Ирина Спасенкова

Православная традиция русского города в 1917-1930-е гг.

(на материалах Вологды)

К оглавлению

Глава II. Приходы

§ 1 Изменения в пространственных и количественных характеристиках приходов в 1917 - начале 1930-х гг.

Городской приход к началу XX века представлял стабильную церковно-административную единицу, упорядоченную организационно и территориально. С XIX века устройство приходов регулировалось Уставом Духовных Консисторий 1841 года (переиздан в 1883 г.), а также Инструкцией благочинным церквей в редакции митрополита Платона (исправлена Синодом в 1857 г.), Инструкцией церковным старостам 1888 года (переиздана в 1890 г.), Инструкцией настоятелям церквей, утвержденной Синодом в 1901 году и рядом других специальных Указов Синода. Согласно этими нормативам, приходом считалось “церковное учреждение, состоящее в ведении епископа для удовлетворения религиозно-нравственных нужд определенного в числе собрания православных христиан, под пастырским руководством священника и при назначенном для того церковной властью храме”[1]. Учреждение и закрытие приходов являлось прерогативой Святейшего Синода, но право установления их границ предоставлялось епархиальному архиерею, который руководствовался 38-м правилом Трулльского собора.

Приходы Вологды, оформившиеся к началу века в плотную, но весьма стройную церковно-административную и пространственную систему в конце XIX - начале XX века практически не менялись, что делает возможным рассмотреть их в соответствии с данными 1901-1913 гг.[2] как наиболее полно отражающими состояние накануне революций.

Приходское пространство. Подробные количественные и пространственные характеристики вологодских приходов содержатся в приложении 9. Здесь же попытаемся выявить их наиболее типичные черты и особенности.

В целом приходы Вологды характеризуются компактностью своего расположения, объединяя, как правило, исторически сложившиеся малые городские районы (квартал или группу кварталов, особый городской микролокус и пригородные деревни). В территориально-пространственном плане размеры приходов Вологды были невелики (см. рис. 6), что обусловливалось плотной храмовой застройкой города, особенно в центре.

К 1917 году все православное пространство Вологды делилось на 33 приходских района. В большинстве случаев границы прихода определялись городскими улицами. Приходская территория оставалась статична на протяжении довольно длительного времени, что позволяло вологжанам ряда поколений воспринимать ее как изначально “свою”, как постоянное и неизменное сакральное пространство.

Очевидно, что пространственная организация городских приходов отличалась от сельских: они одновременно являлись частью цельного православного пространства города, в них, как правило, отсутствовали такие элементы, свойственные для каждого сельского прихода, как часовни, памятные и обетные кресты, свой приходской погост, здание церковно-приходской школы и т. д.[3]

Сравнительный анализ численного состава прихожан позволил выделить три группы городских приходов: малые приходы - до 150 человек; средние приходы - 200-500 человек; крупные приходы - более 500 человек. Наиболее типичной для Вологды была вторая группа -15 приходов. Второе место занимают крупные приходы - 11, и менее всего представлены малые - 7 приходов. Такая неравномерность распределения прихожан по приходам объясняется, прежде всего, плотностью заселения отдельных городских территорий и исторически сложившимся распределением храмов в градостроительной композиции.

Несмотря на то, что малые приходы составляли 21,2% от всех городских приходов, к ним было приписано лишь 4,0% верующего населения Вологды. Три из них находились во второй части города - в районе Верхнего посада (Богородский Верхнедольский, Воскресенский, Троице-Герасимовский). Известно, что данный район являлся историческим центром Вологды с плотной православной топографией, а эти приходы были наиболее древними. Со временем эта часть города становилась своего рода тихой окраиной, а древние приходы - малолюдными. Другие малые приходы - Иоанно-Златоустинский, Сретенский, Георгиевский, а также Богородский Нижнедольский - также располагались в городских районах с плотной храмовой застройкой.

Средние приходы, составляли 45,4% от всех городских приходов исследуемого времени, в них окормлялось 31,7% православных вологжан.

Крупные городские приходы в означенный период (Власиевский, Благовещенский, Екатерининский, Никольский Глинковский, Владимирский, Антипиевский, Никольский Владыченский, Спасо-Преображенский Фрязиновский, Покрово-Козленский, Царе-Константиновский, Михаило-Архангельский) располагались по всему городу, однако больше всего - во второй части. Данная группа составляла - 33,3% от всех приходов, но в них было сосредоточено 60,7% всех прихожан Вологды (в отдельных случаях и окрестного населения).

В пространственном расположении данных приходов улавливаются две закономерности. Либо это крупные приходы центральной части города (Благовещенский, Власиевский, Екатерининский, Владимирский), храмы которых были своего рода доминантами в своих микрорайонах и издавна притягивали к себе большое количество православных вологжан, либо это были крупные приходы, удаленные от центра, а то и расположенные на окраине города, объединяющие верующих не только Вологды, но и жителей окрестных деревень Бывалово, Желудкино, Тепенькино, Доронино, Хорхорино, Баранково, Фрязиновка, Дьяконово, Погары, Ковырино и др.

Таким образом, для большинства православных жителей Вологды более привычной была обстановка многолюдного прихода с соответствующими проявлениями церковной жизни. В то же время нашлось место и для малых приходов, в коих церковная жизнь и обстановка были более просты и по отечески патриархальны.

Православная Вологда в церковно-административном отношении делилась на два благочиния. По данным на начало ХХ века первый округ объединял 16 приходских церквей. Во второе благочиние входили 17 приходских церквей. В 1920-е годы подобное деление на благочинные округа сохранилось, однако, по данным за 1927 год, в состав первого округа входило 15 приходских церквей, в состав второго - 18[4]. Исходя из того, что в 1929-30 году было закрыто большинство городских храмов, то и деление на благочиния исчезло само по себе.

Эволюция приходского пространства складывалась следующим образом. В начале исследуемого периода (1918-23 гг.) в Вологде происходит увеличение числа приходов. Это стало возможным в результате появления новых общин, получавших регистрацию и объединявшихся вокруг храмов, которые ранее имели иной статус (кафедральный собор, кладбищенские, монастырские и бесприходные церкви). По данным на 1923 год в Вологде была зарегистрирована 41 приходская община. В результате произошло некоторое дробление городских приходов и трансформация традиционной приходской сети Вологды. Организация приходских сообществ при храмах, не имевших прежде статуса приходских, объясняется и тем, что в вышедшем 28 февраля 1918 года Постановлении Святейшего Патриарха Тихона и Священного Синода о деятельности церковно-административного аппарата в условиях новой государственной власти, указывалось, что “при всех приходских и бесприходных церквах надлежит организовывать из прихожан союзы (коллективы), которые должны защищать святыни и церковное достояние от посягательства”[5].

На этапе 1924-28 гг. наблюдается образование межприходских объединений при сохраняющихся храмах.

Выяснилось, что при расторжении договора с религиозным обществом на право пользования приходским храмом, государство не регламентировало дальнейшие действия верующих. В большинстве случаев присоединялись к приходской общине, как правило, соседней действующей церкви. Так, после закрытия Афанасиевской церкви приходская община присоединилась к Никольской Сенноплощадской. После закрытия Никольского Сенноплощадского храма в 1924 году объединенная община перешла в Покрово-Казанский храм. Иоанно-Предтеченская Рощенская община объединилась с Кирилло-Рощенской, а после закрытия Кирилло-Рощенского храма в 1928 году оба религиозных объединения перешли в Покрово-Козленскую церковь. В 1926 году Богородская Верхнедольская община присоединилась к Никольской Золотокрестинской. В 1929 году с закрытием Казанского храма приходские общины Покрово-Казанская и Никольская Сенноплощадская перешли в Параскево-Пятницкий храм, а после закрытия Власиевской церкви ее община присоединилась к Никольской Глинковской[6].

Совершая совместное богослужение в новой церкви, верующие закрытого храма продолжали осознавать личную причастность к прежнему православному приходу, несмотря на то что были лишены возможности молиться в своем приходском храме. Религиозная община сохраняла выразительные атрибуты своей автономии: собственное название, антиминсы, главные приходские святыни, клир, приходской совет и др. Вероятно, подобная автономия рассматривалась как необходимое условие возможного возрождения своего приходского храма и прихода в будущем.

Таким образом, несмотря на первое закрытие храмов, вплоть до 1928 года ощущение приходского сообщества сохранялось, территория прихода оставалась живой реальностью городской жизни, православной традиции города.

На следующем этапе (1928-30 гг.), в период массового закрытия приходских храмов, практика совместного богослужения нескольких религиозных общин (или не состоящих в них верующих горожан) в одном храме еще какое-то время сохранялась. Однако все более проступают новые тенденции в эволюции приходского пространства - постепенное расширение и размывание приходских границ. Это происходило как за счет объединения соседних приходов, при сохранении приходской самобытности, так и по причине уменьшения, количества прихожан, а также в ходе распада “примкнувших” общин и инициативного перераспределения верующих по приходским храмам города.

С 1930 года все верующее население Вологды было объединено при четырех действующих храмах, что означало разрушение приходской сети города и свидетельствовало об исчезновении традиционного прихода, как территориального сообщества верующих (церковно-административной структуры). Оставшиеся храмы выполняли функции общегородских духовных центров. К 1940 году в городе, как уже отмечалось, остался лишь один такой центр.

§ 2 Эволюция внутренней организации и функций прихода

Реорганизация внутриприходской жизни осуществлялась как согласно приходской реформе, выработанной Поместным Собором 1917-18 гг., так и под воздействием советского государственного регулирования.

Определением Всероссийского Поместного Собора от 7 апреля 1918 года был принят приходской устав - “Определение о православном приходе”[7]. Данное установление имело своей целью урегулировать в соответствие со временем структуру, задачи и место православного прихода в церковной организации. В Уставе дано следующее определение прихода: “Приходом в Православной Церкви называется общество православных христиан, состоящее из клира и мирян, пребывающих на определенной местности и объединенных при храме, составляющее часть епархии и находящееся в каноническом управлении своего епархиального архиерея, под руководством поставленного последним священника-настоятеля”[8]. Устав определял приход и приходской храм особыми юридическими лицами, что позволяло действовать самостоятельно в пределах своих полномочий с разрешения правящего архиерея.

По определению Собора, в основе приходской жизни должен лежать принцип служения “под руководством Богопоставленных пастырей; прихожане, составляя единую духовную семью во Христе, принимают живое участие во всей жизни прихода, кто как может своими силами и дарованиями”[9].

Приходской устав закрепил ряд норм, значительно реформировавших внутриприходскую организацию. Согласно Уставу, назначение клириков должно производится епархиальными архиереями, которые, однако, могут учитывать пожелания самих прихожан. В Уставе предусматривалось избрание прихожанами церковных старост, на которых возлагалась забота о приобретении, хранении и использовании храмового имущества. Для решения вопросов, связанных с сооружением, ремонтом и содержанием храма, содержанием духовенства, а также вопросов, касающихся избрания должностных лиц прихода, предлагалось не реже двух раз в год созывать приходские собрания. Постоянно действующими органами приходских собраний являлись приходские советы, состоящие из избранных на приходском собрании членов причта, церковного старосты и мирян. Председателем приходского собрания и приходского совета был настоятель храма.

Между тем, реформа, предоставившая большие возможности приходам, лишь частично могла осуществиться в жизни. Основная причина состояла в том, что она вступила в противоречие с советским законодательством, направленным на ограничение самостоятельности приходов. Декрет “Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви” лишал всякие церковные и религиозные общества прав юридического лица, а вместе с тем формировал собственную модель прихода.

В результате задуманная Собором внутриприходская структура была деформирована. Рядовые прихожане были формально исключены из предлагаемой модели прихода, лишались какой-либо правовой индивидуальности. В качестве основной единицы церковной организации теперь выступала численно ограниченная группа верующих (20 человек), уполномоченная решать все вопросы внутриприходской жизни.

