Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Эрнест Лависс, Альфред Рамбо

ИСТОРИЯ XIX ВЕКА

К оглавлению

Том 7. Часть 1. Конец века. 1870-1900.

ГЛАВА IV. АВСТРО-ВЕНГРИЯ. 1871—1900

В политической эволюции Австро-Венгрии с 1871 года можно ясно различить три момента. До 1878 года противники существующих конституции в Австрии покоряются необходимости, в Венгрии — принимают эти конституции: дуализм упрочивается. С 1879 по 1896 год вследствие изменения правительственной системы в Австрии преобладание Венгрии выступает более рельефно, и дуализм функционирует без перебоев. Стремясь обеспечить себе беспрепятственное возобновление соглашения (“компромисса”), срок которого истекал в третий раз, австрийское правительство совершило, начиная с 1896 года, ряд ошибок, вызвавших кризис, в который вслед за Австрией были последовательно вовлечены и монархия и сама Венгрия. [Многонациональная Австрийская империя в XIX веке являлась ареной все более развивавшегося и крепнувшего национально-освободительного движения, успехи которого создали в конечном счете непосредственную угрозу самому существованию австрийского государства. Чтобы удержаться у власти, правящие круги Австрии пошли на сделку с господствующими классами Венгрии и договорились с ними о совместном угнетении других национальностей. На этой основе родился австро-венгерский дуализм. Вся последующая внутренняя политическая история Австро-Венгрии строилась на выделении одних наций в целях угнетения других.

“Есть старая специальная система управления, когда буржуазная власть приближает к себе некоторые национальности, дает им привилегии, а остальные нации принижает, не желая возиться с ними. Таким образом, приближая одну национальность, она давит через нее на остальные. Так управляли, например, в Австрии. Всем памятно заявление австрийского министра Бейста, когда он позвал венгерского министра и сказал: “ты управляй своими ордами, а я со своими справлюсь”, ты, мол, жми и дави свои национальности в Венгрии, а я буду давить свои. Ты и я — привилегированные нации, а остальных дави. То же самое было с поляками внутри самой Австрии. Австрийцы приблизили к себе поляков, давали им привилегии, чтобы поляки помогли укрепить австрийцам свои позиции в Польше, и за это давали полякам возможность душить Галицию. Это особая, чисто австрийская система — выделить некоторые национальности и давать им привилегии, чтобы затем справиться с остальными. С точки зрения бюрократии — это экономный образ управления, потому что приходится возиться с одной национальностью, но с точки зрения политической — это верная смерть, ибо нарушать принципы равенства национальностей и допускать какие-нибудь привилегии одной национальности — это значит обречь свою национальную политику на смерть” (Сталин И. В., Марксизм и национально-колониальный вопрос, 1934, стр. 121—122).

Эта своеобразная политика буржуазно-помещичьего разрешения национального вопроса окончилась полным крахом Австро-Венгерской монархии. — Прим. ред.]


I. Немецкая либеральная эра. (1871—1879)


Министерство Ауэрсперга.

Непредвиденная опала Бейста омрачила для немецкой либеральной партии радость ее победы над Гогенвартом. Она показала этой партии, что ей не следует слишком полагаться на свои собственные силы. Поэтому партия поспешила признать сделку, которую ей предложил князь Адольф Ауэрсперг, назначенный главой нового кабинета; условиями этой сделки были строго конституционная внутренняя политика и полная самостоятельность двора в военных вопросах. Председатель совета, младший брат принца Карлоса [См. т. VI, гл. II.], был известен своей верностью конституции; его энергия и характерная для отставного кавалериста резкость нравились большинству, пока он обращал их только против оппозиции. Лассер, бывший коллега Шмерлинга, более всех других государственных деятелей Австрии был способен исполнять трудные обязанности министра внутренних дел; министром вероисповеданий и народного просвещения был назначен инициатор отказа от возобновления конкордата Штремайр. Венский университет дал кабинету двух самых выдающихся своих профессоров — Глазера в министры юстиции и Унгера, назначенного министром без портфеля в качестве “министра печати” и оратора кабинета. Тотчас по сформировании правительство обеспечило себе большинство: для этого по обыкновению понадобилось лишь распустить несколько местных сеймов и соответственное число раз произвести новые выборы. Сессия парламента открылась 28 декабря 1871 года, и тронная речь двумя выразительными фразами характеризовала новую политику: “Несмотря на мое твердое намерение сделать с согласия рейхсрата все уступки, совместимые с единством государства, до сих пор не удалось восстановить столь желанный внутренний мир. Мое правительство, составленное из людей, избранных среди вас в силу моего доверия, считает первой своей обязанностью упрочить законный конституционный порядок и обеспечить закону безусловное повиновение во всех сферах общественной жизни”.

Первым актом нового министерства была избирательная реформа. Либералы давно ее требовали. Будучи убежденными сторонниками единства австрийской монархии, они не могли примириться с тем, чтобы имперский парламент походил на конгресс делегатов отдельных провинций и чтобы какой-нибудь местный сейм путем отказа от избрания своих депутатов (чешский сейм только что вновь прибег к этому приему после падения Гогенварта) мог урезать национальное представительство и тем лишить его всякого морального престижа. Временный закон (13 марта 1872 г.) уполномочил кабинет замещать путем прямых выборов всякое депутатское место, ставшее вакантным в течение сессии. Политика отказа от участия в выборах стала отныне бесцельной, так как депутаты от немецких округов Чехии заняли свои места в рейхсрате. Окончательный закон, утвержденный 3 апреля 1873 года, не только санкционировал прямые выборы, но и увеличил число депутатских мест с 203 до 353 и перераспределил их. Представительство городов и торговых палат, где главенствовала либеральная партия, было увеличено на шесть процентов, доля сельских общин была уменьшена на два процента, доля крупных землевладельцев — на четыре процента. Неравенство и несправедливости в сфере представительства интересов не были устранены и теперь.

Немецкие либералы не только являлись рьяными приверженцами централизма, они, кроме того, по традиции были антиклерикалами. Отказ от возобновления конкордата, вызывавший необходимость перестройки отношений между церковью и государством, дал им случай применить свои воззрения на практике. Тотчас по открытии парламентской сессии 1874 года Штремайр внес четыре законопроекта: о верховном надзоре государства над духовенством разных исповеданий, о монашеских орденах, о доходах церквей и духовенства и об утверждении религиозных обществ (в пользу старокатоликов). [Под старокатоликами понимались те католики, которые отказались признать догмат о папской непогрешимости, принятый на Ватиканском соборе в 1870 году. — Прим. ред.] При том духе, который царил в австрийских придворных кругах, уже самое разрешение поднять эти жгучие вопросы являлось для министерства победой. Ауэрспергу и Штремайру было ясно, что от императора нельзя ожидать большего, чем то, что давали эти законопроекты, и это вскоре подтвердилось на деле. Законы, принятые по соглашению с правительством, получили санкцию, но закон о монашеских орденах не был утвержден императором из-за поправки, направленной против учреждения новых орденов.

Всемирная выставка, от которой ждали больших результатов для промышленного развития Австрии, едва успела открыться, как в Вене (май 1873 г.) разразился ужасающий финансовый кризис. Период бешеной спекуляции завершился грандиозным венским “крахом”. В течение месяца банкротства без перерыва следовали одно за другим; все классы общества были ими затронуты; их результаты сказались даже в самых отдаленных провинциях. Министр финансов проявил большую решительность и этим спас государство от еще более страшной катастрофы: он категорически отверг ходатайства спекулянтов, требовавших во имя спасения общества, а на самом деле чтобы спасти самих себя, усиленного выпуска ассигнаций. Последствия этого кризиса долго давали себя чувствовать в Австрии. Он парализовал деятельность Депретиса по реорганизации финансов и еще надолго водворил дефицит в австрийском бюджете. [Не смешивать австрийского министра финансов Депретиса с итальянским министром финансов и первым министром Агостино Депретисом, действовавшим в то же время (и позже). — Прим. ред.]

Министерство Ауэрсперга продержалось семь лет; это было главной его заслугой. Длительностью своего существования оно утомило противников и отняло у них надежду на внезапное и коренное преобразование конституции — надежду, для которой до того времени имелись основания. “Резолюционисты” и “декларанты” [См. т. VI, гл. II.] сделались скромнее, поляки превратились мало-помалу в правительственную партию. В противоположность Лассеру, стремившемуся обходиться с поляками как можно более сурово, Андраши покровительствовал им как заклятым врагам России; а они не преминули воспользоваться этим уроком и учли выгоды, связанные с положением “государственной партии”. Постепенно они отказывались от чрезмерных своих притязаний — каждый раз за скромную с виду, но реальную уступку. Как только, несмотря на их противодействие, избирательная реформа была принята, они получили представителя в кабинете. В октябре 1876 года выборы в галицийский сейм дали благодаря административному давлению значительное большинство краковской клерикально-феодальной партии, горячо отстаивавшей политику выгодных сделок с министерством; и действительно, в последний период существования министерства Ауэрсперга польские голоса, присоединяясь к правительственной группе, неоднократно доставляли ему победу. Чехи оказались менее ловкими: они упорно отказывались выбирать депутатов в рейхсрат, хотя теперь этот отказ уже не имел смысла. Это ослабило их и внесло раскол в их среду: депутаты Моравии в 1874 году под давлением необходимости решились занять свои места в рейхсрате; в Чехии младочехи, склонные последовать этому примеру, натолкнулись на яростное противодействие со стороны старочехов. Последние только в сентябре 1878 года решились снова занять свои места в чешском сейме, и отныне их возвращение в рейхсрат было уже только вопросом времени. Этим крупным успехом монархия была обязана энергии и твердости министерства Ауэрсперга; но эта заслуга была приписана преемнику Ауэрсперга, графу Тааффе. Граф Тааффе извлек из этого успеха все те выгоды, которые можно было получить.


Слияние партий в Венгрии. Министерство Тисы.

Венгерский кабинет, как и партия Деака, не без сопротивления принял преемника Андраши, Лоньяя, начиная с 1867 года бывшего венгерским, а с 1870 года — имперским министром финансов. Его способности как экономиста и администратора были общепризнаны; но о нем ходила молва, что он недостаточно строго разграничивает свои личные дела от государственных. [И свои личные финансы от государственных: его даже в печати весьма прозрачно и неоднократно укоряли во взяточничестве и хищениях. — Прим. ред.] Оппозиция с самого начала подвергла Лоньяя резким нападкам, а правительственное большинство, смущенное репутацией своего вождя, защищало его очень вяло. После восемнадцати месяцев шаткого существования он вынужден был оставить министерство. Его преемник Слави снова образовал чисто деакистское министерство. Но некоторое число недовольных членов партии примкнуло к Лоньяю и вместе с ним стало фрондировать; оппозиция, ободренная своей победой, резко напала на новый кабинет, вследствие тяжелого финансового положения государства очутившийся лицом к лицу с огромными трудностями. В иные годы дефицит достигал 62 миллионов флоринов, т. е. четвертой части доходов. Кредит для Венгрии был закрыт, и министр финансов стал в конце концов занимать деньги где попало, под ростовщические проценты. Тщетно парламент — факт весьма примечательный в стране, где к налогам относятся с такой неприязнью, — разрешил правительству повысить налоги; платежи по займам, заключенным с 1867 года в целях административной и экономической организации страны, были тягчайшим бременем для бюджета. Финансовое разорение страны грозило повлечь за собой политическое ее закрепощение. Тогда один из вождей умеренной оппозиции, Гици, отказался от своей программы, требовавшей личной унии, и согласился вступить в министерство, чтобы содействовать упорядочению финансов. Но кабинет Битто-Гици, образованный 21 марта 1874 года, просуществовал только год. Гици был полководцем без войска. Подлинное слияние с многочисленной и влиятельной партией, во главе которой стоял Тиса, совершилось в феврале 1875 года. Новая либеральная партия тотчас приобрела большинство в палате депутатов, а именно 235 голосов из 444; оппозиция распадалась на четыре группы. 28 февраля было сформировано министерство; премьером согласился стать барон Венкгейм, министр a latere (представитель венгерского министерства в Вене). Ввиду предстоявших через несколько месяцев выборов портфель министра внутренних дел взял Тиса. Вместе с ним в кабинет вошли два члена левой; в общем там оказалось шесть деакистов, из которых самым выдающимся был молодой министр финансов Коломан Шелль. Несмотря на численный перевес деакистов в министерстве и в парламентском большинстве, руководство венгерской политикой перешло к другим. Сам Деак закончил свою карьеру тем, что санкционировал слияние и вступил в число членов нового либерального клуба; он умер 29 января 1876 года.

