 30 см. Я еще попросил Федю не обижаться на меня. Он грозился сорвать скобки, сделать над собой еще худшее, если его не уведут назад в МСЧ.

Я еще быстро взял у Оли таблеток от температуры и проглотил, ибо в этот день как раз меня начало бросать то в жар, то в холод. Видимо, простуда брала свое. Взял еще витаминок в руку ребятам и таблетки для них в завязанный рукав и пошел к камере. К одному из режимников обратилась Оля: "Может его отпустите, ему уже немного сидеть" (это меня). Тот собрался было звонить к вышестоящему начальству, но телефон не работал, и он положил трубку и повел меня в камеру. "Что с собой взял?" - спросил он меня. Я показал ему витамины. "Что ж ты сразу не спросил, ведь ты - старый волк, но я тоже!" - сказал он. Я попросил извинения, и он отпустил меня в камеру. Там я угостил ребят витаминами, дал им таблетки от температуры, что было для них большой радостью. Болеть под одеялом - полбеды. Но быть в камере, когда на тебе кожурка и негде согреться, негде лечь, и болеть, когда тебя бросает то в дрожь, то в холод, то в жар - это уже беда, это большая беда. Но Господь и здесь усмотрел мою нужду и через меня помог и другим.

Прошли еще сутки. Ну, пятнадцать я вынесу с Божьей помощью, а если еще, если потом в ПКТ? Тяжело, и мысли отрадной нет. Вдруг открывается дверь и опять меня вызывают и ведут к другой камере. Захожу. Лежит Федя на наре. Это он, оказывается, попросил ДПНК, чтобы он привел меня к нему, чтобы я за ним ухаживал, перебинтовывал, подавал ему кушать с кормушки, ибо вставал он с очень большим трудом. Опять Божья рука! Я был несказано рад. Ведь у Феди матрац, одеяло, телогрейка. Камера-одиночка: метр ширины и 2,5 метра длины.

Я с радостью перебинтовал ему руку, живот, подавал ему кушать, помогал вставать для нужды, и тут же, конечно, завязывалась сердечная беседа: много интересующего, много времени, и притом мы одни. О, сколько благословений на нас излил Господь за время нашего совместного бытия. Он ведь получал питание ПКТ и с него отдавал часть мне, иногда и повар сам давал мне добавки, так как тут некому было его продать за это. Я был очень рад. Вечер. Он звал меня к себе под одеяло. Я, конечно, с радостью соглашался, лез к нему в ноги, мы ложились головами в разные стороны, обо нара очень узкая. Он еще накидывал на меня свою телогрейку, и я блаженно засыпал... О, моей благодарности Господу и Феде не было конца.

На другой день я заделал дырочки в толстой жести, которой было закрыто окно, ватой из матраца - стало меньше дуть, и в камере стало теплее.

У Феди был большой интерес к вере. Я смог ему много рассказать. В то же время у него не пропало еще желание сделать над собой еще худшее, чтобы его увезли в город на операцию. Я стал его усиленно убеждать, что не надо. Пройдут и эти оставшиеся три месяца его ПКТ, но зато здоровье его сохранится, ведь оно пригодится ему еще на воле. Ему еще оставалось лет пять сроку. Около этого уже отсидел. Он когда-то грабил магазин, и тут сработала сигнализация и приехало очень много милиции. У Феди было ружье с собой, и он очень долго стрелял; милиция не могла его взять, и поэтому ему дали большой срок. Наконец Федя смягчился, соглашаясь сидеть и эти три месяца. Я ждал своей участи. Проходит 15 суток, затем 16. На семнадцатые вдруг комиссия, но меня ничего не спросили. Затем еще начальник режимно-оперативной работы с начальником МСЧ стали делать обход. Дошли и до нашей камеры. Я вышел, доложил, как оно положено, увидел, что они были в добром расположении духа, обратился к начальнику МСЧ: "Гражданин начальник, Вы походатайствуйте там за меня, а то меня что-то не выпускают". Мой начальник обещал сделать возможное, и они ушли. А до меня уже доходили слухи, что хотят меня закрыть в ПКТ досиживать неотсиженное... Да будет Твоя воля, Господи!