Первые шаги по созданию государственной правовой основы прихода были предприняты в 1922-24 гг. Законодательство 1922 года[10] определило принцип обязательной регистрации всех обществ, союзов и объединений, в том числе и религиозных, в местных органах НКВД. Иными словами - право разрешать и запрещать существование подобных обществ перешло в компетенцию силовых структур[11]. Регистрация предусматривала обязательное представление полных сведений (включая партийную принадлежность) о каждом из членов общины, устава и прочих документов. В связи с этим и деятельность прихода регламентировалась в соответствии с общими правилами о порядке утверждения и регистрации обществ и союзов, не преследующих цели извлечения прибыли[12].

Однако эти нормативы были недостаточны. В 1923 году они были дополнены новыми документами, более четко регулировавшими правовой статус прихода: Инструкцией “О порядке регистрации религиозных обществ и выдачи разрешений на созыв съездов таковых”[13] и “Нормальным уставом религиозных обществ”.[14] Основу последнего составили положения “Определения о православном приходе”, принятые Поместным Собором 1917-18 гг. Инструкция 1923 года определила правовое положение религиозных общин[15] (числом верующих не менее 50 человек), как частного общества, имеющего своей целью совместное осуществление поставленных группой верующих православного исповедания задач по удовлетворению религиозных потребностей, однако не пользующегося правом юридического лица и лишенного права собственности.

Согласно данной инструкции, для выполнения постановлений своих общих собраний, а также для внешнего представительства, члены приходской общины могли по мере надобности назначать служителя культа и избирать из своего числа постоянно действующий исполнительный орган - приходской совет. Приходской совет состоял из духовенства и мирян, общее количество которых также определялось общим собранием в зависимости от зарегистрированного состава.

Следующим шагом стала инструкция “По проведению регистрации православных религиозных групп и обществ”, утвержденная Политбюро 26 февраля 1924 года. Она несколько смягчала принятые ранее правила, например, было отменено требование предъявлять при регистрации устав религиозной организации, однако и при этом сохранялся контроль силовых органов за религиозным характером деятельности регистрируемых[16].

Завершающий этап в регулировании внутриприходской организации приходится на 1929 год. 8 апреля 1929 года ВЦИК и СНК РСФСР издали постановление “О религиозных объединениях”, по которому жизнедеятельность религиозных организаций попадала под еще большую регламентацию государственных органов, во многом противоречившую декрету “Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви” 1918 года. Этим постановлением минимальное количество членов приходских объединений, выступавших полномочными представителями данного религиозного общества, определялось в 20 человек. Разумеется, приходские общины фактически имели в своем составе гораздо большее число прихожан, однако для урегулирования отношений с исполнительной властью избирали из своей среды уполномоченных представителей, числом 20 и более человек. Теперь, кроме действующего исполнительного органа - приходского совета, появился и контрольный орган - ревизионная комиссия, в обязанности которой входило постоянное наблюдение за церковным имуществом и проведение ревизий имущества, денежных средств и произведенных расходов. В то же время священнослужители исключались из числа членов общины, а значит, и из приходских советов и других органов самоуправления прихода. С этого времени их деятельность ограничивалась лишь богослужебными функциями.

Таким образом, советским законодательством были существенно ограничены возможности социально-гражданской активности приходов, к развитию и усилению которой стремились церковные реформаторы приходской организации.

Формирование приходских общин. По советскому законодательству основным элементом приходской структуры являлась религиозная община - общество верующих мирян, объединенных при храме и наделенных особыми правами и обязанностями в отношении жизнедеятельности прихода, а также имеющих солидарную ответственность за выполнение договорных обязательств. Попытаемся более полно охарактеризовать состав и специфику формирования приходских сообществ в исследуемый период. Понимая, что за пределами официального состава общин остается большой круг верующих горожан, рискну предположить, что зарегистрированные прихожане являлись типичными представителями верующего населения Вологды, а потому полученные наблюдения о религиозных общинах в какой-то степени можно распространить и на всех православных верующих горожан. Для решения этой задачи потребуется многомерный анализ источников о составе официально зарегистрированных приходских общин.

Мною использованы документы по регистрации и контролю за деятельностью приходских общин г. Вологды за весь исследуемый период. В этом ряду источников особо выделяются списки членов религиозных общин, а также списки членов церковных советов и исполнительных органов общин. Изменение численного состава приходских общин Вологды в период с 1918 по 1940 год рассматривается по нескольким временным срезам: 1923, 1926, 1929, 1930, 1931 и 1933 гг. Выбор этих лет не случаен. Они соответствуют ключевым моментам в эволюции церковно-государственных отношений в конкретно-исторических условиях Вологды: 1923 год - регистрация религиозных объединений, городская перепись населения; 1926 год - общая проверка и оценка церковного имущества исполнительными органами; 1929-30 гг. - кампания массового закрытия храмов; 1931 и 1933 гг. - состояние религиозных общин после полного разгрома приходской сети, которое оставалось в течение всех 1930-х годов.

Политика административного вмешательства новой власти в деятельность Русской Православной Церкви имела одной из своих задач сокращение числа “действительных членов” церковной организации как наиболее активной части верующего населения. Персональный учет и контроль за составом членов приходских общин становился наиболее устойчивым направлением в деятельности местных органов. Советская власть в чем-то опиралась на опыт Российской империи XVIII-XIX веков по учету прихожан (составление исповедных росписей), хотя, разумеется, преследовала при этом совершенно иные цели. В законодательно-распорядительной практике правительства по персональному учету членов религиозных обществ четко выделяются следующие ключевые точки: 1918 г., 1923-24 гг., 1926 г., 1929 г.

В соответствие с нормами инструкции “По проведению в жизнь декрета “Об отделении церкви от государства и школы от церкви” (1918), некогда единая приходская община оказалась низведенной на уровень частного общества. Теперь она представляла собой численно фиксированную группу граждан (не менее 20 человек), изъявивших желание взять на свое попечение храм, церковное и богослужебное имущество, принявших на себя обязательства нести персональную ответственность за жизнедеятельность приходского объединения. В 1918 году в Вологодский городской Совет депутатов было подано более сорока заявлений о регистрации с прилагающимися к ним списками членов-учредителей религиозных общин. К сожалению, источник не дает возможности оценить качественный состав приходских общин, так как формуляр представлял собой типовой список учредителей приходского общества с их домашними адресами. Какие-либо другие сведения тогда не требовались.

В 1922-24 годах, при повторной регистрации, всем религиозным объединениям, независимо от конфессии, предписывалось зарегистрироваться в отделе управления губернского или областного исполнительного комитета. Одним из обязательных условий было наличие списков граждан в количестве не менее 50 человек[17]. Требовалось сдавать сведения о каждом учредителе по новой, более полной форме: фамилия, имя, отчество и возраст, место жительства, социальное, имущественное, общественное и служебное положение, а также время присоединения к “данному религиозному культу”. В этом установлении, на наш взгляд, содержится две противоречивых тенденции: с одной стороны - наличие такой отчетности позволяло исполнительной власти манипулировать ею в самом широком диапазоне, с другой - можно увидеть в этом и некоторое послабление политики государства, поскольку оно открывало возможность преобразовывать существующие группы верующих (20 человек) в религиозные общества (50 человек), которые обладали значительно большими правами.

Согласно “Нормальному уставу религиозных обществ” (1923), приходские общины были вынуждены ежегодно сдавать сведения о своих членах в местные исполнительные органы власти, однако, судя по нашим материалам, это норма нарушалась и религиозные объединения не всегда точно по времени предоставляли такого рода отчетность.

Создание новых приходских обществ в городе шло весьма быстро и организованно. Возможно, причиной тому было ограничение срока регистрации тремя месяцами со дня опубликования соответствующих нормативных актов. Всего в 1923 году Губернским отделом управления в городе была зарегистрирована 41 религиозная община, в то время как в 1917 году их насчитывалось 33. В этих условиях со стороны верующих предпринимались неоднократные попытки организовать собственные общины при бывших домовых церквях, что делало бы возможным их возвращение пасомым. Однако зарегистрирована была лишь одна - Стефановская община при бывшей Крестовой церкви архиерейского дома.

Общее количество членов религиозных обществ в 1923 году[18] составляло 3551 человека (см. таблицу № 1).

Таблица № 1

Общее количество членов приходских общин г. Вологды
в 1923-1933 гг.

Источники: Подсчитано по материалам ГАВО. Ф.53. Оп.2.

*Нет данных личных составов Благовещенской, Спасо-Всеградского собора, Никольской Золотокрестинской, Спасо-Преображенской Болотской и Богородской Верхнедольской церквей.

Если взять за основу данные переписи 1920 года, то в Вологде, включая пригородную зону, проживало 46982 человека. Из них в возрасте от 18 лет и старше - 29728 человек. Таким образом, сопоставляя полученные результаты и результаты регистрации религиозных объединений, мы определили, что в 1923 году в приходских общинах города состояло чуть более 12% человек взрослого населения. Это наиболее активное ядро воцерковленных граждан.

Во всех общинах (см. приложение 10) количество их членов превышало означенный в инструкции минимум - 50 человек. На наш взгляд, большинство прихожан по-прежнему считали себя полномочными представителями своего прихода и, не испытывая сомнений, становились официальными членами религиозного общества, тем самым принимая на себя солидарную ответственность за жизнедеятельность своего приходского храма и причта.

К числу крупных приходских общин города (более 200 человек) относились Покрово-Козленская, Никольская Сенноплощадская, Никольская Глинковская. К средним (от 100 до 200 человек) - Владимирская, Екатерининская, Богородская кладбищенская, Иоанно-Богословская. К малым (от 50 до 100 человек) относилось преимущественное большинство приходских обществ: Свято-Духовское, Власиевское, Иоанно-Предтеченское Рощенское, Спасо-Преображенское Фрязиновское, Вознесенское, Троице-Герасимовское, Ильинское, Гавриило-Архангельское, кафедрального собора, Покрово-Казанское, Лазаревское кладбищенское, Царе-Константиновское, Введенское кладбищенское, Богородское Нижнедольское, Сретенское, Иоанно-Златоустинское, Воскресенское, Пятницкое, Кирилло-Рощенское, Петро-Павловское, Иоанно-Предтеченское Пустынское, Зосимо-Савватиевское, Леонтиевское, Никольское Владыченское, Успенское, Георгиевское, Спасовсеградское, Дмитриевское, Антипиевское, Стефановское.

Подобное различие в количественном составе зависело от исторических особенностей городских приходов. Так, при сравнении полученных результатов 1923 года с данными о количестве прихожан в городских приходах 1913 года, очевидным становится то, что количественные составы приходских общин прямо пропорциональны численному составу приходов дореволюционного периода развития. Так, группу больших и средних общин составили прихожане тех храмов, которые изначально являлись крупнейшими в городе (Покровско-Козленский, Никольский Сенноплощадский, Никольский Глинковский, Екатерининский и др.), и, наоборот, приходские общины с минимальным количеством прихожан также имели давнюю традицию малого прихода (Воскресенская, Георгиевская, Иоанно-Златоустинская, Сретенская).

В течение 1926 года в процессе общего осмотра церквей города со стороны губернского исполнительного комитета была проведена полная проверка приходских составов общин. Имеющийся полный комплект списков за этот год позволяет проследить изменения в каждой отдельно взятой общине на конкретном отрезке времени, так как в 1926 году общее число приходских общин существенно не изменилось.

Всего в 1926 году было зарегистрировано 36 религиозных обществ. При общем сокращении общин произошло увеличение числа их членов на 1554 человека. В 1926 году их суммарный численный состав был равен 5105 членам. Сопоставление итогов Всесоюзной переписи населения 17 декабря 1926 года с полученными данными показывает, что удельный вес членов приходских общин в общей массе городского населения в возрасте старше 18 лет увеличился до 14%[19]. Возможно, этому способствовали и условия так называемого “религиозного НЭПа”.