Тиса был типичным представителем и вождем того мелкопоместного дворянства, которое является ядром мадьярской национальности, подлинным ферментом политической жизни и наиболее влиятельным классом общества. В 1861 году оно образовало партию “резолюционистов”, [См. т. VI, гл. II.] и все время после 1867 года, пока оно упорно пребывало в принципиальной оппозиции, дуализм оставался неустойчивым вопреки видимости. Поддерживая режим соглашения, мелкопоместное дворянство тем самым санкционировало его для Венгрии, сделало его “национальным” во всех смыслах этого слова — как во внешней, так и во внутренней политике. В качестве благовидного предлога для отказа от потерявшей всякий смысл оппозиции Тиса выставил необходимость восстановить кредит страны; отказываясь от политических притязаний, он с тем большей настойчивостью старался осуществить притязания экономические; он хотел отнять у Австрии преобладание, которое она сохраняла в этой области, извлечь из дуализма все те материальные выгоды, какие тот мог принести, обеспечить Венгрии ресурсы и престиж полноправного и влиятельного государства. Во внутренней политике Тиса с целью лишить крайнюю оппозицию самого действенного ее оружия и польстить национальному самолюбию своего собственного класса вступил на путь открытой и строго последовательной мадьяризации. Больше всего пострадали от этой политики “саксы” Трансильвании и сербское население Баната. Все государственные учреждения и связанные с государством общественные организации были вынуждены оказывать содействие министру, организовывать курсы венгерского языка и увольнять тех служащих, по большей части немцев, которые недостаточно быстро усваивали венгерский язык. Эти меры были не новы, но теперь их применяли с небывалой придирчивостью и суровостью.

Министры, всецело занятые возобновлением соглашения и восточными делами, удосужились, однако, произвести несколько неотложных реформ. Шелль упорядочил бюджет, добился от парламента установления новых налогов и сократил дефицит больше чем наполовину; он подготовил конверсию нескольких венгерских займов; это мероприятие должно было обеспечить стране более надежную, более достойную ее и более выгодную форму кредита. Внутри страны Тиса руководил выборами, состоявшимися в июле 1875 года; они привели в палату 350 сторонников министерства, тогда как оппозиция разных оттенков насчитывала всего лишь около 100 членов; в результате этих выборов Тиса официально занял пост председателя совета министров. Несмотря на противодействие крайней правой и крайней левой, он провел частичную реформу управления комитатами. В Хорватии при бане Мазураниче, придерживавшемся умеренной политики, возбужденные страсти улеглись; соглашение, в которое были внесены кое-какие мелкие поправки, применялось без всяких трений; депутаты Загребского сейма входили в Пеште в состав министерского большинства. Целесообразность слияния была доказана на деле; король, неохотно согласившийся призвать Тису в министерство, примирился, видимо, с кабинетом, заслуги которого особенно выделялись рядом с бессилием цислейтанского министерства.


Дуализм с 1871 по 1878 год. Первое возобновление соглашения. Занятие Боснии и Герцеговины.

Торжество Андраши над Гогенвартом знаменовало решающую победу политического дуализма. В последующий период борьба происходит главным образом на экономической почве. Дуалистическая система была связана с целым рядом вопросов экономического порядка, разрешение которых являлось делом гораздо более трудным, нежели разрешение вопросов политических. Между тем в 1867 году их оставили почти без внимания. Корона, которую одну представляли австрийские министры, не интересовалась ничем, кроме дипломатии и войска; венгры, разумеется, давали не больше, чем от них требовали, и считали сохранение возможно полной экономической независимости полезным противовесом на тот случай, если бы двор выказал недобросовестность в применении дуализма. Поэтому экономические соглашения были заключены только на десять лет, а вопрос о банке, несмотря на его первостепенную важность, “забыт”. Вскоре обнаружилось, что с истечением десятилетнего срока экономических соглашений политический договор, формально непрерывный, утрачивал всякое реальное значение.

Первым стал на очередь вопрос о банке. Австрия и Венгрия уже целый ряд лет пробавлялись обесцененными бумажными деньгами. Австрия была главным банкиром Венгрии, главным скупщиком продуктов ее сельского хозяйства и главным ее поставщиком промышленных изделий. Установив таможенную и торговую унию, соглашение тем самым упрочило эти давнишние связи и прибавило к ним новые, вытекавшие для обоих государств из общности расходов и долгов. Поэтому до возобновления платежей звонкой монетой необходимо было сохранять единство денежной системы и кредита — в противном случае величайшие экономические потрясения были неизбежны. Это единство было обеспечено Австрийским национальным банком, получившим в 1862 году привилегию по 1877 год; но Венгрия, категорически отрицавшая обязательность для нее постановлений рейхсрата, возглавленного Шмерлингом, только терпела этот банк. Венгрия не могла серьезно думать о том, чтобы обойтись без него; но, пользуясь юридической погрешностью, допущенной при создании банка, она могла добиться материальных уступок. Лоньяй вступил в переговоры с дирекцией; он добился в ноябре 1872 года увеличения вложений банка в Венгрии и открытия переговоров между обоими государствами, а также и между ними и правлением банка в целях изменения устава банка на основе дуализма и сохранения единства денежной системы.

Таможенные тарифы и косвенные налоги, ставшие на основании соглашения общими для обоих государств, тоже дали повод к разногласиям. Оба правительства, одинаково озабоченные изысканием новых источников доходов, рассчитывали найти их этим путем; но их интересы были прямо противоположны, так как Австрия — страна промышленная, а Венгрия — земледельческая. Венгрия отстаивала свое дело с большим упорством; она в меньшей степени находилась под влиянием двора, яснее представляла себе и свою цель и средства к ее достижению; в результате она одержала верх. В 1878 году соглашение было возобновлено, после того как оно дважды было продлено на известный срок и дважды произошел министерский кризис. С экономической точки зрения новое соглашение дало Венгрии кое-какие преимущества, правда небольшие: банк получил дуалистическое, но не вполне паритетное устройство, некоторые таможенные вопросы были решены в пользу Венгрии. Политическая победа венгров была более значительна: им одним были сделаны положительные уступки, и добились они их собственными силами благодаря своей тактике, благодаря неизменному согласию между министерством и парламентским большинством. Венгрия выступала как единое целое, в Австрии царил раскол.

В отношении восточных дел Австрия и Венгрия в этот период представляли такую же картину. Поскольку внешней политикой монархии руководил венгр, восточные дела, естественно, стояли на первом плане. Все внимание Андраши с того момента, как он занял место Бейста, было обращено на восток. Его западная политика — дружба с Пруссией, “союз трех императоров”, сближение с Италией — была внушена единственно стремлением обеспечить себя от нападения с тыла. На Балканах он продолжал политику Бейста, оспаривая у России симпатии вассальных княжеств Турции. Почет, с которым правители этих княжеств были приняты на Венской выставке 1873 года, оскорбил их властелина — султана; последний тщетно протестовал против непосредственного заключения торговых договоров между империей и его вассалами. При дуалистическом строе разделение власти между несколькими равноправными, а не подчиненными друг другу органами, каковы австрийский парламент, венгерский парламент и делегации, австрийское министерство, венгерское министерство и общее министерство, влечет за собой медлительность действий, ослабляет ответственность и идет на пользу той единственной власти, которая несложна, едина, всюду тождественна и всюду сильна — власти монарха. Искусно направляя делегации против парламентов, пользуясь влиянием Тисы на венгерскую палату, воздействуя на австрийских пэров призывом выполнить желание императора, Андраши сумел без государственного переворота, вопреки воле немцев и мадьяр, провести оккупацию Боснии и Герцеговины. Вместо “одного батальона” оккупация эта потребовала целой армии; вместо того чтобы быть мирной, она оказалась кровопролитной. Свыше ста миллионов флоринов было затрачено на то, чтобы от имени и как бы по милости Турции занять эти провинции.

Расхождение между обещаниями Андраши и результатами его политики способствовало падению его министерства (август 1879 г.). Он осуществил два предприятия, оказавшие решающее влияние на судьбы монархии: первым из них было занятие Боснии и Герцеговины, противопоставившее Австро-Венгрию России и тем самым надолго определившее восточную политику первой; вторым — заключение австро-германского союза, подписанного в октябре 1879 года Гаймерле, но в действительности бывшего делом рук Андраши; этот союз в течение многих лет являлся осью австро-венгерской политики.

Оккупацию Боснии и Герцеговины сделали возможной двое венгров — Андраши и Тиса: один — руководя дипломатией монархии, другой — отдав все свое влияние на службу политике короны, рискуя всей своей популярностью ради ее успеха. Как ни был враждебен этой политике венгерский парламент, однако, когда оккупация стала совершившимся фактом, он признал ее, отказался от всех соображений, не имевших отношения к возможным ее последствиям, и остался, несмотря ни на что, верным правительству, содействовавшему тому, чтобы его обманули. В австрийском парламенте произошел раскол, и в то самое время, когда имперские войска сражались в Боснии, парламент вотировал адрес, казалось, осуждавший их. “Немцы смотрели на свое отношение к кабинету, упрочить который было для них, однако, делом насущной необходимости, так, как если бы они вели с ним гражданскую тяжбу. Политическая точка зрения совершенно стушевывалась для них перед правовой, и доказать свою правоту казалось им более важным, нежели обеспечить дальнейшее существование кабинета”. Результатом было установление в 1879 году новой системы, естественным образом еще усилившей преобладание Венгрии в дуализме.


II. Правление Тааффе


Система Тааффе.

Успех восточной политики, бывшей личным делом императора, сделал его более восприимчивым к антипарламентским влияниям, к нашептываниям придворных, военных и клерикалов. Император был твердо намерен не дать речам и адресам отклонить себя с намеченного пути; но он был готов оставить власть внутри страны в руках прежнего парламентского большинства, лишь бы сохранить полную свободу действий во внешних и военных делах. Министерство Ауэрсперга распадалось вследствие того, что его члены уходили один за другим. Император поручил сначала министру финансов Депретису, а после того как Депретис выказал свою неспособность — одному из своих приближенных, тирольскому наместнику графу Тааффе, составить кабинет по соглашению с прежним большинством: от представителей этого большинства требовали только, чтобы они признали оккупацию как совершившийся факт и санкционировали ее последствия. Но это большинство не захотело капитулировать. Император решил терпеть до предстоявших в скором времени выборов. Кабинет был кое-как подновлен; председателем его стал Штремайр, Тааффе взял портфель министра внутренних дел, чтобы провести выборы. Он надеялся создать путем этих выборов новую партию, в которую вошли бы аристократические и умеренные элементы всех остальных партий и которая формально была бы правительственной. Но ему удалось только — преимущественно благодаря голосам крупных чешских землевладельцев — превратить старое либеральное большинство в меньшинство; в этой курии, где преобладали конституционалисты, из двадцати трех депутатских мест десять были предоставлены по выработанному правительством при поощрении императора соглашению крупнейшим чешским магнатам. Эра парламентского правления при немецком большинстве кончилась.