Тут меня вызывает главный оперативник, спрашивает, могу ли я сварщиком работать. Я объяснил ему, что не могу. Он еще позлорадствовал надо мной и повел в зону. "Ну иди пока в санчасть", - сказал он мне и отпустил меня.

Итак я снова в МСЧ. Я был очень благодарен своему начальнику за то, что он для меня сделал. Тут у него обострился радикулит, и я пожелал ему делать массаж. Он ему очень помог. Я ему объяснил, что молюсь об успехе. Все во всем - Бог. И тут во время очередного массажа мы беседовали. Он с интересом слушал и задавал вопросы, касающиеся Бога и нашей веры. Сам он был казахом по нации. Господь давал силы свидетельствовать ему так истину, какой она была на самом деле.

И тут он стал более располагаться ко мне, меньше кричать на меня. Иногда просил прочитать письма мои. Помощника моего он выгнал, так как он совсем обленился, спал днем, а ночью чем-то занимался, чего я не знал. Взял он другого помощника - художника, чтобы он отделал ему санчасть, но тот оказался еще большим лентяем. Но говорить о нем начальнику и жаловаться я не хотел. Почти вся нагрузка опять ложилась на меня. Я не имел времени написать письмо, прочитать полученное. Лукавый, видимо, решил здесь задавить во мне все святое чрезмерной занятостью. Что меня радовало и удерживало на этой работе - это отдельная комната, где я спал и молился, и когда нужно - закрывался и воссоединялся с Господом, или принимал многочисленных гостей. Я знал, что за мной сто глаз, но не выгонишь ведь людей, а они идут и идут, хотят просто поговорить, излить душу, поинтересоваться о Боге, и я беседовал, рассказывал поэму, другим переписывал. Затем в МСЧ кто-то принес гитару. Как тут удержаться и не спеть! И я пел, пел от души, пел с радостью... Песня наполняла меня, наполняла слушателей, наполняла кабинеты по вечерам, и коридор, и, возможно, неслась на улицу... Пришел кто-то из администрации, послушал, послушал и ушел. Я узнал, что у одного мастера лежит сломанная гитара. Я его встретил, попросил, и он обещал мне ее сделать. У меня будет собственная гитара в зоне... Вот это здорово! Больные, встречая часто жестокость со стороны врачей, все больше и больше обращались ко мне и за советом, и за помощью. К врачам шли в основном за освобождением. А ведь в моем распоряжении только перевязочная. А тут столько желаний, столько вопросов, столько обязанностей. Я прямо разрывался, очень уставал. Но ведь здесь именно место, где можно сделать очень много добра! Как быть? Я не успевал за всем, забывал многое, иногда срывался на гнев в особенной спешке. Здесь меня иногда ловил дьявол. Как-то я читал в одной книге, что грех из многих добрых дел делать наименее доброе дело. Значит здесь нужна мудрость, нужно осмысливание, а времени свободного совершенно нет. Спешка! Старший оперативник по-прежнему скрипел зубами, когда видел меня. Не знаю, почему, но у него была ко мне особая ненависть (Это тот, который встречал меня в зоне и посадил в ШИЗО). Как-то он сидит около режим, части, а мы с напарником несем мусор мимо них. Он меня подзывает и говорит: "Если кого из больных увижу в зоне, посажу тебя". Я прямо не знал, что говорить, как я могу их удержать? Я просто не в состоянии уследить за ними из-за всей моей работой в поликлинике. Фактически это была работа моего напарника по стационару, но этот требовал все с меня. А работы было много: утром - запись больных, вскипятить шприцы, отыскать карточки больных, затем чай начальнику, вызовы в кабинеты, к врачам и помощь им, затем работа в перевязочной -перевязки, затем посещения и прием в ШИЗО, затем вызовы в отряды (не всегда), затем опять просьбы врачей и им чай (часто конфеты с нашей отоварки) - не пользовались ей только медсестры и зубной врач - затем сотни и тысячи просьб и вопросов осужденных, а когда все уходят домой - уборка девяти кабинетов и коридора, да еще инструмент и на столах. По субботам белье в прачку и в воскресенье утюжить, и опять все сначала. Я же был и вместо дежурного врача: если что случается вечером или ночью -старался сам справиться, в крайнем случае вызывал врача. Но Бог благословил мой труд. Ни одного смертного случая Он не допустил в моих руках. Осужденные и врачи были довольны мной. Но силы мои иссякали. Конечно, я имел преимущества в колонии, и большие преимущества. Единицы из 600 человек в зоне имели свой угол, свою комнату, и я среди них имел ее, где и происходило мое служение и отдых. Меня не касался подъем, отбой, даже проверки не было для меня. Вся зона регулярно собиралась два раза в день на плац на проверку, меня же с больными приходили проверять на месте. Передвижение в зоне строго с отрядом в колонне, и притом все закрыты в локальной зоне. Мне же можно было ходить одному в любом месте, в любой отряд, в любое время. Меня никто никогда не задерживал и не обыскивал, ведь я - работник Красного креста, а они в уважении в зоне. Питание у меня было больничное, самое хорошее, что бывает в зоне для осужденных. Где я мог еще мечтать о таком? Дисциплина в этой зоне по сравнению с той, где я был раньше, мне показалась детсадовской. Здесь было намного легче сидеть. И к одежде не придирались вообще ни к кому, ни к пуговицам, ни к хлебу, который несут из столовой. Проход из промзоны и обратно почти свободный, а в 41-ой выйдет только умирающий или тяжело раненный на производстве. Норму спрашивали строго только у сварщиков здесь и на кирпичном заводе. Были в ходу и деньги, и за них можно было кое-что купить, и за деньги некоторым удавалось выходить на "химию" и т. д. В общем, сама по себе зона была намного лучше, чем предыдущая. И с этими моими преимуществами я, конечно, должен был считаться. Мог также во время работы свидетельствовать, а приходило и обращалось ко мне много народу.