С другой стороны, при общем росте приходского состава общин, обнаруживается, что динамика их численности была разнонаправлена. В 15-ти обществах наблюдается значительное увеличение. Так, например, в Богородской кладбищенской - на 794 человека, в Царе-Константиновской - на 355 человек, в Антипьевской общине - на 302 человека, в Покрово-Козленской - на 149 человек, в Покрово-Казанской - на 106 человек, в Кафедральном соборе - на 46 человек, в Петро-Павловской - на 33 человека, в Екатерининской - на 23 человека, в Свято-Духовской - на 23 человека, еще в семи (Ильинской, Дмитриевской, Гавриило-Архангельской, Власиевской, Богородской Нижнедольской, Кирилло-Рощенской, Лазаревской) от 1 до 10 человек.

В 13-ти религиозных общинах отмечается сокращение приходского состава. В данной группе особо выделяется Никольская Глинковская община, где количество полноправных ее членов уменьшилось на 249 человек. В Никольской Сенноплощадской, Георгиевской, Владимирской, Воскресенской, Леонтиевской и Иоанно-Богословской - соответственно - на 56, 37, 35, 19, 18 и 13 человек. В пяти оставшихся (Иоанно-Златоустинской, Троице-Герасимовской Вознесенской, Зосимо-Савватиевской, Введенской и Никольской Владыченской) численность изменилась незначительно: колебания составили от 2 до 9 человек.

Таким образом, в период 1923-1926 гг. общее число общин сократилось на 12%, но состав приходских обществ Вологды увеличился на 43,8% или на 1554 человека. Изменения в приходских составах весьма велики, произошло значительное обновление религиозных обществ за счет выбывших и вновь прибывших членов общин. В целом доля вновь прибывших в общем количестве членов приходских общин 1926 года составляла 56% (или 2861 человек).

Выросла группа крупных и средних приходов. В группе, объединяющей большие общины (см. приложение 11), в 1926 году состояло 6 приходов (дополнительно вошли Антипиевская, Богородская кладбищенская и Царе-Константиновская общины), в группе, объединяющей средние приходы - 9, а не 4, как в 1923 году, в третьей - 21. Такой интенсивной внутриобщинной мобильности вологодские приходы никогда прежде не переживали.

Во второй половине 1920-х годов изменение численности приходских обществ Вологды происходило в сторону увеличения и к 1 января 1929 года достигло своей максимальной отметки за все первое послереволюционное двадцатилетие, составив 7250 человек[20].

Одним из источников пополнения паствы в эти годы стал прилив верующего населения окрестных деревень. Это было связано с расширением влияния городских церквей на близлежащие деревни, которые не имели своих приходских храмов (или лишились их, как например, это произошло с прихожанами деревни Ершово). Но была и другая причина. Первый опыт закрытия храмов в Вологде в 1924 - начале 1925 года, когда среди причин закрытия указывалось на небольшое количество верующих, порождал в православном населении недобрые предчувствия и, на мой взгляд, поднимал людей, осознававших личную причастность к судьбе приходского храма и общины, на активные действия, на демонстративное объединение ради усиления своих рядов.

Перелом в численном составе приходских общин произошел в 1929-1930 годах. Сводки горисполкома показывают, что в течение 1929 года количество членов православных религиозных обществ Вологды сократилось на 1950 человек и составило на 1 января 1930 года 5300 человек[21], а к октябрю 1930 года - 2226 человек. Данные первичной отчетности за период сентябрь-октябрь 1930 года, несколько расходятся с означенными выше, хотя и фиксируют ту же тенденцию. По спискам членов православных приходских общин Вологды в тот период было зарегистрировано 2578 человек (см. приложение 12). Таким образом, налицо сокращение численности составов приходских общин почти на 65% по сравнению с показателями на 1 января 1929 года.

Процесс столь интенсивного сокращения приходских составов был предопределен массовым закрытием храмов в Вологде в 1929-1930 гг.. В 1931 году при приходских общинах четырех действующих храмов значилось 2264 человека, а в 1933 году - 1688 человек (см. приложение 13, 14 ).

Вместе с тем, на фоне общего сокращения сети приходских храмов количество религиозных общин в Вологде продолжительное время оставалось довольно большим. Так, в 1929 году их было 36, в 1931 году - 23, а в 1933 году - 21. Безхрамовые общины продолжали объединяться вокруг действующих храмов, сохранять и свою “автономию”, и надежды. Но по мере угасания последней, вероятно, нарастал и отток из религиозных обществ. Всякий выход из общины надлежало строго фиксировать. Известны примеры, когда прихожане подавали в исполнительные органы общин заявления, в которых выражали свое нежелание сохранять членство в данной общине (по семейным обстоятельствам, по убеждению, в связи с нежеланием разделять ответственность за храмовое имущество и пр.).

Таким образом, в период 1923-1933 годов изменение численности приходских составов переживало как восходящий (1923-1929 годы) так и нисходящий (1929-1933 годы) этапы. Максимальная численность была отмечена к 1929 году. Этот процесс соответствовал этапам закрытия храмов Вологды.

После 1933 года практика составления списков членов приходских общин была прекращена. Внешне казалось, что вместе с этим исчез и особый контроль со стороны властных структур за составом религиозных объединений. Однако политика административного, а во многих случаях и силового давления на верующих продолжалась. Не имея возможности документально проанализировать динамику численности приходских общин Вологды во второй половине 1930-х годов, обратимся к сведениям, полученным в результате сбора полевого материала. Так, из воспоминаний Е.С. Палтусовой, следует, что до самой войны в церквях Вологды было очень много народу, особенно в праздничные дни. Протоиерей Алексей Резухин, проходивший иподиаконское служение в период с 1930 по 1938 год писал: “В наших двух храмах, на Горбачевском и Богородском (так попросту называли прихожане эти храмы) народу в воскресные и праздничные дни было столько, что, как говорят, яблоку некуда упасть. В Вологде в свое время было около пятидесяти храмов, и вот все эти приходы должны были вместить два оставшихся храма (имеется в виду Богородский и Лазаревский храмы патриаршей юрисдикции - И. С.)”[22].

Формирование приходских советов. Большая роль в приходской структуре принадлежала приходскому активу - формальному (приходскому совету) и неформальному образованию в религиозном сообществе верующих мирян.

Как известно, в исследуемый период приходской совет, являясь постоянно действующим исполнительным органом религиозной общины, принимает на себя ответственность полномочного ее представителя в светских органах.

Мною выявлено 205 списков приходских советов за период 1923-33 гг. Наиболее полные сведения по количественным и качественным параметрам составов приходских советов приходятся на 1923 г., 1924 г., 1926 г., 1930 г., 1931 г. и 1933 г. Несмотря на то, что данный комплекс источников имеет некоторые пропуски, тем не менее представляется возможным использовать его в качестве основного документа по проблеме.

На начальном этапе деятельности приходских советов советское законодательство (Инструкция “О порядке регистрации религиозных обществ” 1923 года) не ограничивало количественный состав приходских

советов, предоставляя религиозным общинам самостоятельно “выделять из своей среды нужное им число уполномоченных лиц, действующих в пределах предоставленного каждому полномочия”[23]. В связи с этим приходские советы Вологды были весьма различны: от 3 до 18 человек. Число избираемых в приходской совет зависело от количественного состава религиозного общества и, по необходимости, могло ежегодно меняться (см. приложение 15-20). Вместе с тем, анализ личного состава приходских советов показал, что в большинстве религиозных общин ядро церковного совета оставалось постоянным на протяжении нескольких лет.

Очевидно, что членами совета становились прихожане, пользующиеся большим авторитетом в среде верующих. Как правило, выборы приходского совета в городских храмах проходили без каких-либо разногласий в среде прихожан. Нами не встречено ни одного случая недовольства по отношению к предлагаемым кандидатам в члены церковного совета. Наоборот, большинство мирян, избираемых в церковный совет, получало от верующих высокую оценку “своего служения во благо Церкви Христовой”. Согласно “Определению о православном приходе” председателем приходского совета являлся настоятель приходского храма.

С принятием нового законодательства о культах в 1929 году, обнаружились новые требования к формированию приходских советов. Согласно ст. 13 постановления “О религиозных объединениях”, число верующих, избираемых в приходской совет, ограничивалось тремя. Как уже отмечалось выше, общины для проверки культового имущества и денежных сумм, получаемых путем складчины или добровольных пожертвований, в дополнение к исполнительному органу избирали ревизионную комиссию в составе не более трех человек. Таким образом, общий состав приходского

актива (приходской совет и ревизионная комиссия) был ограничен и составлял не более 6 человек. Однако и в этом случае были исключения из правил. Судя по нашим наблюдениям, в приходские советы помимо членов выбирали еще и кандидатов в члены приходского совета и ревизионной комиссии, что значительно увеличивало количественный состав церковных активов.

Другим нововведением 1929 года было исключение из числа членов религиозной общины приходского духовенства.

Весьма нетрадиционно складывалась ситуация с формированием приходского совета в условиях объединения нескольких приходских общин при действующем храме. Как известно, существовавшие автономно религиозные объединения, имели собственные приходские советы (см. приложение 19, 20). Сложилась практика, когда для ведения общих административно-хозяйственных дел приходского храма избирался единый церковный совет из представителей автономных приходских общин. Подобная практика зафиксирована в Богородском кладбищенском храме в период с 1930 г., когда в его стенах совершали богослужения одновременно от 10 до 14 приходских общин города, чьи храмы были закрыты. Первый объединенный церковный совет полномочных представителей приходских общин при Богородской кладбищенском церкви был избран в марте 1931 года на собрании членов религиозных общин. В его состав вошли представители всех представленных в храме религиозных обществ[24].

Являясь выборным исполнительным органом, приходской совет решал наиболее важные организационно-хозяйственные вопросы, определяемые ему в качестве основных приходским собранием верующих общины: ремонт и содержание храма, содержание клириков, избрание должностных лиц прихода, подготовка и проведение приходских собраний, ведение церковного хозяйства и др.[25] При усилении контроля со стороны государственных органов за исполнением всех договорных обязательств статус приходского совета значительно возрастает. Более того, эта линяя поддерживалась в советском законодательстве и нормативно-правовой практике того времени. В большинстве случаев именно приходской актив взял на себя ряд обязанностей, которые ранее были свойственны приходскому причту. Например, староста Зосимо-Савватиевской церкви И. Ф. Тетерин в течение 1927-28 гг. “почти все расходы по Зосимовской общине выносил на своих плечах”[26]. Известен пример деятельного приходского актива Царе-Константиновской общины. Прихожане достойно оценили усердия членов церковного совета, неоднократно поощряя их труд “на пользу Церкви Божией”[27]. Председатель приходского совета Богородской кладбищенской общины И. Г. Кузьминов, как полномочный представитель от прихода, вместе с представителями низшего клира А. Н. Мальцевым и Н. А. Ушаковым приняли на себя серьезные обязательства содержать Богородское кладбище[28].

Одним словом, приходские советы обрели статус особо важного звена внутриприходского устроения, переняв на себя практически все административно-хозяйственные функции по обеспечению жизнедеятельности общины, причта и сохранению приходского храма.

Выборы настоятелей. Порядок формирования приходского клира после 1918 года претерпел заметное изменение. Разумеется, само таинство священства и канонические православные требования к кандидатам в священный сан не могли изменяться. Речь идет об определенного рода новациях, рожденных вмешательством власти в сферу назначения, перемещения и увольнения, а также - церковных функциях и правах клира.

Состав приходского причта, определенный в церковном Уставе 1918 года, включал священника, диакона и псаломщика. В исключительных случаях епархиальной власти предоставлялось право увеличивать или сокращать приходские штаты до двух человек. Назначение клириков производилось по-прежнему епархиальным архиереем с учетом мнения прихожан. В подборе настоятеля храма большие полномочия были переданы прихожанам и светской властью. “Нормальный устав”, а также специальные разъяснения Наркомата юстиции предоставляли им свободный выбор “служителя религиозного культа”[29].

Выборы настоятелей с 1923 года были весьма частым явлением и, кроме обычных причин (уход за штат, переход на другое место службы, смерть и др.), обусловливались иными обстоятельствами. В условиях начавшихся гонений и запретов многие священники отстранялись от службы, были вынуждены оставлять приход под угрозой репрессий и т.п., в результате места настоятелей оказывались вакантными. С другой стороны, обновленческий раскол порой приводил к весьма непривычному положению, когда священник, поддерживающий обновленцев, не находил понимания среди своих прихожан и был вынужден уходить с прихода. Таким образом, выборы священника в приходских общинах было скорее вынужденной мерой, а не проявлением так называемой демократизации церковной жизни.