И действительно, это парламентское правление утратило всякий смысл. Немцы по-прежнему оставались самой культурной и самой богатой народностью Австрии; но они уже не были единственным культурным и богатым народом: чешская буржуазия, медленно сформировавшаяся в общении с ними, стала для них опасной соперницей. Доля немцев в населении Австрии уменьшилась, а вследствие этого их привилегированное политическое положение являлось уже несправедливым. Соображения международного свойства, некогда бывшие причиной того, что немцам предоставили власть, теперь были против них: австро-германский союз, обратив монархию лицом к востоку, побуждал ее к духовному завоеванию славянских народностей, а для этого ей нужно было прежде всего сблизиться со своими собственными славянами. Система, применявшаяся с 1871 года, стала непригодной; сами либералы так ясно это сознавали, что еще до выборов искали союза с чехами; но последние, руководимые примкнувшими к чешской партии магнатами, предпочли войти в соглашение с правительством. Они наконец явились в новый рейхсрат; министерство, нуждавшееся в их голосах для проведения своей восточной политики, обещало им кое-какие уступки. Тааффе призвал в реорганизованный им после выборов кабинет, рядом с либералами, клерикалами и поляками, чеха из Моравии. Это коалиционное министерство заявило, что будет править вне партий, руководствуясь высшими интересами государства. Но либералы, раньше безраздельно пользовавшиеся властью, отказались поделиться ею: они хотели отомстить графу Тааффе. Они пытались свергнуть его при обсуждении вопроса о новом военном законе, который мог быть принят только большинством двух третей голосов, так как им устанавливался контингент на десять лет; но при третьем голосовании правое крыло оппозиции, опасаясь кризиса и страшась императора, голосовало за кабинет. А кабинет, развязав себе руки на десять лет, уже не имел никаких оснований щадить своих несговорчивых и в то же время бессильных противников. Он отделался от последних своих либеральных членов и состоял уже только из клерикалов и славян.

Три группы, приблизительно насчитывавшие пятьдесят пять членов каждая, — чехи, поляки и клерикальный центр, — составляли ядро большинства. Их не связывали ни общность политической программы, ни тождество основных интересов: их объединял только страх перед новым энергичным наступлением либерализма — наступлением, возможность которого всецело зависела от позиции двора. На этом страхе и на разногласиях между всеми тремя группами граф Тааффе построил свою систему. Он с самого начала заявил этому большинству, исповедовавшему автономизм и федерализм, что не допустит никаких существенных изменений конституции, но зато обещал применять ее уже не в интересах какой-либо партии, а исключительно в целях примирения. Тааффе сохранил все, что было в ней централистского, и устранил из нее все немецкое; он уничтожил фактическую монополию, которой пользовался в управлении страной немецкий язык, и широко открыл славянам доступ к государственным должностям. Он не требовал, чтобы они отрекались от своей национальности, но заставлял их безусловно подчиняться тому единству принципов и направления, которое он старался поддержать в бюрократии; он сам был прежде всего типичным австрийским сановником. Для сохранения своего непрочного и плохо спаянного большинства он должен был прибегать к частичным уступкам, удовлетворять личные интересы членов этих групп; отсюда непрерывный торг между правительством и группами. Точно так же в серьезных случаях действовали Бейст и Ауэрсперг. Эти сделки умаляли престиж не правительства, а парламента; народное представительство превратилось в какую-то биржу, министры как будто существовали для того, чтобы раздавать милости. Они приучили все партии рассчитывать не столько на собственные силы, сколько на благоволение монарха, и домогаться этого благоволения угодливостью. Влияние императора и могущество бюрократии возрастали. Таким образом, внепартийность министерства Тааффе выражалась в том, что оно было министерством монарха: под оболочкой строго соблюдаемых конституционных форм оно восстановило абсолютизм.

С течением времени эта система выдохлась. Избирателям надоело, что их бесконечно дурачат ничтожными уступками, депутаты утратили всякий престиж и всякое доверие: их обвиняли в том, что они продают свои мандаты, что правительство подкупает их. На арену политической жизни выступило новое поколение, рассчитывавшее резкой оппозицией добиться большего, нежели предыдущее добилось покладистостью. Народное движение уничтожило партию старочехов, а тем самым — и большинство графа Тааффе. Его долгое министерство имело решающие последствия для политической жизни Австрии. Оно сделало навеки невозможным возврат к централизации, направленной на онемечение страны. Оно заполнило кадры администрации славянами, которые, оставаясь славянами, пользовались своим официальным положением в целях национальной пропаганды. Борясь против либеральной партии, правительство Тааффе восстановило престиж двора, аристократии, церкви и способствовало тому, что клерикализм снова перешел в наступление и завоевал в Австрии ту власть, которой он вплоть до мировой войны там пользовался. Это министерство в одно и то же время и расшевелило и развратило национальности и партии; оно приучило их беспрестанно предъявлять требования и добиваться удовлетворения этих требований не столько собственными усилиями и трудом, сколько интригами. Та деморализация общества, о которой так красноречиво свидетельствовал кризис довоенной Австрии, является прямым следствием системы Тааффе.


Австрия с 1879 по 1890 год.

Немцы, считавшие себя единственными хранителями истинного австрийского патриотизма, непрестанно обвиняли графа Тааффе в том, что он ослабляет и губит государство. Во всяком случае, вещественные результаты его долгого правления не оправдывают этого упрека. Министр финансов Дунаевский, родом поляк, бывший в кабинете самым убежденным представителем автономизма, устранил из бюджета хронический дефицит. Он повысил все существовавшие налоги, прямые и косвенные, и создал новые. Благодаря этому после многих лет баланс 1889 года был сведен с превышением доходов над расходами. Этот результат дал возможность предпринять новую реформу, еще более необходимую для экономического и финансового благосостояния страны: восстановление платежей в звонкой монете. Переговоры с венгерским правительством, начатые при Дунаевском, закончились при его преемнике Штейнбахе в 1892 году. Тогда был вотирован ряд законов, в принципе установивших новую денежную систему в золотой валюте, единицей которой стала вместо флорина крона [Золотой флорин стоил 2 франка 50 сантимов (около 92 копеек). В ходу были только бумажные флорины, курс которых с небольшими колебаниями равнялся 2 франкам 10 сантимам. Крона стоила половину, т. е. 1 франк 6 сантимов.]; но реформа эта не была осуществлена в полном объеме. Путем секвестра за долги и выкупа отдельных линий была создана развитая сеть австрийских государственных железных дорог, сначала в западной части империи, между Веной и баварской границей; с открытием в 1884 году Арльбергского туннеля Австрия приобрела новый, чрезвычайно важный выход в западную часть Европы. Крупные военные кредиты неоднократно тяжелым бременем ложились на бюджет. Следует отметить закон 1883 года, который преобразовал цислейтанский ландвер по образцу гонведов и в ущерб правам парламента поставил это войско в более тесную зависимость от короны, менее бережливой, нежели палаты.

Министерство Тааффе, консервативное прежде всего, положило в Австрии начало консервативной социальной политике. В отношении рабочих эта политика сводилась, по рецепту Бисмарка, к введению, с одной стороны, системы страхования рабочих, скопированной с германской, а с другой — к изданию репрессивных законов, предлогом для которых послужил ряд якобы анархистских покушений. В отношении крестьян эта политика выразилась в ограничении права дробить и закладывать мелкие земельные участки. В отношении ремесленников она привела к восстановлению цехов и звания мастера. [Это очень неточно: австрийские “цехи” имеют довольно мало общего со старинными цехами, существовавшими в Европе до новейшего времени (во Франции их отменили в 1791 году, во время революции, в Пруссии — в 1809—1811 годах, в Австрии они просуществовали до 1848 года, хотя больше в теории, чем на практике). В старинных цехах существовало строго соблюдавшееся ограничение числа мастеров, подмастерьев и учеников в данном округе и в данном производстве, были обязательны строгие экзамены, большие взносы для допущения к этим экзаменам и т. д. В новейших австрийских цехах 1881—1883 годов существенны только некоторые гарантии, которые должны быть даны мастером в том, что он знает свое дело, обязательный стаж для подмастерьев и т. п. — Прим. ред.] В совокупности же эти меры были направлены против экономического влияния крупной и либеральной буржуазии. В целях борьбы с ее политическим влиянием правительство поддержало в 1882 году поправку к избирательному закону, состоявшую в том, что ценз для городских и сельских курий был понижен до пяти флоринов прямых налогов; от этой реформы особенно выиграли ремесленники, послушные политическому руководству церкви. Под влиянием этих реформ рядом с национальными партиями начали возникать партии, выставившие определенную экономическую и социальную программу. Ввиду направленных против них преследований социалисты объединились и провели в Гайнфельде (1888) свой первый общий конгресс. Здесь они формулировали свои требования: секуляризация государства, обязательность и бесплатность обучения, прямое и безусловное всеобщее избирательное право. Они образовали первую в Австрии интернациональную партию. Под руководством духовенства и крупных земельных собственников образовались аграрная партия, выражавшая на крестьянских съездах свои реакционные требования, и объединение ремесленников и мелких торговцев, враждебное все возраставшему распространению капитализма. Это движение мало-помалу приняло ясно выраженный антисемитский характер. Клерикально-антисемитская партия, именовавшаяся также и христианско-социалистической, отвоевала у старой демократической партии венские предместья. В лице адвоката Люгера, перебежчика из демократической партии, она нашла искуснейшего агитатора, благодаря которому она постепенно завоевала венский муниципалитет.

Каждая из групп большинства старалась урвать свою долю в милостях правительства. Поляки, располагавшие почти полной политической автономией, требовали экономических выгод: под предлогом стратегических соображений правительство строило для них дорого стоившие железные дороги, с них неоднократно слагались крупные податные недоимки (однажды 75 миллионов флоринов сразу). Чехи в первую очередь добивались удовлетворения своих национальных требований; в результате проведена была избирательная реформа, обеспечившая им большинство в пражском сейме и в чешской делегации в Вене. Путем разделения старого немецкого университета в Праге (1882) чехи получили свой особый университет, и правительство неоднократно давало им субсидии на средние школы. Указами 1880 и 1886 годов чешский язык был в общественной жизни до известной степени приравнен к немецкому (до тех пор единственным официальным языком в Чехии и Моравии был немецкий). Немецкие клерикалы обратили все свои усилия на овладение школой; закон 1883 года сократил с восьми до шести лет продолжительность обязательного школьного обучения и косвенным путем восстановил принцип конфессиональной школы. В 1888 году они сочли своевременным установить его прямо, и их вождь, князь Алоизий Лихтенштейн, внес соответственное предложение. На этот раз общественное мнение энергично воспротивилось; император лично посоветовал взять назад предложение. Клерикалы просчитались; однако им удалось поколебать положение министерства, и это оказалось непосредственной причиной его падения.