Уже шел шестой месяц, как я не видел свою семью. И тут приезжает ко мне жена с сыном. Хотел еще отец приехать, но долетел до Кустаная, а дальше никак не мог улететь, и пришлось ему вернуться назад. Положено нам было только краткосрочное свидание так как года еще не прошло со времени нашего личного свидания а положено на строгом режиме только одно личное свидание в год Дали нам три часа поговорить, и то благодарение Богу ведь положено только два. Рядом сидит женщина с администрации и слушает. Угостила меня жена еще самодельной колбасой - сынок сам коптил, помолились, предали путь Господу, и они уехали Коротка радость, и как долго пришлось ее ждать. Добивалась жена личного свидания, и в этой зоне можно было добиться и этого ибо начальство шло на уступки. Но когда смотрели мое дело, а там все красным, отказали.

Бабушка с иконкой

Приезжали к нам в зону две бабушки с дезинфекционной станции города травить мух, клопов, мышей и крыс. Эту же работу в 41-ой зоне выполняла одна хорошо знакомая лютеранка из города Шахтинска, и очень она желала встречи со мной в этой зоне но увидеться и встретиться нам так и не удалось. А тут одна из бабушек, которую звали тетя Дуся, оказалась с иконой. Она глубоко верила, что пока она с иконой, с ней никогда ничего не случится ведь она приносила осужденным кое-что от их родных из города Гурьева, где они жили. А этот ее груз был очень опасен для нее но она рисковала. Работала она уже около 25 лет, и никто их' не обыскивал, не терроризировал. А ходили они в тюрьму и в другие зоны около Гурьева. И вся ее вера не мешала ей в то же время пить, ругаться и, видимо, даже драться, так как многократно приходила с синяком. Жила она вдовой с сыном и дочерью, но сердцем была проста и щедра. Через нее Господь мне открыл путь нелегальной отправки писем домой и церкви. Нужда в том была большая. Ведь церковь наша осталась без пастыря, и враг уже работал там. Одна душа с дочерью уже ушли в лжеучение, начались нелады в самой церкви, очень трудно было с местом собрания. Все это сильнейшей болью отзывалось в моем сердце. Также дети подрастали, недоставало отцовской руки. А ведь все не напишешь через цензуру, да и положено только два письма в месяц. И я радовался тому, что мог кое-что отправить через нее, а впоследствии даже кое-какие памятные подарки жене, детям, родителям, братьям и сестрам. Мать и жена высылали посылки и деньги бабе Дусе, а она уже рисковала приносить кое-что мне. Это тоже было большой помощью для меня и радостью. Но здесь, правда год спустя, бабулек стали обыскивать при входе в зону. Они этому очень удивлялись. Не ведали они и не боялись многих людей, которые их и меня окружали в МСЧ и, конечно, доносили их и наш разговор и то, что видели, администрации. Я старался быть крайне осторожным и даже предупредил бабулек, но они мне сначала не верили. Думали, что я наговариваю на людей. Однажды я предупредил их насчет моего помощника. Они не поверили мне и сказали ему о моих словах. Этот мой помощник жил на воле по соседству с одной бабушкой. Трудно мне было перед ним отчитываться за сказанное, и неудобно, но я сказал ему правду. А в том, что он предавал, я не сомневался. Один человек даже нашел у него пачку писем, которые тот собирал у доверчивых людей, берясь их отправить, а потом уносил их в оперчасть. После же его освобождения - а он скоро освободился - наша бабулечка убедилась в непорядочности и обманчивости этого человека и поверила моим словам. Оказалось, что я был прав. Но пока до них доходило - быстрей дошло до администрации, и они стали бабушек обыскивать. Не пострадали они, правда, но здесь и иконка не помогла. Оказывается, дело мое выше иконы, и служители Люцифера не отступали перед иконой. Тут уже исполнялось Писание: "Будут гнать и вас". До этого бабульки носили курево, чай с иконой людям, и это совмещалось. Теперь же не могли больше. Бог запретил. Старался я бабушкам объяснить о возрождении, о святости, о спасении. Повздыхают, повздыхают, и забудут слова Господа.