Первые “открытые выборы” настоятелей в Вологде относятся к 1923-1924 гг., когда ряд священнослужителей перешли на сторону обновленцев. Не получив полной поддержки со стороны прихожан, они были фактически отстранены от своего служения. Подобное произошло с настоятелем Петро-Павловского храма священником о. Александром Резановым. На состоявшемся 16 сентября 1923 года общем собрании членов приходского общества было принято решение о его увольнении в связи с тем, что “религиозные убеждения о. Резанова, принадлежавшего к группе так называемой “Живой церкви” весьма резко расходились в этой области со взглядами членов общины”[30]. Тогда же собрание единогласно постановило “избрать заштатного протоиерея о. Николая Сумарокова на должность настоятеля Петро-Павловского храма”[31]. В Параскево-Пятницком храме приходская община также не поддержала своего настоятеля, перешедшего на сторону обновленчества, вследствие чего были назначены выборы настоятеля. На состоявшемся 30 сентября 1923 года общем собрании прихожан верующие открыто выразили недоверие последнему (священнику о. Иоанну Мальцеву), проголосовав против него. Кроме священника о. Иоанна Мальцева кандидатами на должность настоятеля данного храма изъявили желание быть священники Сибирцев, Крассов, о. Авенир Соболев, протоиерей о. Федор Казанский. Прихожане Пятницкой общины единогласно поддержали кандидатуру бывшего настоятеля данной церкви протоиерея о. Федора Казанского, осужденного во время кампании по изъятию церковных ценностей. Более того, избрание протоиерея о. Федора Казанского еще раз подтвердило доверительное отношение общины к своему приходскому священнику, несмотря на явное нежелание местной власти давать согласие на его поставление[32].

В двух других общинах (Власиевской и Ильинской) в результате прошедших выборов настоятелей приходские объединения также перешли из обновленчества к патриаршему управлению. В 1924 году состоялись выборы настоятеля Власиевской церкви вместо арестованного обновленца священника о. Модеста Федоровича Сатрапова. На место настоятеля храма было выдвинуто пять кандидатур (все патриаршей ориентации): протоиерей о. Иоанн Орлов, протоиерей о. Павел Неклюдов, протоиерей о. Александр Каменский, протоиерей о. Иоанн Суворов и протоиерей о. Иоанн Белков. После обсуждения голоса распределились следующим образом: за протоиерея о. Иоанна Суворова - 0 голосов; за протоиерея о. Павла Неклюдова - 16 голосов; за протоиерея о. Александра Каменского - 30 голосов; за протоиерея о. Иоанна Орлова - 31 голос; за протоиерея о. Иоанна Белкова - 45 голосов. Таким образом, большинством голосов в настоятели был избран протоиерей о. Иоанн Белков[33], известный вологжанам своей службой в Иоанно-Предтеченской Рощенской церкви и в Спасо-Всеградском соборе[34]. В Ильинской церкви после отстранения обновленческого священника о. Александра Сахарова, приходская община единогласно выбрала своим настоятелем протоиерея о. Алексея Углицкого, служившего до этого в Успенском женском монастыре[35]. Избрав его, приходская община вернулась в патриаршую церковь[36].

В подтверждение тезиса о верности прихожан традиционной ориентации представляется важным посмотреть, как проходили выборы в тех общинах, где в числе кандидатов на должность настоятеля баллотировались обновленческие священники. Например, в Царе-Константиновской церкви в ноябре 1924 года в числе кандидатов в настоятели были священники о. Евгений Лощилов, о. Ириней Архангельский и обновленческий протоиерей о. Николай Марков. В ходе голосования последний не получил ни одного голоса[37]. Однако он предпринял еще одну неудачную попытку участвовать в выборах настоятеля, проходивших 7 декабря 1924 года во Владимирской церкви, в связи с уходом за штат протоиерея о. Николая Малиновского. Там настоятелем храма был единогласно избран священник о. Александр Садоков[38].

В 1925 году проходили выборы настоятелей в Иоанно - Златоустинском и Троице-Герасимовском храмах. В первом случае из четырех кандидатов - протоиерея о. Анатолия Попова, священника о. Авенира Соболева, о. Георгия Шабалова, о. Александра Беляева - единогласно (57 голосами) был избран протоиерей о. Анатолий Попов[39]. В Троице-Герасимовской церкви выборы, проходили в два этапа. На собрании, проходившем 1 марта 1925 года, был предложен список из 11 кандидатур: диакон о. Иоанн Суровцев, священники о. Иоанн Попов, о. Дмитрий Рощин, о. Ириней Архангельский, о. Константин Обросов, о. Авенир Соболев, о. Шаулин, о. Георгий Шабалов, о. Харьюзов, протоиерей о. Николай Миролюбов, о. А. Миролюбов (обновленец). Четверо из баллотировавшихся священников даже не проживали в Вологде: о. Шаулин и о. Георгий Шабалов - из Вологодского уезда, о. Харьюзов - из Костромской епархии, а о. Александр Миролюбов - из г. Лальска[40]. После первого этапа обсуждения кандидатов в настоятели прихожане единогласно постановили: оставить кандидатами священников о. Иринея Архангельского, о. Константина Обросова, о. Авенира Соболева и о. Александра Миролюбова. Повторное собрание было отложено на срок не менее двух месяцев в связи с наступлением Великого поста, в который, по церковному уставу, перемещение и назначение священников не практикуется. В определенный срок прихожанам было предложено рассмотреть упомянутые кандидатуры, а при необходимости пригласить других кандидатов. В это же время отправлять все службы и нести всю ответственность настоятеля был приглашен священник о. Авенир Соболев[41]. На повторном собрании, проходившем 5 июля 1925 года, из числа имевшихся кандидатур в настоятели к Троице-Герасимовскому приходу единогласно был выбран священник о. Авенир Соболев[42].

Все последующие выборы настоятелей городских храмов также характеризуются большим количеством баллотирующихся кандидатов. Интерес представляют выборы, проводившиеся в 1928 году во Владимирской церкви. Здесь за один год приходской общине пришлось дважды прибегать к открытому голосованию в связи с выбором настоятеля храма. Так, 4 марта 1928 года прихожанам было представлено три кандидатуры: протоиреи о. Павел Рукин, о. Алексей Советов и о. Анатолий Певгов, из которых большинство голосов (54) было отдано последнему кандидату[43]. Однако уже в июле 1928 года, в связи с отбытием протоиерея о. Анатолия Певгова на прежнее место службы в Долговцы Тотемского уезда место настоятеля вновь оказалось вакантным[44]. До предстоящих выборов временно исполнял обязанности настоятеля нанятый приходским советом священник о. Михаил Бобров[45]. В октябре выборы настоятеля привлекли большее количество кандидатов, среди которых были: протоиереи о. Василий Кулаков, о. Павел Рукин, о. Алексей Советов и священники о. Леонид Преображенский и о. Михаил Бобров. Как показывают документы, в выборы настоятеля Владимирской церкви были вовлечены все прихожане этого храма, они не остались в стороне и приняли активное участие в собрании приходской общины. Несмотря на то, что мнения прихожан в отношении будущего настоятеля разошлись, в одном они были едины: как и на прошлых выборах, протоиерей о. Алексей Советов не получил ни одного голоса, аналогично завершились выборы и для протоиерея о. Леонида Преображенского. Основная борьба развернулась между тремя оставшимися кандидатами. Большинство голосов получил ранее баллотировавшийся протоиерей о. Павел Рукин (30 избирательных, 22 неизбирательных), а неизбирательных - священник о. Михаил Бобров (7 избирательных, 45 неизбирательных). Учитывая приоритет мнения официальных членов общины, приходским священником был избран протоиерей о. Павел Рукин[46].

На состоявшемся 4 марта 1928 года общем собрании прихожан Дмитриевской и Вознесенской общин (Вознесенская община, в связи с закрытием приходского храма присоединилась к Дмитриевской - И. С.) проходили выборы настоятеля Дмитриевского храма вместо умершего настоятеля протоиерея о. Иоанна Кострова. В выборах участвовали восемь кандидатов: протоиереи - о. Василий Кулаков, о. Анатолий Товиев, о. Дмитрий Добряков (бывший настоятель Вознесенской церкви), о. Валентин Аранович, о. Андрей Волков и священники о. Николай Купоров, о. Михаил Бобров и о. Вассиан Лебедев. После выступления кандидатов собрание открытым голосованием избрало настоятеля Дмитриевской церкви. За протоиерея о. Василия Кулакова отдали голоса 2 человека, за протоиерея о. Дмитрия Добрякова - 16 человек, священник о. Вассиан Лебедев получил 98 голосов прихожан, тем самым, став настоятелем означенного храма[47].

В ряде приходских общин города выборы настоятеля и других членов причта имели чисто номинальный характер. Как правило, это соответствовало общему настрою прихожан, подтверждавших свое желание иметь при своем храме постоянно служащий причт. Так, например, действуя в соответствии с нормами приходского устава 1923 года, религиозное объединение Покрово-Казанской церкви на общем собрании избрало председателем общины, а, следовательно, и настоятелем храма своего приходского священника о. Александра Андреевича Садокова[48], служащего при данном храме с 1919 года[49]. Подобное произошло и в Вознесенской церкви в 1923 году, когда собрание приходской общины переизбрало священнослужителей протоиерея о. Дмитрия Добрякова и диакона о. Алексея Алюхина[50].

Кроме избрания настоятеля, практиковалось и традиционное приглашение (найм) священника на приход. Однако подобные примеры были довольно редки. Исходя из наших наблюдений, практика найма священника была характерна для небольших (периферийных) приходов, или присутствовала в тех храмах, где приходской священник по объективным обстоятельствам (чаще всего в связи с арестом) не мог продолжать служить на приходе. В этом случае приходской совет самостоятельно решал вопрос о приглашении (найме) священника на приход. Например, в Иоанно-Златоустинском храме, в связи с арестом в апреле 1926 года настоятеля протоиерея Анатолия Николаевича Попова, исполнять его обязанности был нанят иеромонах бывшего Свято-Духова монастыря Николай (Шурыгин)[51].

Гонения и ложные обвинения не могли, тем самым, оттолкнуть прихожан от уважаемых священно- и церковнослужителей. Они еще с большей заботой относились к своим настоятелям, которые в глазах прихожан сыскали ареол мученичества. Как правило, с момента ареста настоятеля или других членов причта в приходской общине объявлялась вакансия только на время заключения священника. Прихожане с надеждой ожидали возвращения своего приходского духовенства. В Никольской Глинковской церкви в течение 1923-25 гг. на место приходского священника были приглашены священники о. Авенир Соболев, а затем о. Ириней Архангельский, в связи с тем, что настоятель храма протоиерей о. Симеон Петрович Видякин в это время отбывал административное наказание в Печорском крае. По возвращении последнего из ссылки прихожане вновь единодушно избрали его в качестве своего настоятеля[52]. В Иоанно-Златоустинской церкви, как отмечалось выше, после ареста настоятеля протоиерея о. Анатолия Николаевича Попова, временно исполнял его обязанности нанятый иеромонах Николай (Шурыгин). Несмотря на это, приходская община по-прежнему продолжала не только считать о. Анатолия своим пастырем и фиксировала это во всех отчетных документах того времени. После отбытия наказания о. Анатолий Попов вернулся на место своего служение при общине означенного храма[53].