Сначала распавшаяся, потом снова объединившаяся немецкая левая, после того как славянское большинство еще возросло благодаря выборам 1885 года, организовалась в два клуба: клуб немецкой объединенной левой, насчитывавший 112 членов, и клуб немецких националистов, имевший всего 16 членов. Программа второго ставила во главу угла защиту национальных интересов немецкой части населения; интересы австрийского государства были отодвинуты на второй план. Небольшая группа крайних во главе с Шёнерером открыто высказывалась за присоединение всей немецкой Австрии к Германии. Даже бывшие либералы — и те, борясь в рядах оппозиции, становились более радикальными и более склонными к национализму. На первые указы в пользу Чехии (1880) они ответили предложением Вурмбранда, требовавшим объявления немецкого языка государственным языком Цислейтании и отвергнутым в 1884 году; на указы 1886 года они отвечали выходом из чешского сейма, куда вернулись только в 1890 году; на предложение Лихтенштейна — угрозой поголовного выхода из рейхсрата, что сократило бы его состав больше чем на треть; они твердо решили отстаивать всеми силами неприкосновенность школьного закона, который был делом их рук, единственным орудием защиты, которым они располагали, единственной их надеждой на победу над клерикализмом. Впрочем, их противодействие нашло поддержку: перед угрозой клерикальной реакции в Чехии ожил гуситский дух. Младочехи повели яростную кампанию против старочехов, предавшихся дворянству и церкви, и на областных выборах 1889 года отняли у них почти всю сельскую курию. Это устрашило двор и правительство: ведь младочехи были в Вене на очень дурном счету, их там знали как ярых демократов, радикалов, противников могущественных магнатов и союза с Германией. Император публично заявил: “Странная компания берет теперь верх! Надо будет энергично действовать против нее”. Для противоборства этим элементам правительство пыталось устроить соглашение между немцами и старочехами, сплотить все “патриотические и умеренные” элементы против опасности, грозившей со стороны радикалов. Посредниками в этом деле выступили министерство и крупные землевладельцы; ни один младочех не был приглашен к участию в совещаниях. Чешское общество должным образом ответило на этот вызов: ввиду бурных манифестаций большинство старочешских депутатов изменило своему слову и перешло к младочехам. Соглашение, к достижению которого император лично приложил большие усилия, потерпело самую жалкую неудачу, и выборы 1891 года в рейхсрат ознаменовались полным поражением старочехов в Чехии.

Теперь лозунгом в рейхсрате сделалось объединение патриотических и умеренных элементов, но это был абсурд: за отсутствием большинства оказалось невозможным в апреле 1891 года вотировать адрес в ответ на тронную речь, и парламент должен был ограничиться уверениями в своей лояльности. Правительство представило чисто экономическую программу. Славянские министры Дунаевский и Пражак подали в отставку, и в кабинет вступил министр-немец. Как только был поставлен первый вопрос полуполитического характера, он подал в отставку, и левая снова перешла в оппозицию. Потеряв надежду приобрести большинство в этом парламенте, граф Тааффе сделал попытку создать новый парламент: он внезапно, без предупреждения, представил проект избирательной реформы, который, не умаляя привилегии крупных землевладельцев, устанавливал для городских и сельских курий почти всеобщую подачу голосов. Все “патриотические и умеренные” партии возмутились; поляки, клерикалы и левая, одинаково подвергавшиеся опасности, вошли в соглашение между собой с целью низвергнуть графа Тааффе. Но он предупредил их, подав в отставку 28 октября 1893 года.


Министерство Тисы (1879—1890).

В Венгрии осложнения, вызванные оккупацией Боснии и Герцеговины, повлекли за собой всего лишь перемену в личном составе правительства: Шелль подал в отставку, не желая содействовать развалу финансов, им восстановленных; на его место был назначен граф Сапари, а последнего несколько лет спустя сменил сам Тиса, от имени которого министерством руководил ловкий товарищ министра Векерле. Равновесие бюджета было восстановлено тогда же, когда оно было достигнуто в Австрии. Национализация железных дорог проводилась в широких размерах и весьма энергично; государство взяло в свои руки прежде всего главные линии, которые должны были связать Венгрию с железными дорогами Ближнего Востока, и таким образом подчинило себе все сухопутное торговое сообщение между восточной и западной частями европейского материка. Весьма удачным мероприятием оказался введенный министром общественных работ Бароссом на казенных венгерских дорогах знаменитый поясной тариф: стоимость проезда уменьшилась для некоторых участков на 85 процентов, и в первый же год число пассажиров утроилось. Эксплуатация железнодорожной сети начала наконец давать доход. Широкое пользование железными дорогами было полезно для промышленности, которую правительство всячески старалось поощрять и развивать; то обстоятельство, что сельское население получило возможность посещать города и столицу, являвшиеся центрами мадьяризации, пошло на пользу национальной политике министерства.

Словаки и румыны упорно стояли на той пассивной позиции, которой они придерживались со времен соглашения и к которой их вынуждал избирательный закон. Трансильванские “саксы” неоднократно резко выступали против правительства. Но наибольшие затруднения доставили ему хорваты. В 1877—1879 годах они, как и чехи, явились самыми горячими сторонниками оккупации Боснии и Герцеговины и требовали даже формального присоединения оккупированных провинции, так как боснийцы были в большинстве их братьями по языку и религии и присоединение этих провинций приблизило бы хорватов к осуществлению их мечты о Великой Хорватии и “триализме”. Пештское правительство сначала выступило очень энергично против этих вожделений, не составлявших тайны, и против притязаний, заявленных хорватами по поводу возобновления венгро-хорватского соглашения; бан Мазуранич, умеренный националист, был заменен графом Пеячевичем, магнатом, придерживавшимся чисто венгерских воззрений. После долгих переговоров соглашение было заключено. Хорватия отказалась от своих требований, выговорив себе за это включение в состав ее территории бывших пограничных хорватских областей, что увеличило ее народонаселение на 700000 человек. В 1883 году из-за истории с государственным гербом в Загребе снова разгорелись страсти: какой-то не в меру ретивый чиновник вздумал заменить вывески с хорватскими надписями на государственных учреждениях в Загребе вывесками на двух языках — венгерском и хорватском; это вызвало мятеж, народ посрывал новые гербы, и даже правительственное большинство сейма протестовало. Бан Пеячевич, хотя и ярый мадьярский националист, предпочел выйти в отставку, чем опять водворить на место новые гербы. Среди крестьян вспыхнул ряд восстаний, и пришлось на несколько месяцев приостановить действие конституции. Хорваты одержали верх: двуязычные надписи исчезли, а на новых гербах уже не было никаких надписей. В результате этих инцидентов выборы 1884 года значительно усилили меньшинство сейма, враждебное какому бы то ни было соглашению с Венгрией. Сессия 1884 года ознаменовалась бурными сценами: на заседаниях дело доходило до рукопашных схваток, сам бан однажды был побит. Это повлекло за собой ряд политических процессов; Загреб был объявлен на осадном положении; во всей Хорватии временно был отменен суд присяжных. Король (т. е. император Франц-Иосиф) открыто стал на сторону венгерского министерства. В 1889 году было заключено новое финансовое соглашение; но отношения между обоими союзными королевствами оставались крайне натянутыми, и хорватский вопрос продолжал быть больным вопросом для Венгрии.

Один инцидент, не имевший ничего общего с политикой, повлек за собой целый ряд политических реформ. На знаменитом Тиса-Эсларовском процессе (1885), привлекшем к себе внимание всей Европы, обнаружилась наряду с подкупностью венгерского правосудия огромная сила антисемитских предрассудков в Венгрии. Старая земельная аристократия с каждым днем утрачивала свое влияние, престиж и богатство; в своем разорении она обвиняла евреев, составлявших в Венгрии торгово-промышленный класс. Но мадьярский народ слишком малочислен и слишком обособлен от других народов, чтобы он мог отказаться от какой-либо помощи, предложенной искренне и чистосердечно; а евреи с 1848 года принадлежали к числу наиболее убежденных неомадьяр. Надо было примирить с ними народ, а для этого постепенно довести их до полного уравнения в правах с гражданами других исповеданий. Тиса внес законопроект о разрешении браков между евреями и христианами. Этот проект был принят палатой депутатов, но провалился в палате магнатов, где против него выступила коалиция клерикальных реакционеров и разоренных аристократов. Необходимость реформы верхней палаты после этого стала очевидной. Все магнаты, платившие менее 3000 флоринов поземельного налога, потеряли право заседать в верхней палате; им было предоставлено раз навсегда избрать из своей среды пятьдесят человек, которые отныне являлись их представителями, а корона получила право назначать пожизненных членов верхней палаты, числом до пятидесяти. Благодаря этому верхняя палата выиграла в смысле престижа и качества; зато и срок депутатских полномочий был продлен с трех до пяти лет.

Тиса, раньше так горячо обличавший слабость деакистов по отношению к Австрии, теперь, очутившись у кормила власти, в свою очередь стал подвергаться нападкам со стороны людей более радикальных, нежели он сам. Они упрекали его в том, что он жертвует правами и престижем Венгрии. Между тем в единственном серьезном столкновении, которое возникло при нем, — в деле генерала Янского, приказавшего украсить могилы австрийцев, защищавших Буду против Гёргея, — венгерский министр одержал верх над военными влияниями, столь могущественными в Вене: австрийское правительство не посмело бы даже возбудить подобный вопрос. Но Тиса сам некогда показал пример шумных и несправедливых нападок. Своими все более надменными замашками он иногда оскорблял даже свою собственную партию; его система, служившая вначале определенному идеалу, выродилась в коалицию личных интересов; будучи сам человеком безупречно честным, он, однако, в видах сохранения большинства смотрел сквозь пальцы на парламентские подкупы и даже поощрял их. Народу он надоел, а двор не мог больше полагаться на его престиж. В 1889 году голосование военного закона послужило поводом к бурным сценам. В 1890 году они повторились в связи с вопросом о том, является ли Кошут венгерским гражданином. [Автор пишет фразу, которая без пояснений не имеет ни малейшего смысла. Дело было в том, что Франц-Иосиф даровал амнистию всем участникам венгерской революции 1848—1849 годов; это произошло еще в конце шестидесятых годов. Кошут отказался от этого помилования. Желая все-таки вызвать его из эмиграции, Франц-Иосиф провел в 1879 году закон, по которому гражданин, более десяти лет не являющийся в Венгрию, лишается венгерского права гражданства. Срок должен был исчисляться с 1879 года. Поэтому в 1889 году Кошут “перестал быть венгерским гражданином”. На заседании венгерского сейма оппозиция при рукоплесканиях всего сейма заявила, что считает Людвига Кошута славой и гордостью Венгрии и образцом венгерского гражданина. Кошут так и умер в изгнании в 1894 году. — Прим. ред.] Тису травили со всех сторон, в кабинете он был изолирован. В марте 1890 года он подал в отставку.


Законодательство по делам вероисповеданий.

Граф Сапари восстановил кабинет, почти не произведя изменений в личном его составе. Перед ним тотчас встал вопрос о политико-церковном законодательстве. До сих пор новая Венгрия была избавлена от религиозных распрей. Духовенство пользовалось уважением за то, что в годы унижения родины проявило патриотизм; многочисленные и влиятельные протестанты жили в добром согласии с католиками. Эта мирная жизнь была нарушена около 1890 года раздорами, возникшими из-за вопроса о смешанных браках между лицами различных вероисповеданий. По закону 1868 года дети от таких браков должны были следовать: мальчики — вере отца, девочки — вере матери. Но католические священники с течением времени стали крестить всех этих детей и записывать их католиками в метрические списки, ведение которых было возложено на духовенство.