С этого времени и мне уже редко рисковали что-нибудь принести. Но письма бралась все-таки отправлять. Делал я это только при большой нужде. Оставались мы в хороших и простых отношениях. Эти бабушки имели доступ даже в ШИЗО, ибо и там травили мух, но увидеться мы так и не смогли там ни до этого, ни после этого, хотя голос их я слышал в коридоре. Да оно и к лучшему было. Ведь мы читаем: " Ибо знаем, что всем, любящим Господа, призванным по Его изволению, все содействует ко благу". Как-то меня вызвал мой начальник отряда. В отряде своем я почти не бывал, только числился. Он меня попросил перевести с немецкого на русский работу по немецкому языку. Он учился заочно в педагогическом институте. А затем уже у нас завязалась сердечная беседа. Оказывается, он в душе тоже не безбожник, и беседа наша была с обоюдным интересом: ему интересно было получить ответы на много мучивших его вопросов, ибо впервые встречал такого человека, как я; а мне приносило большую радость и удовлетворение дать ему ответ с Господней помощью. Впоследствии, надо сказать, даже его предали вместе со мной о нашей беседе. Меня оперативник спросил: "Беседовал ли я с моим начальником?". Я сказал: "Мне все равно, с кем беседовать, хоть с министром".

С ним, видимо, тоже поговорили, и я стал замечать, что он как-то стал побаиваться, стесняться меня среди людей. Жаль, конечно. Но в сердце уважал меня, просьбам моим не отказывал и в чем только мог помогал.

Мне даже трудно сказать, с какого времени я начал сердечно молиться, чтобы Господь мне подарил колос - спасенную душу именно в колонии.

Я мало подозревал о последствиях этого, но искренно желал этого. Это будет еще одна душа избавленная от плена греха, а во-вторых -это будет моим оправданием, ведь многие меня не понимали на воле. На воле Господь мне отказывал в спасенных душах, и здесь как-будто молитва моя была тщетной. "Господи, неужели Ты не дашь мне ни одной души?" - каждый день просил я снова и снова. Многие приближались к Господу, другие изъявляли желание на воле отдаться, а вот чтобы здесь - пока никого.

Тут как-то, перевязывая одного больного (звали его Саша), у нас коснулся разговор о Боге, и он мне вдруг начал декламировать наизусть первую главу Евангелия от Иоанна. Я очень удивился. Оказывается, он ранее был вместе с одним верующим в зоне (как я понял - пятидесятником), но перенял от него не более, чем поверхностное понятие о Боге и эту главу от Иоанна. Но интересно было то, что он за год до того, как мы узнали друг друга, видел меня во сне. Видел то, что я писал на домах, видел еще одну верующую сестру из Алма-Аты - Аню, видел ее поселок, и как она спасает его от преследователей. Сон очень длинный и интересный. Затем этот сон в точности у него повторяется месяцев через девять после этого, незадолго до нашей встречи. Это было очень удиви