Преданное отношение к приходскому причту проявили прихожане закрытых Вознесенского и Екатерининского храмов, общины которых продолжали существовать при действующей церкви Рождества Богородицы, но без “своего” клира. В первом случае, в связи с арестом в 1930 году диакона Вознесенской общины о. Алексея Алюхина, верующие сохранили за ним вакантное место в штате, а после его возвращения избрали приходским священником (с предшествующим этому событию возведением в сан иерея)[54]. Прихожане Екатерининской общины в период 1931-33 гг. сохранили собственную приходскую автономию в составе объединенных общин, несмотря на отсутствие приходского священника. Протоиерей о. Анатолий Неклюдов, их бывший настоятель, после отбытия срока исправительных работ, в 1934 году продолжил пастырское окормление верующих Екатерининского прихода. Приходской совет Лазаревской общины своим решением от 25 февраля 1932 года постановил усилить приходской штат, для чего пригласить протоиерея о. Василия Швецова, бывшего в 1930-31 гг. в изоляции при ГПУ и диакона о. Василия Шадрина, содержавшегося в тюрьме в 1930-31 гг.[55]

Как видно, получившая распространение в приходах Вологды практика выбора настоятелей имела под собой различные мотивы и нередко была довольно эффективным инструментом в руках приходских обществ для борьбы с обновленческим клиром и фактором защиты наиболее авторитетного духовенства. В то же время практиковался найм ради сохранения вакансии для репрессированного причта вплоть до его возвращения.

В целом в течение всего исследуемого периода сохранялась традиционная организация прихода - основной церковно-административной единицы. Продолжали быть функционально действенными все его компоненты: община, приходской совет, клир. Вместе с тем существенные изменения произошли внутри каждого структурообразующего элемента прихода. С введением обязательной регистрации религиозных объединений наметились тенденции формального ограничения числа прихожан (20, 50 человек), что значительно деформировало состав прихода в целом. Специфика формирования приходских советов осталась традиционной, но последнему были переданы большие полномочия в регулировании внутренней жизнедеятельности прихода. Расширились и варианты комплектования причта.

§ 3 Статус и состав клира

Сохранение православной традиции в период всесторонней атаки на Церковь было во многом предопределено пастырским служением.

В связи с усиливавшимися тенденциями насильственного сокращения духовенства как социальной группы, попытаемся представить общую характеристику священно- и церковнослужителей города в период 1917-1930-х гг.

Таблица № 2

Штатные священно- и церковнослужители
православных храмов Вологды в 1917-33 гг.

Источники: ГАВО. Ф.53. Оп.2. Д.214, 289, 293, 297, 344; Д.311. Л.9-12об.; Ф.366. Оп.1. Д.309. Л.12;  Ф.496. Оп.1. Д.19367. Л.43об.-44; Д.20100. Л.1-21об.; УФСБ по Вологодской области. Ф.3. Т.22. Л.10-11.
*Отсутствуют полные данные о составе иереев.

К сожалению, значительно сложнее восстановить состав приходских причтов в период 1934-40 годов. Из “Летописи Вологодской епархии 1930-40 гг.” следует, что в состав причта Богородской кладбищенской церкви во второй половине 1930 годов входили: настоятель - протоиерей о. Константин Богословский, протоиерей о. Симеон Видякин, протоиерей о. Николай Замараев, протоиерей о. Павел Рукин, священник о. Михаил Поддьяков, священник о. Александр Садоков, священник о. Николай Добряков, протодиакон о. Михаил Попов, диакон о. Иван Преображенский, диакон о. Алфей Корбанский. В Лазаревском храме в эти годы в составе причта состояли: протоиерей о. Николай Пономаревский, протоиерей о. Василий Швецов, священник о. Петр Чебурахин, иеромонах Николай (Шурыгин), иеродиакон Антоний (Ковалев)[56]. В Иоанно-Предтеченской общине, состоящей в юрисдикции ВВЦС, приходским священником в 1936 году был о. Федор Тихонин. К сожалению, на сегодня отсутствуют данные о приходских клирах кафедрального собора и Введенской церкви. Таким образом, для второй половины 1930-х годов можно говорить о служении в Вологде не менее шести протоиереев, пяти иереев, одного иеромонаха, одного иеродиакона и двух диаконов; всего 16 священнослужителей. К 1939 году после закрытия Воскресенского кафедрального собора, Введенской и Лазаревской церквей в действующем Богородском храме остался лишь один штатный священник. Из воспоминаний дочери протоиерея о. Симеона Видякина стало известно, что весь причт Богородского храма был полностью арестован в одну из августовских ночей 1937 года, в связи с чем в храме остался служить в одиночестве больной тромбофлебитом священник о. Николай Добряков[57]. После смерти о. Николая Добрякова в 1939 году его сменил священник о. Анатолий Городецкий. Служение о. Анатолия Городецкого совпало со временем Великой Отечественной войны. Было много треб и он был вынужден справляться один[58].

Сравнительный анализ вышеприведенных данных[59] показывает, что уменьшение общего количества служащего вологодского духовенства происходило в три этапа: 1918-23 гг. (в этот период шло сокращение, в основном, церковнослужителей); 1929-31 гг.; 1937-38 гг. Каждый из них определялся очередной волной репрессий и гонений на духовенство. Имела значение и невостребованность проживавшего в Вологде клира в период массового закрытия церквей.

Между тем удельный вес клира по отношению к количеству действующих церквей оставался довольно высоким. Так, в 1928 году число священнослужителей почти в два раза превышало количество действующих храмов. Увеличение доли служащего духовенства происходило прежде всего за счет закрытия церквей и перехода приходских причтов на службу в действующие храмы. С 1930 года, после массового закрытия городских церквей, на некоторое время сложилась ситуация, когда в приходских штатах четырех действующих храмах в 1930 г. состояло 49 человек. Наибольшее число штатного духовенства (44 человека) служило в Богородском и Лазаревском храмах, приходские общины которых состояли в юрисдикции патриаршего управления.

Сокращение служащего духовенства приводило к деформации традиционного соотношения внутри клира. Если в 1917 году церковнослужители составляли 29,41% от всего штатного духовенства, то к 1928 г. их доля в общей численности клира составляла лишь 3,12%, в 1930 г. - 2,04%, а с 1931 г. в приходских штатах не было ни одного члена низшего причта. Их обязанности исполняли не занятые в священнодействии пастыри, либо - знающие службу прихожане. Значительно уменьшились штаты диаконов: в 1933 году во всех четырех приходских храмах их было всего пять человек. На этом фоне в составе причта возрастает удельный вес иереев (в 1917 г. - 48%; в 1928 г. - 64,06%; в 1930 г. - 65,31%; в 1933 г. - 72,0%; в 1937-40 гг. - 100%).

На протяжении исследуемого периода длительного времени большинство приходских храмов Вологды сохраняли полные причты.

В 1917 г. практически все городские приходы (96%) имели двух (священник и диакон)- и трехчленные (священник, диакон и псаломщик) штаты клириков. Ситуация начала меняться к 1923 году. К этому времени 17 действующих храмов Вологды из 41 имели в своем штате только одного священника, а в 1926 году - в 15 храмах из 36 клир состоял из одного священника (см. приложение 21-26). Материальные затруднения приходских общин не позволяли содержать большее количество членов причта. Документы сохранили редкие примеры официального объявления вакансии на должности псаломщиков: в Богородской Нижнедольской, Сретенской и Царе-Константиновской церквях[60].

Уже к концу 1920-х годов сложилась ситуация невостребованности рукоположенного духовенства. Священники соглашались на должности церковнослужителей: в Дмитриевской церкви на должности псаломщика состоял иеромонах Феодосий (Смирнов), в Никольской Владыченской церкви диаконские функции исполнял священник о. Михаил Покровский[61].

Для большинства приходских церквей был характерным постоянный, стабильный клир, что соответствовало древнему правилу пожизненного служения на приходе, а в 1920-30-е годы поддерживалось еще и отсутствием преемников. В Вологде особым постоянством отличался клир Спасо-Преображенской Фрязиновской, Екатерининской, Гавриило-Архангельской, Никольской Глинковской, Ильинской, Иоанно-Предтеченской Рощенской, Лазаревской, Антипиевской, Царе-Константиновской, Вознесенской церквей, продолжавший свое служение в течение всего исследуемого времени, вплоть до закрытия храмов.

Крайне редкими были выходы за штат священнослужителей действующих церквей. Продолжающие священнослужение клирики противостояли напору государства в период гонения на Церковь, выход же за штат был связан с какими-либо исключительными обстоятельствами. Среди известных мне случаев - выходы за штат по болезни или в связи с преклонным возрастом. Примеров запрещения служения церковной властью не обнаружено. Более распространенным вариантом был вынужденный выход духовенства за штат в связи с закрытием храмов.

Материальное положение духовенства, вышедшего за штат, зависело от приходской общины, которая могла принять решение о выплате фиксированного денежного пособия, а также о сохранении права служить и совершать требоисправление в пределах прихода особую плату и пр. Кроме того, сохранялась практика приглашения заштатных священников для совершения воскресных, праздничные богослужений и т.п. Так, например, в 1924 году общее собрание членов приходской общины Владимирской церкви приняло решение: “Выдавать протоиерею Н. Малиновскому (вышедшему за штат - И. С.) ежемесячное пособие 15 рублей и сохранить право на совершение по воскресным дням литургии за особую плату из старостинского ящика 1 рубль за службу. И он может пользоваться законною частью доходов от таких служб. А также остается за ним 4 славы - Рождество Христово, Пасха, храмовые праздники (Владимирской Божией Матери и Архангела Гавриила)”[62]. В Иоанно-Златоустинской церкви религиозное объединение за определенную плату приглашало к воскресным праздничным службам проживающего в Вологде архимандрита Нифонта (Спасо-Прилуцкий монастырь)[63]. Иеромонах Николай (Шурыгин) - инок бывшего Свято-Духова монастыря - состоял заштатным священником в Иоанно-Златоустинской Церкви в 1926-30 гг.[64] Епископ Николай (Караулов), бывший священником Екатерининской церкви до 1921 года, выйдя за штат в 1924 году, в течение 1929 года служил по собственному желанию в означенном храме. По решению Екатерининской общины, получал вознаграждение в размере 35,8 рублей в месяц или 430 рублей в год[65]. Протоиерей о. Тихон Шаламов, будучи заштатным священником, с 1917 года вел большую проповедническую деятельность среди прихожан кафедрального собора[66].

С выходом священнослужителей за штат не нарушалось их духовное единение с прихожанами и духовенством города. Так, вышедший в 1926 году за штат настоятель Богородской Верхнедольской церкви протоиерей о. Александр Подстаницкий продолжал активно помогать приходскому причту Никольской Золотокрестинской церкви. В 1928 году всем вологодским духовенством Вологды праздновался юбилей этого старейшего священника города, прослужившего в священническом сане 60 лет. В связи с этим в Никольской Золотокрестинской церкви было совершено архиерейское богослужение, по окончанию которого епископом Николаем (Карауловым) юбиляру была преподнесена высшая награда - митра[67].

Куда чаще фиксируется вынужденная сменяемость клира, обусловленная административно-силовым воздействием государственных органов на духовенство и Церковь в целом. Так, в течение 1920-х-начале 1930-х годов гонениям и аресту подвергались: священник о. Александр Дмитриевский (Богородская Нижнедольская церковь), протоиерей о. Константин Богословский (Благовещенская церковь), протоиерей о. Симеон Видякин (Никольская Глинковская церковь), диакон о. Алексей Алюхин (Вознесенская церковь), протоиерей о. Федор Казанский (Пятницкая церковь), священник о. Сергий Петро-Павловский (Покровская Казанская церковь), священник о. Анатолий Неклюдов (Екатерининская церковь), диакон о. Николай Суровцев (Екатерининская церковь), протоиерей о. Александр Малиновский (Богородская кладбищенская церковь), диакон о. Василий Шадрин (Лазаревская церковь), протоиерей о. Василий Швецов (Лазаревская церковь), священник о. Александр Садоков (Покровская Казанская церковь), священник о. Владимир Церковницкий (Никольская Владыченская церковь), протоиерей о. Анатолий Попов (Иоанно-Златоустинская церковь), иеромонах Феодосий (Смирнов, Владимирская церковь), протоиерей о. Павлин Мурашкин (Свято-Духовская община), протоиерей Алексей Углицкий (Ильинская церковь), иеродиакон Антоний (Ковалев, Лазаревская церковь), священник о. Евгений Лощилов (Царе-Константиновская община), епископ Александр (Трапицин), архиепископ Венедикт (Плотников), архиепископ Амвросий (Смирнов), епископ Николай (Караулов). В 1937 году, как уже отмечалось, был арестован причт Богородской кладбищенской церкви, судьба которого до сих пор не известна.