Тщетно министр исповеданий напоминал католическому духовенству о требованиях закона: из Рима оно получало противоположные инструкции. Правительству пришлось вмешаться в это дело — как для сохранения своего престижа, так и для обеспечения правильного ведения метрических книг. Граф Сапари предложил передать ведение этих книг гражданской власти, объявить свободу совести и официально признать равноправие еврейской религии; но его собственная партия выставила требования, гораздо более обширные и равносильные коренной реформе. Венцом реформы должно было быть узаконение гражданского брака, давно уже требуемое венграми и отвергаемое королем, опасавшимся, что под влиянием этой уступки в Австрии будут предъявлены такие же требования. Страх перед королем и опасение оскорбить религиозные чувства побудили Сапари уйти в отставку. Министр финансов Векерле, став президентом совета, добился принципиального согласия короля на узаконение гражданского брака под условием выработки соглашения о некоторых подробностях. Палата депутатов приняла все пять правительственных законопроектов, но магнаты отвергли законопроект о гражданском браке. Это вызвало ряд бурных демонстраций; двор публично обвиняли в том, что он поощряет это сопротивление. Многие высшие сановники голосовали против законопроекта; некоторые из них, никогда не являвшиеся в Пешт, нарочно прибыли для этого из Вены. Министры снова внесли проект в палату депутатов, этим самым призывая представителей народа оказать противодействие аристократам, которые законодательствовали по праву рождения. Палата снова приняла законопроект огромным большинством. Но король отказал министерству в том оружии против магнатов, о котором министерство ходатайствовало: в назначении ряда новых членов верхней палаты. Реакционные магнаты пустили в ход все свое влияние при дворе; королю указывали на опасность конфликта между палатами, на диктаторские замашки и чрезвычайную популярность министерства, подрывающие монархический принцип; были использованы и публичные манифестации, состоявшиеся в марте 1894 года по случаю смерти Кошута, воспринятой мадьярами как общенациональное горе. Кабинет подал в отставку. Но граф Куэн-Хедервари, хорватский бан и доверенное лицо императора, призванный образовать министерство, потерпел неудачу из-за сопротивления либеральной партии. Министерство Векерле снова вступило в управление, пожертвовав министром исповеданий, но сохранив против воли короля министра юстиции Силаги. Новый кабинет был уполномочен заявить палатам, что монарх считает необходимым завершить новое законодательство. В результате верхняя палата незначительным большинством приняла закон о гражданском браке; 21 декабря министерство подало в отставку, которая и была принята 23-го. Против новых законов в короле возмущались совесть католика и самолюбие монарха; однако общественное мнение заставило его принять их. Он вынужден был до конца покориться политике своих министров, но он их возненавидел. Председатель кабинета, вышедшего в отставку, заявил большинству, что кабинет уходит по той причине, что утратил доверие короля; большинство устроило овацию бывшим министрам, но в то же время благоразумно удовольствовалось победой по существу и остерегалось чрезмерной резкостью поколебать свое положение. Восстановление необходимой гармонии между обоими органами законодательной власти, но без каких бы то ни было политических жертв — таков был общий лозунг, и палата выбрала председателем наиболее ненавистного королю министра, Силаги. Граф Куэн-Хедервари, которому снова предложено было образовать министерство, снова потерпел неудачу: доверие короля делало его подозрительным для большинства; оно боялось, как бы он не оказался венгерским Тааффе. Законы по делам вероисповеданий вызвали некоторые изменения в организации партий: радикалы разделились на светских и клерикалов; национальная партия графа Аппоньи, расходившаяся с либеральной партией больше по вопросам личного характера, нежели по программным, и в то время, когда кабинет еще колебался, ратовавшая за новые законы, выступила против этих законов, как только министерство серьезно взялось за их проведение; из либералов человек двадцать отделилось вместе с Сапари. Наконец под руководством графов Фердинанда Зичи и Николая-Маврикия Эстергази образовалась “народная” партия — первая подлинно клерикальная ультрамонтанская партия в Венгрии. Но король был связан с либеральной партией интересами дуализма. После неудачи графа Куэн-Хедервари составление кабинета, ко всеобщему удивлению, было поручено председателю палаты барону Банфи. Искусно лавируя, сочетая властную волю с уступчивостью, он удержался на своем посту, провел, добившись наконец от монарха назначения многочисленных новых магнатов, последние законы по делам вероисповеданий и удовлетворил национальное самолюбие венгров, доставив им реванш за те происки, вследствие которых пал Векерле. Когда папский нунций в Вене, монсиньор Альярди, приехал в Венгрию агитировать против законов по делам вероисповеданий, венгерское правительство потребовало вмешательства министра иностранных дел и, по-видимому, готово было навязать министру свою волю. Возник конфликт, к великой радости венгров завершившийся вынужденной отставкой графа Кальноки.

Законы по делам вероисповеданий были проникнуты не только либеральным духом, но и духом государственности. Отныне серб или румын был вынужден за метрикой для своих детей или за гражданским утверждением своего брака обращаться уже не к соплеменному ему священнику, а к королевскому чиновнику, и это заставляло его в важнейшие моменты своего существования чувствовать себя прежде всего гражданином. Этим по преимуществу и было обусловлено сопротивление национальностей новой вероисповедной политике, а также сближение с народной партией и с клерикальной фракцией партии независимости. Правительство со своей стороны продолжало энергично проводить против национальностей политику Тисы. В знаменитом процессе из-за адреса с жалобами на притеснения, поданного главарями трансильванских румын, эти лица за то, что они представили его не “королю в Пеште”, а “императору в Вене”, были преданы суду венгерских присяжных по обвинению в подстрекательстве к мятежу против властей и приговорены без защиты (они отказались отвечать по-мадьярски, а суд отказался допрашивать их на родном языке) к тюремному заключению на сроки от восьми месяцев до пяти лет. Ряд волнений в Хорватии, в Загребе — на глазах короля — и в Славонии показал, что под пеплом постоянно тлеет огонь. Тысячелетие основания Венгерского государства в 1896 году отпраздновали едва ли не одни только мадьяры.


Дуализм с 1879 по 1895 год.

В основу дуализма была положена идея совместного преобладания мадьяр и немцев. Поэтому немецкие либералы некоторое время надеялись на, помощь венгров против графа Тааффе. Разве славяне не были их общим врагом? Разве победа чехов не являлась опасным примером для словаков и хорватов? И разве не был налицо прецедент 1871 года? Но мадьяры уже не боялись крутого поворота политики в Транслейтании; теперь это уже стало невозможным. Централистические и захватнические наклонности немцев возбуждали в них не меньшие подозрения, чем националистические стремления славян. С этого времени мадьяры усвоили себе новое отношение к австрийским делам: презрительное равнодушие. Лишь бы только Австрия выполняла обязательства, возлагаемые на нее дуализмом, не подвергала риску ни внешнюю, ни внутреннюю безопасность, ни престиж и интересы монархии или Венгрии — тогда венгерскому правительству было почти безразлично, с каким министерством ему приходилось иметь дело в Вене. Для него даже выгоднее было иметь дело с коронным министерством, подчинявшимся главным образом влиянию монарха; ведь корона стремилась во что бы то ни стало сохранить дуализм и общность дипломатии и армии, как бы дорого это ни обходилось подданным. Когда венгерское министерство, опиравшееся на сплоченное и решительное парламентское большинство, чинило затруднения, австрийцам приходилось устранять их путем уступок. Таким образом, новая австрийская система была на руку Венгрии. Дуализм бесперебойно функционировал с 1879 года. Соглашение было возобновлено в 1887 году после долгих переговоров, но без серьезных осложнений. Венгерский парламент и венгерское министерство с каждым годом все более и более притязали на контроль над ведением общих дел и фактически осуществляли его. Возрастающее влияние Венгрии сказывалось даже в мелких вопросах о названиях и этикете; армия утратила свое историческое название “императорской” армии и стала называться (1889) “императорско-королевской”; министерство двора было переименовано таким же образом (1895); даже внутренняя организация двора была изменена с целью приблизить ее к дуалистическому принципу. Все эти формальные уступки доказывали, что правящая династия, убедившаяся в преимуществах дуализма, все более и более привыкала видеть в Венгрии наиболее стойкий оплот монархии. Под руководством сначала Гаймерле, а после его преждевременной смерти — графа Кальноки иностранная политика продолжала следовать по пути, на который ее вывел Андраши. Осью, вокруг которой она вращалась, был союз с Германией. Италия, принятая в тройственный союз позднее, пользовалась и меньшим престижем и меньшими симпатиями. Вопрос о светской власти папы создавал отчуждение между Венским двором и Римским: Франц-Иосиф не отдавал своему союзнику визита, так как итальянский король хотел принять его не иначе, как в Риме. Псевдославянофильская система, проводимая венским правительством, не мешала теплоте отношений между Австрией и Германией. Австро-венгерская монархия фигурировала в обширных замыслах Бисмарка в качестве важного фактора, но австрийским немцам он не придавал никакого значения; германская дипломатия считалась прежде всего с Венгрией. Несколько робкая и колеблющаяся политика графа Кальноки носила ярко выраженный антирусский характер; она стремилась, главным образом, усилить австро-венгерское влияние в Сербии и Болгарии, не отступая в известные моменты и перед угрозой войны. Эта политика увенчалась рядом успехов; наиболее крупными из них были присоединение Румынии к тройственному союзу, воцарение в Болгарии принца Фердинанда и заключение в 1892 году торговых договоров с Германией и Италией. [Кальноки твердо знал, что Александр III воевать не может и не хочет. А царь, его министр Гирс и фактический руководитель внешней политики, директор канцелярии министерства иностранных дел Ламздорф, не отдавали себе отчета, что Австрия еще меньше может воевать, чем Россия. Политика Кальноки была длящимся и всегда удававшимся шантажом. В особенности это сказалось на болгарских делах. — Прим. ред.] При выходе в отставку графа Андраши, замененного австрийцем, было установлено, что впредь на пост одного из общих министров будет назначаться венгр, и вскоре общим министром финансов был сделан Слави. Роль министра финансов, бывшего до тех пор простым казначеем, приобрела важное значение после оккупации Боснии и Герцеговины, так как управление этими двумя провинциями было поручено министру финансов под контролем обоих правительств. Слави был мало подготовлен к своей задаче и, как, впрочем, и его подчиненные, плохо осведомлен о бытовых и экономических условиях оккупированных провинций. При нем вспыхнул ряд восстаний, и положение сделалось вскоре столь же серьезным, как в 1879 году. Назначение Каллая (июнь 1882 г.) знаменовало поворот в политике. Новый министр знал славяно-турецкий Восток и говорил на нескольких восточных языках. Он устранил основную ошибку прежней администрации, которая, по неспособности австрийских чиновников считаться с обстоятельствами, правила, опираясь на католическое меньшинство населения (200000 католиков при 700000 православных и 500000 мусульман). С самого начала Каллай успокоил большинство населения тем, что назначил помощником наместника оккупированных провинций барона Николича, венгра сербского происхождения и православной веры. Приобретя благодаря этому мероприятию симпатии жителей, Каллай издал (август 1882 г.) указ, по которому управление Боснией и Герцеговиной преобразовывалось по образцу прежней турецкой администрации: гражданское управление и военное командование теперь были тесно связаны; тем самым был положен конец раздроблению власти и влияния между различными ведомствами. Новый режим вернул оккупированным провинциям спокойствие и способствовал быстрому экономическому их развитию. Монархия даже не считала нужным делать вид, что намерена когда-либо отказаться от оккупации: она с каждым годом все более бесцеремонно и прочно устраивалась на правах полной хозяйки. В 1882 году, несмотря на суверенитет Турции, в Боснии и Герцеговине была введена воинская повинность, и рекруты, бывшие формально турецкими подданными, должны были присягать императору и королю. [Босния и Герцеговина были формально присоединены к Австро-Венгерской монархии в 1908 году. При распадении монархии в 1918 году они вошли в состав Королевства Югославии. — Прим. ред.]