Практически все приходские священники Вологды имели дореволюционное поставление. Однако в числе вологодского духовенства были и вновь рукоположенные. Например, настоятель Георгиевской церкви о. Петр Чебурахин был посвящен в сан в 1924 году (в возрасте 55 лет), до этого времени являлся служащим на различных городских предприятиях[68]. Протодиакон кафедрального собора о. Павел Румянцев до 1922 года занимал должность заведующего арестантским домом, временно исполнял обязанности начальника отделения губмилиции и пр., а в июне 1922 года (в возрасте 47 лет) был рукоположен в диакона к Благовещенской церкви[69]. Иеродиакон Пятницкой церкви - Кирилл (Константин Языков) до 1920 года занимался крестьянским трудом, а с 1920 года (в возрасте 37 лет) - послушник Спасо-Прилуцкого монастыря. В сан был рукоположен в период 1920-1925 гг.[70]

В условиях гонений, постарения и сокращения кадров духовенства особо остро вставал вопрос о сохранении богословского образования. Известно, что после вступления в силу декрета “Об отделении церкви от государства и школы от церкви” все духовные учебные заведения были закрыты, а светские школы исключили из своих программ преподавание закона Божьего и других богословских дисциплин.

Вместе с тем признавалось возможным устройство церковной властью особых богословских курсов для подготовки священнослужителей. С самого начала эта возможность была обусловлена изъятием из учебной программы таких курсов всех общеобразовательных дисциплин и категорическим запретом обучаться в них лицам моложе 18 лет. Известны попытки сохранить систему духовного образования даже при этих условиях. В 1919 году в Москве возродилась Московская Духовная академия после ее закрытия властями в Троице-Сергиевой лавре. Она просуществовала с перерывами до 1928 года. В 1919 году в Петрограде по специальному разрешению Наркомпроса было открыто Богословско-Пастырское училище, а 4 декабря - Петроградский богословский институт. Он просуществовал 3 года и сделал один выпуск (23 человека). По сведениям Д. В. Поспеловского, в 1927 году он на некоторое время открывался вновь. В Киевской духовной академии, закрытой в 1920 году, нелегально продолжались некоторые занятия и защиты диссертаций, вероятно, до 1925 года и т. п.[71]

Первые попытки возродить дело духовного образования в Вологодской епархии и в Вологде, в частности, приходятся на 1919 год. В этой связи большой интерес представляет заявление Вологодского епархиального совета в VIII отдел НКЮ, в котором, в частности, говорилось: “Вологодским епархиальным советом получено сообщение Вологодского Губисполкома от 7 июня 1919 года за № 2485 об отклонении ходатайства епархиального совета о разрешении подведомственному духовенству Вологды преподавания Закона Божия не только в храмах, но и в наемных помещениях по желанию приходских общин. Рассмотрев данное заявление, Вологодский губисполком отклонил данное ходатайство, направив его в высшую инстанцию, а затем в VIII отдел НКЮ. В заявлении, направленном в VIII отдел НКЮ, отмечалось: “1) что воспрещение преподавания Закона Божия в иных помещениях, кроме храмов, по желанию верующих, противоречит духу декрета о свободе религиозной совести; 2) что в инструкции о применении декрета содержится лишь запрещение преподавания религиозных учений в государственных и общественных школах; 3) что запрещение верующим организовывать изучение религии в инструкции не содержится; 4) что приведенное истолкование декрета подтверждается указанным циркуляром Московского совдепа за № 1334 (п. 4), а также ввиду того, что православное население (дети и взрослые) селений, находящихся на дальнем расстоянии от приходского храма, часто бывает лишено возможности, несмотря на свое желание, посещать приходской храм для слушания уроков Закона Божия, Вологодский епархиальный совет, согласно постановлению своему, долг имеет ходатайствовать перед вами о разрешении преподавания Закона Божия в наемных по желанию верующих помещениях”. VIII отдел НКЮ разъяснил Вологодскому исполкому, что “согласно декрету об отделении Церкви от государства, группа верующих не есть юридическое лицо. Поэтому никакого общего разрешения епархиальному совету, как организации религиозной, не имеющей прав юридического лица, на открытие школы для преподавания так называемого Закона Божия не может быть дано ”[72].

Несмотря на столь негативный отклик государственной власти, идея возобновления духовных учебных заведений нашла свое выражение в организации в Вологде Пастырской школы для подготовки кандидатов на священство. Данная школа была открыта в 1921 году и существовала в течение трех лет. Однако “по миновению в ней надобности”, была закрыта[73]. К сожалению, более подробными сведениями о деятельности Пастырской школы мы не располагаем.

Новые попытки возродить специальное богословское образование в Вологде приходятся на 1928 год. На наш взгляд, это связано с известной Декларацией 1927 года митрополита Сергия, после принятия которой ожидалась лояльность правительства в отношении расширения общественной, культурной и просветительной деятельности Церкви. Более того, идеи возобновления религиозного воспитания детей, пастырских и богословских семинарий для взрослых, публичных лекций все с большей силой обсуждались на местном уровне. Известно, что в июле в эмигрантской прессе появилось сообщение о специальной программе, составленной епископом Евгением (очевидно, по поручению самого м. Сергия), в которой рассматривались вопросы религиозного образования[74].

22 марта 1928 года в Вологодский горисполком поступило заявление от граждан Вологды Д. Н. Парменова, П. В. Преображенского, А. А. Стрежалковской, Л. Н. Красногорской, А. К. Носковой с просьбой открыть в Вологде богословские курсы под названием “Пастырская школа” с целью подготовки кандидатов на священство. Результатом долгосрочной работы по подготовке названного проекта было представление полной программы курсов обучения. Она состояла из трех годовых курсов с преподаванием исключительно богословских наук: 1) Священного Писания; 2) церковного устава с изъяснением богослужения (литургики); 3) истории Церкви; 4) сочинений святых отцов (патристики); 5) догматического, основного (апологетики) и нравственного богословия; 6) церковного проповедничества; 7) церковного пения; 8) изучения церковных канонов.

Были разработаны и условия для поступления в школу. “В Пастырскую школу принимались ни в чем непорочные граждане в возрасте не моложе 18 лет, с образовательным цензом не ниже школы 2 ступени. Лица в священническом сане принимались без экзамена, а не состоящие в священном сане (в том числе и псаломщики) принимались по краткому экзамену по курсу Священной истории и катехизиса (молитвы, богослужения, таинства)”[75]. Предполагалось, что количество учащихся на курсе будет от 10 до 25 человек (преимущественно из местных граждан г. Вологды), а обучение - бесплатным. По ее окончании учащимся должно быть выдано свидетельство за подписью членов педсовета и с печатью школы.

Средства на содержание школы должны быть собраны путем добровольных пожертвований в приходах и храниться в госбанке. Под школу предполагалось использовать (вне богослужебных часов) один из храмов Вологды. Преподавателями Пастырской школы дали согласие быть: протоиерей о. Константин Богословский (Благовещенская церковь), заштатный протоиерей о. Николай Рукин, протоиерей о. Симеон Видякин (Никольская Глинковская церковь), протодиакон о. Михаил Попов (Благовещенская церковь)[76].

Вопрос об открытии данной школы всесторонне обсуждался местными властями, вызвав массу противоречивых суждений. Однако с подключением к этой проблеме органов ОГПУ дело приняло следующий оборот. Первоначально - 7 мая 1928 года - было принято секретное решение: “В разрешении на открытие “Пастырской школы” отказать. Инициаторов взять на учет и под осведомительное наблюдение. Выяснить, не будет ли попыток нелегальных занятий. При наличии этих попыток - арестовывать и привлечь к ответственности”[77]. Через несколько дней - 26 мая 1928 года - на запрос Вологодского губисполкома о возможности дать разрешение на открытие означенной школы поступил официальный ответ от начальника I Вологодского губернского отдела ОГПУ Райберга, запрещавший организацию школы. Главным аргументом было то, что “группа лиц учредителей Пастырской школы в г. Вологде является представителями тихоновской ориентации, более сильной не только в городе, но и в губернии вообще, а также и потому, что данная ориентация имеет достаточное количество служителей культа”[78]. Таким образом, попытка возродить в Вологде православную духовную школу завершилась неудачей.

Большинство священнослужителей Вологды происходили из духовного звания и имели полное семинарское образование (почти все в свое время закончили Вологодскую Духовную семинарию)[79]. В течение многих лет Вологда, как епархиальный центр, был местом сосредоточения наиболее видных пастырей. Сохранилась эта традиция и в изучаемый период.

Большой отклик у верующих горожан в эти годы имели проповеди и внебогослужебные собеседования, устраиваемые протоиереями о. Симеоном Видякиным, о. Константином Богословским, о. Николаем Замараевым, о. Тихоном Шаламовым, священниками о. Николаем Добряковым, о. Александрам Садоковым, епископами Стефаном (Знамировским) и Николаем (Карауловым). Наиболее остро звучали вопросы, затрагивавшие внутриполитическое развитие, и, в частности, взаимоотношения Церкви и государства, поминовения патриарха Тихона, митрополита Сергия и др. Из агентурных донесений ОГПУ видно, что “во время пасхальных проповедей священники призывали верующих к объединению вокруг Церкви и послушанию Богу”[80]. В мае 1928 года “епископ Николай (Караулов) в один из праздников во время службы в Екатерининской церкви, выступая с проповедью, говорил: “Кто враг религии, тот разрушает церкви на наших глазах”. В своем выступлении епископ Николай обратился к верующим с просьбой не быть равнодушными в этом деле[81]. Николай (Караулов) попал под негласное наблюдение, по завершению которого органы ОГПУ планировали привлечь его к ответственности. Е. С. Палтусова отмечает, что “проповедь в Дмитриевском храме говорилась каждую службу. Прихожане слушали очень внимательно, сдвигаясь поближе к батюшке. В проповедях священники поддерживали народ в это тяжелое время. Сравнивали Евангельские события с современными, призывали смириться. Текст проповедей не передавали другим”[82]. Из воспоминаний А. Резухина известно, что “усердное служение, большая религиозность Владыки (Стефана Знамировского - И. С.), произнесение проповедей почти за каждой Литургией расположили к нему сердца прихожан”[83].

Отдельное значение имеет уяснение вопроса о материальном положении приходского духовенства. Он чрезвычайно сложен для изучения, однако даже имеющаяся весьма небогатая информация дает возможность увидеть основные способы содержания клира и многое объясняет во взаимоотношениях между причтом и паствой, между Церковью и обществом.

В 1920-30-е годы фактически пришлось вернуться к практике, когда материальное положение причта напрямую зависело от сборов прихожан.

Духовенство было лишено какой-либо материальной поддержки со стороны государств: прекращалась выплата государственного жалования, пенсий и т.п. Согласно принятому уставу образца 1923 года, обязанность оплачивать труд церковного причта принимала на себя приходская община. Прихожане всесторонне оговаривали вопросы содержания клира на открытом собрании членов религиозной общины.

Судя по всему, содержание духовенства представляло собой как установленный размер жалования, так и нефиксированное вознаграждение, получаемое причтом из братских пожертвований, тарелочных и кружечных сборов, платы за исполнение треб и пр. Все дополнительные доходы духовенства - денежные и натуральные приношения, праздничные сборы и т.п. носили характер добровольных пожертвований верующих. Кроме того, практически повсеместно прихожане принимали на себя посильные обязательства оплачивать подоходные налоги членов своего причта и др.

Размер получаемого пособия или добровольных пожертвований зависел от состава приходской общины и материального достатка верующих, от численного состава причта, от сана священнослужителей, а также от личности настоятеля и других клириков.