Коалиция.

Граф Гогенварт — закулисный руководитель министерства Тааффе — и либеральная левая непрестанно боролись друг с другом, тайно и явно, в продолжение четырнадцати лет. Но, охваченные общим гневом и страхом, они примирились в два дня. Польский клуб, всегда проявлявший угодливость, пополнил собой большинство, и было сформировано коалиционное парламентское министерство. Если бы император задался целью обратить парламентарный режим в посмешище, чтобы тем быстрее вернуться к внепартийному управлению, он не мог бы придумать ничего лучшего. Не имея возможности столковаться на какой-либо положительной программе, новоявленные союзники приняли программу отрицательную; они условились не поднимать ни одного из тех вопросов, по которым они были разных мнений; но не было ни одного вопроса, где они сходились бы во мнениях. Их связывал только страх: страх перед всяким новшеством и всяким народным движением, страх перед младочехами и страх перед избирательной реформой.

Эта реформа была опасным наследием, которое граф Тааффе оставил своим преемникам. Волей-неволей они должны были обещать в первых же строках своей программы “широкую реформу, которая, не нарушая представительства интересов, установленного действующей конституцией, и серьезно считаясь со своеобразными условиями различных королевств и провинций, значительно расширит избирательное право, распространяя его на классы, до сих пор им не пользовавшиеся, в частности — на рабочих, но сохранит за буржуазией и сельским населением то влияние, которым они пользовались до сих пор в политической жизни”. Этот неудобопонятный жаргон, эти туманные и противоречивые обещания выдавали растерянность правительства. Система Шмерлинга не заслуживала исправления; ее следовало отмести целиком. Нетерпимая, несправедливая, узкая и мелочная с самого начала, она с течением времени, по мере политического и социального роста Австрии, все резче выявляла свои недостатки и наконец стала совершенно невыносимой. Как все цензитарные системы, она естественно привела к тому, что избирательное, право вследствие постепенного устранения средних классов превратилось в монополию; с 1885 по 1891 год отношение числа избирателей к числу жителей понизилось в городах с 70 до 61 на тысячу, в сельских местностях — с 77 до 75. При всяком пересмотре избирательных списков число недовольных возрастало; самым опасным элементом среди них были рабочие, совершенно не пользовавшиеся правом голоса. Агитация за введение всеобщего избирательного права усилилась: все народные партии, немецкие националисты, венские демократы и, наконец, младочехи были охвачены ею и перенесли ее в парламент, а проект графа Тааффе дал ей официальную санкцию. Но коалиция и слышать не хотела о всеобщем избирательном праве. Либеральная левая рассматривала свои мандаты как свою собственность и отвергала всякую реформу, которая умалила бы ее влияние в парламенте. Для поляков всего важнее было сохранить единство польского представительства и не допускать в парламент независимых галицийских депутатов, которые дерзнули бы заявить с трибуны о насущных нуждах галицийских крестьян и рабочих и могли бы раскрыть перед Западной Австрией закулисные стороны польской политики и администрации. Клерикалы согласны были на реформу при условии, что она распространится только на “средние” классы — на ремесленников и мелких торговцев. В этом затруднительном положении правительство и парламент сваливали друг на друга инициативу и ответственность; усилиями разных комиссий и подкомиссий был наконец выработан законопроект, по которому должна была быть учреждена пятая курия с 47 мандатами: 34— для налогоплательщиков, исключавшихся прежним цензом, 13 — для индустриальных рабочих. Коалиция распалась прежде, чем этот проект поступил на обсуждение парламента. Словаки требовали открытия при немецкой гимназии в штирийском городе Цилли параллельных классов с преподаванием на их языке. Граф Гогенварт поддерживал это ходатайство, чтобы не лишиться голосов семи словаков, принадлежавших к его клубу. Но левая воспротивилась этому. По настоянию министра народного просвещения требуемый кредит был вотирован; тогда левая вышла из коалиции, и кабинет вынужден был подать в отставку. После промежутка в 3 1/2 месяца, когда обязанности министров исполняли директора департаментов, император вернулся к системе коронных министерств, назначив председателем совета наместника Галиции, графа Бадени (октябрь 1895 г.).


III. Соглашение возобновляется в последний раз. (1895—1899)


Министерство Бадени. Избирательная реформа 1896 года. Чешско-немецкий конфликт.

Старые партии постепенно сдавали свои позиции; даже между чехами и немцами намечались — правда, еще робкие — попытки сближения; общественное мнение впервые выступило в качестве политической силы. Никогда еще обстоятельства не складывались так благоприятно для того, чтобы упразднить старые, ставшие негодными установления и создать новую, более разумную систему. Но для этого нужен был настоящий государственный человек, с широкими, современными идеями, смелый и в то же время осторожный, способный понять нужды и чувства различных народностей, одаренный тем тактом, без которого невозможно было руководить ими; а между тем власть была вручена грубому жандарму. Подобно Далмации и Буковине, Галиция как по экономическому развитию, так и по культурному своему уровню стояла на последнем месте среди австрийских провинций. Здесь путем подкупа и насилия властвовала всемогущая аристократическая клика; служба в такой провинции — плохая школа для будущего австрийского министра. Граф Бадени, коренной поляк, всю жизнь провел в Галиции. На всех должностях, которые он последовательно занимал, — помощника начальника округа, помощника наместника и, наконец, наместника — Бадени неуклонно проводил обычную в Галиции систему управления “сахаром и хлыстом”: улещивания одних элементов населения и запугивания других. Его сторонники превозносили его за то, что он способствовал заключению соглашения между поляками и русинами; но его заслуга в этом деле сводилась к тому, что он подкупил часть русинских депутатов и терроризовал избирателей. Двору Бадени особенно угодил тем, что в 1893 и 1894 годах организовал шумные верноподданнические манифестации польского дворянства. С этого времени пост первого министра был к его услугам, и его назначение на этот пост замедлилось только по его собственному желанию. Он сумел подготовить себе почву в Вене искусной рекламой: официозные газеты восхваляли его энергию и мягкость, его консервативные склонности и либеральные воззрения, его уважение к правам национальностей и беззаветную преданность государству; они прибавляли, что императору предстоит в 1898 году праздновать пятидесятилетие со дня своего вступления на престол и что с новым министерством он хочет в последний раз попытаться управлять конституционно: если этот опыт не удастся, “высшие интересы” государства вступят в свои права, и Австрия снова сделается абсолютной монархией. Эти статьи являлись выражением все той же системы улещивания и запугивания. Сперва эта система, казалось, имела в Вене такой же успех, как и во Львове. Правда, ни одна партия не встретила министерство с полным доверием, но почти все они заранее выказали готовность отнестись к нему дружелюбно и уступчиво. Как настоящее коронное министерство, новый кабинет Бадени состоял из людей, принадлежавших к различным группам: тут были поляки, немцы-клерикалы, немцы-либералы, один примкнувший к чешской партии магнат — и ни одного депутата. В своей декларации министерство объявило, что кабинет, стоя над партиями, намерен руководить парламентом, а не подчиняться ему, обещало ограждать равенство всех национальностей перед законом, стремясь к трудному делу “примирения”, и в то же время провозглашало историческое первенство немецкой культуры, т. е. выставило два несовместимых утверждения. Эти высокопарные, пустые и запутанные фразы могли провести лишь тех, кто во что бы то ни стало хотел верить новому кабинету.

Будучи призван управлять Австрией в самый критический момент новейшей ее истории, граф Бадени единственной своей задачей считал восстановление внутреннего мира. За этим должно было последовать заключение нового, на десять лет, соглашения с Венгрией, которое вступило бы в силу 1 января 1898 года. Таким образом удалось бы обеспечить пышное, ничем не омраченное празднование юбилея Франца-Иосифа. Но для восстановления внутреннего мира нужно было прежде всего покончить с неприятным вопросом об избирательной реформе.

18 февраля 1896 года Бадени представил свой проект, придав ему характер ультиматума, не допускающего изменений, и все партии волей-неволей приняли его. Это была уже не реформа, а показная, кое-как состряпанная переделка. К четырем существующим куриям прибавилась пятая; в нее вошли все австрийцы старше 24 лет, включая и тех привилегированных, которые уже обладали избирательным правом. Она насчитывала, таким образом, пять с половиной миллионов избирателей, для которых было отведено 72 новых места, что составляло 17 процентов общего числа мандатов; четыре прежних курии со своими 1700000 избирателей сохраняли своих 353 представителей, т. е. 83 процента общего числа депутатов; в частности 5000 крупных землевладельцев по-прежнему посылали 85 депутатов, что составляло 20 процентов. Эти цифры лучше всяких слов характеризуют “реформу” Бадени. Граф Тааффе хотел дать всеобщему избирательному праву подобающее место и уделить представителям народа наибольшее число парламентских мандатов. Граф Бадени отвел этим представителям небольшой уголок среди депутатов от привилегированных классов; возможно, что он считал это исчерпывающим решением вопроса. У Тааффе была политическая идея, а Бадени прибег к хитрой уловке — ни на что другое он никогда и не был способен.

Еще до новых выборов объединенная немецкая левая, бывшая до того времени наиболее многочисленной партией в парламенте, перестала существовать; депутаты от городов и сельского населения, подстрекаемые своими избирателями к энергичной оппозиции “польскому” правительству, отделились от крупных землевладельцев и крупных промышленников, по самой своей природе готовых угождать любому кабинету. Из этой последней группы в новый рейхсрат вошло 28 депутатов; из первых (т. е. из депутатов от городов и сельского населения), прозванных “немецкими прогрессистами”, — 49, в общей сложности 77 депутатов вместо 110 депутатов прежней немецкой левой, заседавших в старой палате, и это несмотря на учреждение 72 новых мест. Немецкие националисты, именовавшие себя теперь народной партией, христианские социалисты (антисемиты-клерикалы) и немецкие клерикалы поделили между собой места, утраченные немецкой левой, и завоевали более трети новых мандатов. Младочехов в старой палате было 47, в новой их оказалось 60. Социалистическая фракция впервые вступила в парламент в числе 14 депутатов — немцев, чехов, поляков, — образовавших в австрийской палате первый интернациональный клуб. Несмотря на то, что палата распадалась на 24 группы, в ней было прочное славяно-клерикальное большинство. Но это большинство не располагало двумя третями голосов, необходимыми при решении конституционных вопросов; кроме того, его поддержку надо было покупать; наконец, оно не доверяло графу Бадени, как и он не доверял этому большинству и подозрительно относился к его требованиям. Особенно мешало Бадени прочно связаться с той или иной партией опасение вызвать ожесточенную оппозицию против соглашения с Венгрией; эта оппозиция повлекла бы за собой падение его министерства. Угрозой выйти в отставку он добился вмешательства императора, который снова публично выразил ему доверие. Тогда немецкие крупные землевладельцы, неизменно послушные указаниям свыше, “в интересах государства” обещали министерству свои голоса. Обеспечив себе таким образом 30 немецких голосов и обезоружив чехов указами от 6 апреля 1897 года, граф Бадени считал себя спасенным. Но указы, долженствовавшие предотвратить обструкцию чехов, вызвали обструкцию немцев. И эта обструкция продолжалась до мировой войны.