Структуру и размер получаемого вознаграждения приходского духовенства Вологды, сложившуюся в 1920-е годы, позволяют восстановить незначительные материалы по отдельным городским приходам. Возможно, что в данный период аналогичная ситуация была характерна для большинства церквей города. Так, например, известно, что в 1925 году причту Зосимо-Савватиевской церкви приходской общиной было установлено содержание в 30 рублей, из которых на содержание священнику - 25 рублей, псаломщику-диакону от 3-х до 5-ти рублей в месяц[84]. Настоятель Владимирской церкви в 1923-24 гг. получал 15 рублей в месяц[85].

Наиболее полные сведения об оплате труда клириков сохранились от 1928-33 гг. Эти данные содержатся в личных анкетах священно- и церковнослужителей. С 1929 года, согласно новому законодательству о культах, служащее духовенство было вынуждено ежегодно сдавать такого рода анкеты в местные исполнительные органы. Становится ясно, что размер получаемого пособия в указанные годы не имел какой-либо четко установленной пропорции и определялся в разных случаях по-разному. В 1928-34 гг. большинство клириков получали фиксированное жалование, размер которого зависел непосредственно от решения религиозного объединения. Так, доходы священников городских храмов колебались в 1929 году от 25-30 рублей до 90 рублей в месяц, а у диаконов-псаломщиков от 15 до 25 рублей в месяц. Довольно высокие доходы имел причт Екатерининской (священник - 90,4 рубля в месяц, 1085 рублей в год, диакон - 56,7 рубля в месяц, 680 рублей в год)[86], Антипиевской (священник - до 80 рублей в месяц, 950 рублей в год)[87], Покрово-Козленской (священник - 65 рублей в месяц, 780 рублей в год)[88], кафедрального собора (протодиакон - 60,5 рублей в месяц, 726 рублей в год)[89], Власиевской церкви (священник - 58,3 рубля в месяц, 700 рублей в год, диакон - 36,7 рублей в месяц, 440 рублей в год)[90], Иоанно-Предтеченской Пустынской общины (священник - 30 рублей в месяц, 360 рублей в год)[91]. Среднее годовое содержание священника городского храма составляло 450-500 рублей, у диакона - 300-400 рублей, соответственно в месяц - 37-42 рубля и 25-33 рубля. Сравнивая полученные результаты с имеющимися данными о средней заработной плате рабочих и служащих, получавших в 1940 году в месяц 32,4-36 рублей (33,1 рубля)[92], можно было бы сделать вывод, что положение духовенства в этот период в целом соответствовало общим стандартам материального обеспечения.

Однако с 1931 года духовенство было вынуждено платить 75% налогов со своих доходов, к которым была причислена и плата за отправление культа. Кроме всего прочего, священники были лишены избирательных прав и их выселяли из квартир как лишенцев. С 1928 года для них была установлена крайне высокая квартплата[93].

Другим традиционным средством материального обеспечения духовенства были вознаграждения за требоисправления и различные подаяния мирян на богослужениях в храме и во время посещения домов верующих (освящение, хождение “со славой” и пр.). Е. С. Палтусова вспоминает: “В большие праздники со славой приходили священник и диакон. В богатых семьях ставили столы с угощениями. Платили священнослужителям кто, сколько мог”[94]. В исключительных случаях, когда приходской причт не имел строго установленного содержания, эта форма материального обеспечения являлась единственной. До времени массового закрытия храмов подобная практика была распространена в Спасо-Преображенском Фрязиновском храме. Священник этой церкви о. Николай Васильевич Замараев и псаломщик в сане диакона - о. Александр Петрович Ипатов - не получали жалования по таксе, а служили на добровольные пожертвования от прихожан[95]. Причт Иоанно-Предтеченского Рощенского храма “определенного вознаграждения натурой и деньгами не получал”, однако имел доход от “добровольных пожертвований за требоисправления в храме и на домах прихожан”[96]. Священник Иоанно-Предтеченской Пустынской церкви о. Федор Николаевич Тихонин и протоиерей Петро-Павловской церкви о. Николай Павлинович Сумароков также пользовались исключительно “братскими доходами за службы”[97].

В отдельных случаях приходская община самостоятельно решала вопрос единовременных выплат своему причту. Например, иеродиакону Владимирской церкви Антонию (Ковалеву) в 1928 году, “за участие в работах по преобразованию храма” приходским собранием была объявлена благодарность и выдано денежное вознаграждение из церковной кассы в размере 25 рублей[98].

В период 1930-31 гг. наблюдаются некоторые изменения в материальном обеспечении духовенства. Объединенные при одном храме священно- и церковнослужители разных приходских объединений могли иметь разное по размеру и характеру материальное вознаграждение. В целом, судя по нашим наблюдениям, с этого времени система материальной оплаты труда причта развивалась в направлении добровольных пожертвований верующих. Например, диакон-псаломщик о. Алексей Алюхин, служащий при Вознесенской общине в храме Рождества Богородицы определенного жалования не имел, получал лишь кружечный доход в размере 30-40 рублей в месяц[99]. Причт бывшей Владимирской церкви - протоиерей о. Павел Рукин и иеродиакон Антоний (Ковалев) - в 1930 году определенного вознаграждения от общины не имели, а “содержались на добровольное вознаграждение за отправленные богослужения и требы при кладбищенском храме совместно с прочими причтами и среди членов своей общины”[100]. Диакон Иоанно-Предтеченской Пустынской церкви о. Александр Константинович Владимиров в течение 1931 г. получал за каждую проведенную службу по 1 рублю[101]. Диакон Власиевской религиозной общины о. Иван Преображенский получал лишь “добровольное вознаграждение за требы, славу и поминовение”[102] и т. п.

Совершенно новой стороной церковной жизни города стало участие православных вологжан в формировании епархиальных органов (структур). По решению Поместного Собора 1917-18 гг., “епархиальный архиерей, по преемству власти от святых апостолов, есть предстоятель местной Церкви, управляющий епархией при соборном содействии клира и мирян”[103]. Высшим органом, при содействии которого архиерей управляет епархией, являлось Епархиальное собрание, избираемое из клириков и мирян на срок 3 года. Исполнительными органами Епархиального собрания, действующими постоянно, являлись Епархиальный совет и Епархиальный суд. Устанавливая довольно широкие полномочия клира и мирян в церковном управлении, Собор, тем не менее, сохранил неприкосновенность канонической власти епархиального архиерея. Так, ст. 23 “Определения” предусматривала невозможность проведения в жизнь ни одного решения органов епархиального управления без согласия архиерея.

С 1918 года на местах повсеместно началась реорганизация епархиальных органов управления, главным образом, за счет преобразования Духовных консисторий в Епархиальные советы.

В связи с проведением в жизнь основных положений Декрета “Об отделении Церкви от государства” структура епархиального управления, установленная Поместным Собором, претерпела значительные изменения. Поначалу деятельность Епархиального Совета была ограничена жестким контролем со стороны органов власти. Следующий шаг имел своей целью разрушение единой и хорошо организованной системы центральных церковных учреждений. Уже в сентябре 1920 года местные власти получили секретную телеграмму из Отдела управления НКВД о немедленном закрытии Епархиального совета, как незаконно действующего, после чего все документы, выдаваемые “служителям религиозных культов”, были признаны документами частного характера, не имеющими никакой законной силы, с которыми государственная власть не считается. В дополнение к этому указывалось: “В случае невыполнения сего - привлекайте виновных к строжайшей ответственности”[104]. 22 сентября на заседании представителей Гормилиции, отдела юстиции, отдела управления Губисполкома было принято решение о закрытии Вологодского Епархиального совета, как незаконно действующего. Все имущество Совета было описано и реквизировано[105].

Новым руководящим органом епархии, перенявшим структуру и все функции Епархиального совета, стало Епархиальное управление, (которое после обновленческого раскола вновь получило название Епархиальный совет).

Вологодскую епархию к началу исследуемого периода возглавлял епископ Александр (Трапицин), поставленный на кафедру еще в 1912 году. Сменивший его в 1921 году епископ Александр (Надеждин) в мае 1922 года уклонился в обновленчество и Вологодское Епархиальное управление перешло на сторону Высшего Церковного Управления (высшего органа управления обновленческой Церкви). Религиозные объединения, состоящие под юрисдикцией патриарха, открыто заявили о своем нежелании подчиняться новой епархиальной власти. В связи с этим имеем возможность обратиться к материалам, свидетельствующим о первом опыте проведения в Вологде выборов архиерея и участия вологжан в формировании епархиальных органов патриаршей юрисдикции.

В течение августа-сентября 1923 года в приходских общинах города прошли собрания верующих, на которых, кроме обсуждения текущих проблем, были избраны уполномоченные представители из числа духовенства и мирян для “объединения православных приходских общин Вологодской епархии под патриаршим управлением”, а также для выборов епископа патриаршего поставления и исполнительного органа при нем[106]. Всего по епархии было избрано 107 человек: из них от г. Вологде 43 человека (духовенства - 27 человек, мирян - 16).

Означенное собрание предполагалось провести в Спасо-Всеградском соборе 2 октября 1923 года. Для координации всех действий по его организации и для “сношения с Патриархом, епархией и гражданскою властью” был создан совет из четырех уполномоченных. В его состав вошли: протоиерей о. Анатолий Попов, священники о. Николай Чапурский, о. Анатолий Неклюдов, о. Евгений Вахрамеев. Среди кандидатов в архиереи на Вологодскую кафедру были: епископ Сильвестр (Братановский), являвшийся в то время епископом Пермским и Соликамским[107], епископ Старобельский Павел (Кратиров)[108] и епископ Вельский Николай (Караулов), временно управлявший в то время епархией (т. е. общинами, не состоявшими в юрисдикции “Живой Церкви”)[109]. Между тем, обновленцы воспротивились идее проведения подобного собрания, так как, по мнению Вологодского Епархиального Управления, “означенные собрания служат к развитию и укреплению в Вологодской губернии тихоновщины - вредного в политическом смысле течения”. Более того, признав собрание контрреволюционным в связи с “демонстративным провозглашением многолетия патриарху Тихону”, ВЦУ потребовало от губернского отдела управления не выдавать разрешения на созыв такового. В результате, отдел управления Вологодского губисполкома отказал в проведении собрания, объясняя это тем, что данная организация не была зарегистрирована в исполкоме и не разрешена Советом депутатов[110]. Более того, обновленческое духовенство добилось желаемого для них запрещения владыке Николаю (Караулову)[111]. В результате этого нажима в январе 1924 года в местной печати было опубликовано заявление епископа Николая (Караулова), в котором говорилось следующее: “Ввиду недоброжелательного отношения ко мне и насилия со стороны духовенства Вельского уезда, как епископу, я себя епископом Вельским не считаю. Кроме того, полномочия, переданные мне Сильвестром Вологодским по управлению епархией, считаю недостаточными на основании существующих законоположений и от управления епархией отказываюсь”[112]. Таким образом, приходские общины, состоящие в патриаршей юрисдикции, фактически остались без легального управления.

Следующий этап подготовки к выборам епископа (конец 1924 - начало 1925 гг.) сопровождался повторными выборами уполномоченных представителей от религиозных общин, а также обсуждением в приходских объединениях представленных кандидатур в епископы. Собрания с подобной повесткой дня прошли во приходских общинах которые признали патриаршее управление[113].

Общее собрание духовенства и мирян патриаршего управления по выбору епископа состоялось в Вологде 29 марта 1925 года. На собрании было представлено 52 уполномоченных от 29 религиозных общин. Присутствующие заслушали доклад гр. Парменова о том, что “религиозные общины, признающие верховное руководство в лице Святейшего Патриарха, до сих пор не имеют своего выборного Епископа, который бы руководил в духовной жизни общинами верующих”. В Вологду по патриаршему благословению был поставлен архиепископ Сильвестр (Братановский). Другим кандидатом на должность епархиального архиерея был выдвинут архиепископ Александр (бывший в Симбирске). Предлагая кандидатуру архиепископа Александра, гр. Мальвицкий мотивировал это тем, что выбор Сильвестра (Братановского) может привести разного рода конфликтами с гражданской властью, “так как, по сведениям, Епископ Сильвестр не благонадежен как бывший член СРН (Союза Русского Народа - И. С.)”. Третьим кандидатом в архиереи был предложен епископ Николай (Караулов). Обсуждение кандидатур вызвало бурный обмен мнениями, особо участники собрания отмечали большой опыт Сильвестра (Братановского) в деле руководства духовной жизнью. В результате, большинством голосов (48 - “за”, 4 - “воздержались”) епископом на Вологодскую кафедру был избран архиепископ Сильвестр (Братановский). За епископа Николая (Караулова) проголосовали 4 участника собрания. Полномочным представителем религиозных общин для сношений с гражданской и церковной властью, а также общинами верующих, состоящих в патриаршей юрисдикции, для ведения канцелярских дел по выполнению постановлений общих собраний большинством голосов (“за” - 30, “против” - 12, “воздержавшихся” - 10) был выбран священник о. Евгений Лощилов[114].

Представляется важным подчеркнуть, что архиепископ Сильвестр (Братановский) большей частью в период своего пребывания на Вологодской кафедре находился в Москве, так как являлся постоянным членом Временного Патриаршего Священного Синода[115].

Необходимо отметить, что в 1932-1933 гг. Вологодскую кафедру возглавлял архиепископ Венедикт (Плотников), носящий титул Кронштадтского. Владыка Венедикт (Плотников) известен как активный сторонник патриарха Тихона, проходивший в качестве обвиняемого в известном судебном процессе над митрополитом Петроградским и Гдовским Вениамином (Казанским). Петроградский Революционный Трибунал приговорил епископа Венедикта (Плотникова), митрополита Вениамина и других (всего 8 человек) к высшей мере наказания, которая была заменена тюремным заключением[116]. 5 декабря 1925 года он был осужден и выслан в пределы Иркутской губернии, сроком на 3 года. В феврале 1937 года был осужден вновь[117].

Из одиннадцати Вологодских архиереев, управлявших в разные годы Вологодской епархией, шестеро были репрессированы: епископ Александр (Трапицин), архиепископ Амвросий (Смирнов), архиепископ Венедикт (Плотников), епископ Николай (Караулов), епископ Иоанн (Соколов), епископ Георгий (Анисимов).

Относительно передвижений епархиальных архиереев, следует отметить, что на протяжении всего исследуемого периода, в отличие, например, от предыдущих эпох, также характерна довольно частая сменяемость последних (см. приложение 27).

Последним из довоенных вологодских архиереев был епископ Георгий (Анисимов). В 1938 году он был поставлен на Вологодскую кафедру (до этого, в 1937 году, подвергался репрессиям). Годы его служения совпали с периодом фактического разрушения церковно-организационных структур в епархии. В сентябре 1940 года епископ Георгий был уволен на покой. В результате Вологодская епархия осталась без высшего архиерейского управления.

* * *

С 1917 года активная деятельность приходских общин стала, пожалуй, наиболее ярким проявлением православной традиции города. Во-первых, несколько раз изменялся статус прихода, как религиозного сообщества. Эти реорганизации, с одной стороны, носили внутрицерковный характер, идущий от установлений Поместного Собора 1917-18 гг.; с другой стороны, имели и внецерковные причины - законодательство и действия советской власти, в которых узловыми точками можно считать 1918, 1923 и 1929 гг. Однако с точки зрения канонических основ и своего предназначения, приход оставался в рамках православной традиции.

Во-вторых, происходили динамичные изменения количественных и пространственных характеристик прихода, интенсивная внутриобщинная и межобщинная мобильность. Очевидны этапы этой динамики: 1918-1923 гг. - увеличение числа приходов и дробление приходского пространства; 1924-28 гг. - объединение и постепенное уплотнение приходов; 1929-30 гг. - расширение и размывание границ приходского пространства; первая половина 1930-х годов - разрушение традиционного прихода.

В-третьих, городское духовенство по сути своего служения бывшее духовным ядром приходского сообщества, до начала 1930-х гг. было довольно стабильной группой. Практически все приходские священники имели старое поставление, многие продолжали служить там, где служили еще до революции. На фоне общего уменьшения количества служащих клириков в период 1918-40 гг. (преимущественно за счет сокращения церковнослужителей и низшего звена священнослужителей), большинство приходских храмов Вологды сохраняли полные и стабильные причты. Однако с изменением социально-политических условий и общественного статуса духовенства все заметнее стали проявляться необратимые тенденции старения клира, вынужденного сокращения штатных священников, отсутствия межпоколенной преемственности пастырей. Вместе с тем наметившиеся процессы не изменили отношения верующих к своим приходским пастырям. Они по-прежнему оставались весьма авторитетными в среде пасомых. В этой в связи показательны факты защиты духовенства в условиях начавшихся гонений и репрессий (постоянство в выборе настоятеля, материальное содержание штатных и заштатных священников и пр.).

В-четвертых, в жизнедеятельности прихода очевидно нарастание адаптационных и защитных механизмов, непрерывно рождаемых инициативой прихожан: внутриприходская и межприходская солидарность, перенос ответственности с клира на прихожан, использование имеющихся пробелов в действующем законодательстве и др.

Никогда еще в приходской жизни Вологды не было такой концентрации проблем самого различного характера. Нет сомнения, что в 1920 - первой половине 1930-х годов она составляла важную часть общегородской жизни. В нее было втянуто от 12 до 14% взрослого населения города. Можно утверждать, что сохранение приходской жизни - это результат целенаправленных усилий православного населения Вологды, благодаря которому приход, как традиционное православное сообщество города просуществовал еще более 15 послереволюционных лет.

[1] Заозерский Н. Что есть православный приход и чем он должен быть. Сергиев Посад, 1912. С. 2.

[2] Список церквей г. Вологды и районы приходов // Вологодский сборник. Вологда, 1901; ГАВО. Ф. 496. Оп.1. Д.19250, 19359.

[3] Камкин А. В. Традиционные крестьянские сообщества Европейского Севера России в XVIII в. Дисс... д. и. н. Москва, 1993; Теребихин Н. М. Сакральная география Русского Севера. (Религиозно-мифологическое пространство севернорусской культуры). Архангельск, 1995.

[4] УФСБ по Вологодской области. Ф.3. Т.22. Л.1, 2.

[5] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство... С. 31.

[6] ГАВО. Ф.53. Оп. 2. Д. 263. Л.19; Д. 271. Л. 73, 124; Д. 272. Л. 131, 133-134; Д. 271. Л. 73; Ф. 366. Оп.1. Д. 274. Л. 38.

[7] Собрание определений и постановлений Священного Синода Православной Российской Церкви. М., 1918. Вып. 3. С. 10.

[8] Там же. С. 13.

[9] Там же. С.10.

[10] Декрет ВЦИК “О порядке созыва съездов и всероссийских совещаний, различных союзов и объединений и о регистрации этих организаций” от 12.06.1922.// СУ. 1922. № 40. Ст.477; Постановление ВЦИК и СНК от 3.08.1922 // СУ. 1922. №. 49. Ст. 622; инструкция ВЦИК от 10.08.1922 // СУ. 1922. № 49. Ст.623.

[11] Собрание узаконений. 1922. № 40. Ст. 477.

[12] Декрет ВЦИК и СНК о порядке утверждения и регистрации обществ и союзов, не преследующих цели извлечения прибыли, и порядке надзора за ними от 3.08.1922 // Известия ВЦИК. 1922. 12 августа; СУ. 1922. № 49. Ст. 622-632.

[13] Известия ВЦИК. 1923. 27 апреля. С. 4. СУ. 1923. № 37. С. 692-694.

[14] Нормальный устав религиозных обществ // Известия ВЦИК. № 102. 10 мая. 1923. С. 4.

[15] Вообще в повседневной практике было принято употреблять наряду с термином “религиозная община” термины “религиозное общество” и “религиозное объединение”.

[16] Архивы Кремля... С. 105, 436-443.

[17] Инструкция о порядке регистрации религиозных обществ и выдачи разрешений на созыв таковых. Ст. 5 // Известия ВЦИК. 1923. 27 апреля. С. 4.

[18] Отсутствуют материалы о составе приходских общин Благовещенской, Никольской Золотокрестинской, Спасо-Преображенской Болотской и Богородской Верхнедольской церквей.

[19] В 1926 году в Вологде проживало 36634 человека в возрасте старше 18 лет // Статистический сборник по Вологодской губернии за 1925-27 гг. Вологда, 1929.

[20] ГАВО. Ф.366. Оп.1. Д.309. Л.12.

[21] Там же.

[22] Летопись Вологодской епархии за время с 1930 по 1940 год. (Памятные записки). Воспоминания протоиерея Алексея Резухина. Машинопись. Сост. 1984 г. С. 2.

[23] Инструкция “О порядке регистрации религиозных обществ и выдачи разрешений на созыв съездов таковых”.

[24] ГАВО. Ф.53. Оп.2. Д.344. Л.273.

[25] Там же. Д.301. Л.2-2об.

[26] УФСБ по Вологодской области. Ф.3. Т.18. Л.106.

[27] ГАВО. Ф.53. Оп.2. Д.333. Л.2.

[28] УФСБ по Вологодской области. Ф.3. Т.18. Л.53-55.

[29] Нормальный устав религиозных обществ.

[30] ГАВО. Ф.53. Оп.2. Д.267. Л.28.

[31] Там же. Л.28об.

[32] Там же. Д.265. Л. 13,14об.

[33] Там же. Д.294. Л.104.

[34] Там же. Д.315. Л.9.

[35] Там же. Д.211. Л.10.

[36] Там же. Д.244. Л.36.

[37] Там же. Д.286. Л.54.

[38] Там же. Д.227. Л.48-48об.

[39] Там же. Д.242. Л.30.

[40] Там же. Д.284. Л.41.

[41] Там же. Л.41об.

[42] Там же. Л.40.

[43] Там же. Д.227. Л.83.

[44] Там же. Л.100.

[45] Там же. Л.118-119.

[46] Там же. Л.113.

[47] Там же. Д.235. Л.113

[48] Там же. Д.271. Л.3.

[49] Там же. Д.338. Л.23.

[50] Там же. Д.295. Л.11.

[51] Там же. Д.242. Л.52об-53.

[52] Там же. Д.300. Л.97, 98.

[53] Там же. Д.242. Л.52об-53, 55; Д.329. Л.18.

[54] Там же. Д.235. Л.137; Д.289. Л.179; Ф.366. Оп.3. Д.44. Л.20.

[55] Там же. Ф.366. Оп.3. Д.44. Л.6.

[56] Летопись Вологодской епархии... С. 1-23.

[57] Воспоминания И. С. Полянской. С. 1-2.

[58] Летопись Вологодской епархии за время с 1930 по 1940 год... С.20.

[59] В данном случае мы используем данные по личному составу клира за 1917-28 гг., 1930-33 гг.

[60] ГАВО. Ф.53. Оп.2. Д. 286. Л.12-14; Д.303. Л.8.

[61] Там же. Д.235. Л.144; Д. 299. Л. 2 об.-3.

[62] Там же. Д.227. Л.48-48об.

[63] Там же. Д.242. Л.30.

[64] Там же. Д.329. Л.18.

[65] Там же. Д.319. Л.27.

[66] УФСБ по Вологодской области. Ф.3. Т.23. Л.6.

[67] Летопись церкви Рождества Пресвятой Богородицы, что на Верхнем Долу, в городе Вологде. Л.10об; УФСБ по Вологодской области. Ф.3. Т.18. Л.37об.

[68] ГАВО. Ф.53. Оп.2. Д.344. Л.70.

[69] Там же. Л.193.

[70] Там же. Д.338. Л.21.

[71] Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX веке... С.112.

[72] Революция и Церковь. 1919. № 3-5. С.68-69. Русак В. (Степанов). Свидетельства обвинения. М., 1993. Т.2. С. 147.

[73] ГАВО. Ф.412. Оп.1. Д.181. Л.2.

[74] Поспеловский Д. В. Указ. соч. С.157.

[75] ГАВО. Ф.412. Оп.1. Д.181. Л.2.

[76] Там же.

[77] УФСБ по Вологод