Этими указами предполагалось установить равноправие чешского и немецкого языков как в Чехии, так и в Моравии; с этой целью устанавливалась обязательность знания обоих языков для чиновников, служивших в этих провинциях. Чехи составляли большинство населения обеих территорий; поэтому являлось вполне справедливым, чтобы немецкий язык перестал быть там привилегированным языком. Но немцы выдвинули то формальное возражение, что этот вопрос может быть разрешен только законодательным порядком, а не путем указов, и что великая нация не может ни подчиниться причудам плохо осведомленного или пристрастного правительства, ни признавать те уловки, к которым оно вынуждено прибегать; по существу же они возражали, что на карту поставлено самое существование их нации, так как изучение немецкого языка якобы является для чехов легким и плодотворным делом, тогда как для немцев сложно и бесполезно изучать чешский язык — чрезвычайно трудный, не имеющий, как они утверждали, настоящей литературы, — язык, на котором говорит всего лишь несколько миллионов человек; поэтому чехи еще в большем количестве, чем до сих пор, заполнят ряды чиновников, и администрация еще больше прежнего сделается орудием чешской национальной пропаганды. За исключением нескольких ярых тевтономанов, представители немецкого населения теперь не требовали монополии, которая уже стала невозможной; они настаивали только на том, чтобы государство вместо теорий и отвлеченных фраз руководилось реальными практическими потребностями. Чехия — утверждали они — состоит из трех территорий: чисто немецкой, чисто чешской и смешанной; с этими географическими условиями и должно быть сообразовано законодательство о языках. Но для чехов Чехия — единое и неделимое королевство; в каждой деревне этого “королевства” каждый чех должен быть выслушан и судим на своем родном языке. Граф Бадени счел возможным разрубить гордиев узел. Ввиду того, что указы 1880 и 1886 годов вызвали одно лишь словесное, академическое противодействие, он думал, что с указами 1897 года произойдет то же самое, т. е. что после того, как удар будет нанесен, чехи, овладев ставкой игры, легко добьются ценой нескольких частичных уступок установления в Чехии того мира, которого не удалось достичь немецким либералам и аристократии. Бадени забыл, что система Тааффе сделала массы более радикальными и что рейхсрат 1897 года, где заседали и депутаты, избранные всеобщей подачей голосов, не похож на прежний. В 1880 и в 1886 годах депутаты приняли указы без серьезного сопротивления; в 1897 году избиратели потребовали от них обструкции.

Со времени издания этих указов австрийская конституция перестала действовать. Каждое новое министерство созывало парламент в надежде добиться от него утверждения соглашения с Венгрией, так как двор упрямо настаивал на этом, и каждый раз распускало его, испугавшись шумных сцен и скандалов, которыми ознаменовывалась каждая сессия. Пораженный результатом своей политики, граф Бадени вздумал сыграть роль посредника между чехами и немцами, но его не захотели выслушать; тогда, зная, что его ждет немилость, если он не проведет соглашения, он попытался с помощью славяно-клерикального бюро палаты произвести парламентский переворот. В регламент палаты были неожиданно внесены статьи о закрытии прений, о временном исключении депутатов и о предоставлении председателю права вызывать полицию; председатель Абрагамович, поляк, объявил, что эти изменения приняты единогласно: и в самом деле, все депутаты вскочили со своих мест, но потому, что все они ожесточенно спорили и бранились между собой. Социалисты бросились на трибуну и прогнали бюро; между разными группами депутатов началось настоящее побоище, и президент вызвал полицию. Когда полицейские агенты набросились на депутатов, вмешался народ, и Вена была на волоске от революции. Император поспешно прибыл из летней резиденции и немедленно принял отставку графа Бадени (декабрь 1897 г.).


Возобновление соглашения.

Одному из высших бюрократов, барону Гаутчу, было поручено внести хоть какой-нибудь порядок в этот хаос и прикрыть отступление правительства. После нескольких совещаний с вождями партий сессия рейхсрата была отсрочена, и на основании статьи 14 конституции обнародованы были бюджет и временное соглашение. Статья 14, заменившая статью 13 февральского патента [См. т. VI, гл. II.], уполномочивала правительство во время отсутствия палат издавать указы по неотложным вопросам, с обязательством позднее представить их на утверждение парламента. Устраивать так, чтобы парламент отсутствовал, и тем приобрести возможность законодательствовать путем указов, разумеется, и незаконно и недобросовестно; а между тем австрийские министерства годами только это и делали. Немецкая националистическая агитация усилилась; во главе ее стали студенты немецких университетов Австрии; воспоминания о 1848 годе тревожили двор — ему мерещилось студенческое восстание; кончилось тем, что барон Гаутч закрыл эти университеты, хотя сам не одобрял этой меры. Гаутч занимал свой пост лишь временно: его призвали для проведения самых неотложных и щекотливых мероприятий. Ему пришлось еще взять на себя ответственность за февральские указы 1898 года; ими отменялись указы, изданные в апреле 1897 года. Чехия была разделена в отношении языка на округа чисто чешские, чисто немецкие и смешанные; эти постановления должны были оставаться в силе только до окончательного разрешения этого вопроса законодательным путем. Немцы отказались признать какие бы то ни было, хотя бы временные указы, а чехи протестовали против посягательства на единство чешского королевства. Но двор был того мнения, что главная трудность теперь устранена и что больше нет никаких препятствий к назначению первым министром давно намеченного на этот пост графа Франциска Тун-Гогенштейна (5 марта 1898 г.).

Граф Тун, принадлежавший к одной из знатнейших и богатейших чешских аристократических фамилий, в бытность свою наместником Чехии поссорился сначала с немцами, а затем и с чехами; теперь его назначили премьер-министром, чтобы их помирить. Он пополнил свое бюрократическое министерство двумя представителями враждующих народностей: крупным землевладельцем немцем Бернрейтером и младочехом Кайцлем; это дало повод думать, что у него есть какие-то свои предположения насчет решения чешского вопроса. Но все партии остались на своих позициях, министерство ограничивалось неясными и бесцветными заявлениями, обструкция возобновилась, и бесплодная весенняя сессия 1898 года (март-апрель) была закрыта для того, чтобы спасительная 14 статья могла вступить в действие.

В Венгрии осенью 1897 года барон Банфи, чтобы добиться продления соглашения с Австрией на один год, должен был обещать, что в случае, если оно не будет заключено до 1 мая, он предложит парламенту не договорное, а совершенно самостоятельное законодательство по экономическим вопросам! Это, разумеется, еще не было разрывом между обоими государствами, но могло быть прелюдией к разрыву. Ввиду этого по настоянию двора проект соглашения был внесен 20 апреля и в пештский и в венский парламенты. То была чистая формальность, так как в австрийской палате царила обструкция; поэтому правительство тотчас начало искать другого выхода. Под председательством императора и при посредничестве министра иностранных дел оба премьер-министра сговорились на совещаниях в Ишле (август 1898 г.). Было решено сделать последнюю попытку в австрийском парламенте, а в случае, если бы она не удалась, ввести соглашение в действие путем особого указа. Венгерский закон о соглашении прямо исключал этот способ, как и всякую попытку возврата к абсолютизму в Австрии. Но барон Банфи находил эту предосторожность несвоевременной. Путем незначительного нарушения конституции он рассчитывал снова обеспечить себе благодарность и расположение короля, удовлетворить самолюбие страны, доставив ей так давно требуемое мадьярами автономное экономическое законодательство, и гарантировать ей крупные материальные выгоды, потому что новые венгерские законы должны были закрепить уступки, вынужденные у министерства Бадени: полный дуализм банка, повышение косвенных налогов и новую, выгодную для Венгрии, систему расчета по общим доходам. Двор также выиграл бы при этом новом режиме: в венгерских законах уже не было бы речи о стеснительном десятилетнем сроке; они должны были бы оставаться в силе и впредь — до изменения конституционных форм — и, следовательно, корона имела бы возможность, отказываясь санкционировать какую бы то ни было поправку, сделать соглашение в его новой форме бессрочным.

Никакой австрийский парламент не мог пойти на это соглашение. На это и рассчитывал граф Тун, и указы уже были заготовлены; оставалось только выждать, когда обструкция даст повод к закрытию рейхсрата, чтобы можно было свалить на нее ответственность за новые жертвы, которые стране придется нести. Сделка в Ишле была разоблачена, и когда открылась сессия парламента (сентябрь 1898 г.), оппозиция отказалась от “технической” обструкции, искусно заменив ее “тактической”. Речи и поправки играли теперь ту же роль, как раньше шум и свалки. Таким образом, обстоятельные прения затянули дело до декабря, и министерству, связанному этим предельным сроком, необходимо было закрыть сессию, чтобы применить статью 14; но у него уже не было никакого формального повода к этому, и оно должно было само нести всю ответственность за неконституционный акт. В Венгрии оппозиция применила ту же тактику и этим поставила правительство в такое же затруднительное положение. Не имея в своем распоряжении ничего аналогичного статье 14, барон Банфи решил просто-напросто фактически продлить существующий порядок вещей; покровитель кабинета, Коломан Тиса, предложил заранее отпустить ему этот грех специальным законом и, боясь бурной вспышки обструкции, возбудил ходатайство, чтобы этот закон не был представлен на утверждение палаты, а просто подписан в заседании либерального клуба депутатами большинства. На это двойное нарушение конституции самые влиятельные члены партии во главе с президентом палаты Силаги и сыновьями графа Андраши, в общем около тридцати депутатов, ответили открытым отпадением. Их поступок был вызван желанием сохранить действительное оружие на случай возможного в будущем посягательства на конституцию, а также отвращением к насильственной и раболепной политике барона Банфи и к закулисной диктатуре Тисы. Системе Банфи это событие нанесло смертельный удар. Корона была вынуждена капитулировать перед конституцией. Король поручил бывшему министру финансов, Коломану Шеллю, политическому преемнику Деака, вступить в соглашение с большинством и с оппозицией; последняя обещала не препятствовать принятию соглашения. Министерство вышло в отставку, и во главе кабинета стал Шелль. Вместо ишльской сделки появилась новая формула — формула Шелля, выработанная венгерским министерством совместно с оппозицией. Эта формула давала следующее решение вопроса о соглашении: законы по экономическим вопросам будут вотированы в Венгрии и останутся в силе до 1907 года, и только до этого срока могут быть продлены и торговые договоры, срок действия которых истекал в 1903 году; к тому же времени должен быть выработан и новый таможенный тариф. Приурочение к одному и тому же сроку трех важнейших мероприятий давало Венгрии тройную возможность добиться исполнения своих требований в 1907 году; она не теряла ни одной из этих выгод, если бы в течение означенных десяти лет с Австрией было заключено формальное соглашение. Либеральное большинство, слившееся теперь с национальной партией графа Аппоньи, вотировало эти мероприятия без всяких затруднений. В Австрии они были постепенно введены в действие путем императорских указов. Министерство Туна пало в октябре 1899 года, так как оно не сумело добиться от парламента избрания делегации. Министерство Клари, сменившее его, выполнило эту щекотливую задачу, но по причине открытой вражды парламентского большинства его положение с самого начала было очень шатко, и младочехи скоро возобновили обструкцию, от которой отказались немцы.


Австро-Венгрия в конце XIX столетия.

Политическая, религиозная и социальная борьба нигде не носила такого бурного характера, как в Австро-Венгрии, где она осложнялась и обострялась национальным антагонизмом. Церковь полновластно распоряжалась в Австрии. Она поддерживала и направляла антисемитское движение, и не только в Вене, где оно в лице Люгера захватило муниципалитет, но и в Чехии, где оно еще только организовалось, и в Галиции, где оно в 1898 году привело к кровавым погромам. Немецкие клерикалы вступают в союз со славянами; в ответ на это пангерманская группа Шёнерера открыла поход за “отпадение от Рима” и обращение в протестантизм. Мелкая буржуазия, организованная и руководимая духовенством и аристократией, всеми силами старавшаяся сохранить свое социальное положение и избежать “пролетаризации”, ожесточенно боролась под антисемитскими лозунгами против социал-демократического пролетариата. В 1897 году социалисты, главным образом благодаря давлению органов власти, были побеждены антисемитами в пяти округах Вены по пятой курии; но их усилия вернуть себе перевес сулили ожесточенные бои в будущем. Средние классы, которым со всех сторон угрожала опасность, колебались между своими либеральными традициями и боязнью демократических новшеств. Только передовая демократия и социалисты энергично и успешно боролись с дворянством и духовенством, соединенными силами старавшимися вернуть себе “наследственное руководительство” народами. Старые партии постепенно теряли почву и исчезали: немецкой левой более не существовало; младочехов, после того как они стали союзниками чешских магнатов и приспешниками клерикализма, постигла судьба, в свое время уготованная ими старочехам. Верность династии, бывшая некогда самым надежным оплотом Австрии, слабела и колебалась; патетические призывы к преданности подданных вызывали лишь слабый отзвук в их сердцах. А поскольку эта преданность еще уцелела, она связывалась с личностью семидесятилетнего монарха.

Венгрия была с виду сильнее, единодушнее и решительнее. Но хотя грозившие ей опасности и не так резко бросались в глаза, однако они были не менее серьезны. Альфельдские стачки (сентябрь 1897 г.) ярко обнаружили бедственное положение сельскохозяйственного пролетариата. Промышленность по мере своего развития создавала городской пролетариат, социал-демократический, так сказать, по самой своей природе. В политической жизни Венгрии главную роль все еще играло мелкопоместное дворянство; только коренные реформы могли мирным путем приспособить ее политический строй к новым социальным условиям. Церковь, непримиримо враждебная правительству со времени издания законов по делам вероисповеданий, подстерегала всякое политическое осложнение, чтобы использовать его против государства. Народно-католическая партия протягивала руку словакам, среди которых начиналось брожение, и вечно обиженным, всегда чувствовавшим себя обделенными хорватам. Ненадежны были и сербы, а брожение среди румын улеглось лишь на поверхности. Избирательная реформа являлась первейшей потребностью и предметом самых настойчивых желаний большинства страны, а эта реформа неминуемо должна была привести в рейхсрат национальных и революционно настроенных депутатов и положить конец спокойному хозяйничанью мадьярской аристократии в ее тесном кругу.

Дуализм продолжал существовать, но только по имени. Конечно, вместо него возможны были другие комбинации; распадения империи можно было избегнуть, да если бы оно и произошло, оно явилось бы, как полагали оптимисты, лишь этапом к новому единству, более достойному, более прочному и более долговечному. Однако этот опыт был рискованным, а гарантий, что он не будет вызван жизнью, не было. Разъединенные Австрия и Венгрия были бы немыслимы: только союз обеспечивал им влияние, силу, самое существование. Порознь ни та, ни другая не могла бы долго сопротивляться честолюбивым и алчным соседям. Это было ясно для всякого мыслящего человека в Австро-Венгрии и вне ее; а в то же время для всякого внимательного наблюдателя было очевидно, что этот раскол грозил им постоянно, с минуты на минуту. Идея — вот чего недоставало австро-венгерской монархии! Империя Габсбургов слишком долго опиралась исключительно на жандарма церковного и жандарма светского. Теперь идеи начали мстить за себя. Ближайшее будущее как монархии в целом, так и Австрии и Венгрии в отдельности в конце XIX века было туманно и неопределенно. Можно было предвидеть, что если государственные деятели обеих стран окажутся неспособными решить этот вопрос, то он вскоре встанет перед политиками и дипломатами всей Европы. [Единству Австро-Венгрии мешало не отсутствие “идея”, как почему-то полагает наш автор, а угнетательская национальная политика господствующих наций и отсутствие сколько-нибудь серьезных экономических причин, которые могли бы оправдать это единство в глазах многочисленных народов, попавших в течение последних пяти столетий по разным превратностям исторических судеб в руки династии Габсбургов. Напротив, причин, которые побуждали бы большинство народов Австро-Венгрии желать полной политической и экономической самостоятельности, было сколько угодно. Собственно, только австрийцы и венгры (в лице эксплуататорских классов обоих этих народов) имели основание дорожить существованием “двуединой” монархии, да еще разве польские помещики Галиции Восточной и Западной — да и то главным образом с точки зрения интересов обороны в случае нападения русских войск. Мировая война и быстрое, без малейшего сопротивления, последовавшее распадение Австро-Венгерской империи обнаружили воочию, что в последние годы это искусственное политическое сооружение держалось лишь по инерции. — Прим. ред.]

ГЛАВА V. ШВЕЙЦАРИЯ. 1848—1900


I. Краткий обзор предшествующего периода. Швейцария и иностранная политика. (1848—1870)


Введение в действие конституции 1848 года. Невшательское дело.

Конституция 1848 года вместо союза двадцати двух вполне суверенных кантонов установила союзное государство, состоявшее из двадцати двух кантонов, пользовавшихся только автономией. С 1291 по 1814 год кантоны эти постепенно вошли в состав союза в следующем порядке: сначала основные кантоны — Швиц, Ури, Унтервальден; затем — Люцерн, Цюрих, Гларус, Цуг, Берн, Фрейбург, Золотурн, Базель, Шаффгаузен, Аппенцель; наконец — Сен-Галлен, Граубюнден, Ааргау, Тургау, Тессин, Ваадт, Валлис, Невшатель и Женева. Каждый из этих кантонов составлял и составляет еще и поныне отдельное государство, за исключением трех, разделившихся каждый на два государства, или полукантона: Унтервальден (Обвальд и Нидвальд), Аппенцель (Роден Внутренний и Роден Внешний), Базель (Базель-город и Базель-область). Каждый из этих полукантонов управляется вполне самостоятельно. Таким образом, союз насчитывает двадцать два кантона или двадцать пять “государств”, но участниками союза являются только кантоны.

С 1848 года центральная власть в Швейцарии представлена союзным советом из семи членов; он является одновременно учреждением исполнительным и кабинетом министров, между которыми распределены различные отрасли управления. В распоряжении совета состоит канцелярия, где сосредоточена вся деловая переписка. Законодательная власть принадлежит союзному собранию, избирающему союзный совет. Союзное собрание представляет собой парламент, состоящий из двух палат, образуемых на различных основаниях. Совет кантонов составляется из депутатов двадцати двух кантонов, по два от каждого кантона; таким образом, он олицетворяет старое федеративное начало, подобно древнему сейму, с той разницей, что депутаты от кантонов перестали быть представителями суверенных государств, действующими в силу специальных инструкций, и превратились в членов представительного собрания, или сената, независимых от какого бы то ни было мандата своих избирателей. Другая палата — национальный совет — нечто вроде законодательного корпуса или палаты депутатов, избирается всеми швейцарскими избирателями, распределенными с этой целью на округа, по двадцати тысяч жителей в каждом. Наконец, высшая судебная власть вверена новой коллегии — союзному суду, компетенция которого вначале была ограничена. Члены всех этих учреждений избираются на трехлетний срок.

Права центральной власти, организованной на этих началах, были довольно обширны уже в 1848 году. Союзу (этим именем обозначается центральная власть) вверена вся иностранная политика, право войны и мира, армия и, в частности, задача подготовки специальных родов оружия помимо пехоты. Ему же поручено было дело объединения системы мер и весов и денежной, до того времени различных в разных кантонах. Наконец, ему подчинено было и почтовое ведомство. Вместе с установлением центрального правительства население, без различия кантонов и классов, получило полноту гражданских и политических прав. Всем швейцарским гражданам обеспечено было гражданское и политическое равенство, равно как и свобода печати, собраний, союзов и право петиций. Однако даже после 1848 года свобода поселения [Сопряженная с принятием в гражданство кантона и союза. — Прим. ред.], свобода совести, торговля и промышленность еще подвергались некоторым стеснениям, а именно евреи не сразу добились первой из этих свобод; иезуиты были окончательно изгнаны из Швейцарии; еще остались в силе некоторые сборы на внутренних заставах в пределах самого союза. Как бы то ни было, образовалась свободная нация с центральным правительством, на которое была возложена обязанность защищать эту нацию от внешних опасностей, поддерживать ее права во внутреннем управлении и охранять в кантонах подавляемое меньшинство. Союз должен воспрещать всякие отдельные соглашения кантонов между собой или кантонов с иностранными державами, скреплять своей гарантией кантональные конституции или отказывать им в ней; эти конституции могут пересматриваться под тем условием, чтобы производимые в них изменения соответствовали системе непосредственной или представительной демократии.

Отдельным кантонам по конституции 1848 года предоставлены лишь те полномочия, которые союз не оставил за собой. В этих пределах кантоны сохраняют еще некоторое подобие суверенной исполнительной власти, осуществляемой их собственными кантональными советами, а кроме того — более значительную долю внутренней законодательной власти и право финансового контроля, осуществляемое большим советом каждого кантона. В общем, кантоны управляются самостоятельно, а их судебная власть осталась почти неприкосновенной. Если они и обязаны отдавать союзу таможенные доходы, поставлять ему известное количество войск и вносить известную сумму денег, то конституция 1848 года дает им целый ряд компенсаций.

Как видим, конституция 1848 года установила в Швейцарии устройство, среднее между лигой, союзом или постоянной федерацией суверенных государств, договаривающихся между собой при посредстве представителей (прежние депутаты сейма), с одной стороны, и демократической республикой, единой и неделимой, управление которой вверено представительным собраниям, состоящим из выборных нации, с другой. В течение второй половины XIX века общественное сознание все более и более давало перевес второму началу над первым.

Конституция была принята 12 сентября и обнародована 12 декабря 1848 года; старый сейм разошелся 22 сентября; новые палаты собрались 6 ноября в городе Берне, объявленном столицей союза, и, объединившись в союзное собрание, избрали 16 ноября союзный совет. Это правительство, в которое входили вначале Фюррер, Оксенбейн, Дрюэ, Мюнцингер, Франсчини, Фрей-Херозее и Неф, стояло во главе Швейцарии в сравнительно счастливую эпоху ее истории — с 1848 по 1856 год. Конституция отвечала демократическим стремлениям нации, проявившимся во время предшествующих революций. Теперь дело шло о ее применении на практике. За этот период союзное собрание приняло органические законы, которые должны были ввести конституцию в действие. С этих пор в Швейцарии исчезла категория жителей, лишенных определенной оседлости (heimatlosen), лишенных всех политических прав, а с 1860 года каждый швейцарский гражданин должен был прежде всего принадлежать к какой-нибудь общине; это положение имело целью ослабить значение кантонов. [Так как каждый принятый в состав общины (любой деревни) уже тем самым являлся гражданином Швейцарского союза и вовсе не нуждался в том, чтобы его согласился принять предварительно данный кантон. — Прим. ред.] Смешанные браки объявлены были действительными, несмотря на сопротивление епископов. Свобода торговли и занятия промыслами признаны были в конце концов и за евреями. Хотя народное образование входило в компетенцию главным образом отдельных кантонов, однако в Цюрихе была основана и открыта в 1855 году предусмотренная конституцией союзная политехническая школа. Для новой союзной монеты принята была десятичная система (франки и сантимы). Центральное правительство прекрасно организовало почтовое и телеграфное дело и постепенно вносило в него все новые улучшения. Что касается железной дороги, то она впервые появилась в Базельском кантоне в 1844 году. Одно время полагали поручить постройку и эксплуатацию железных дорог союзу, но вследствие трудностей этого дела решили предоставить его частной инициативе.

Центральная администрация, отличавшаяся большой простотой своего устройства, вначале удовлетворяла всех. Свобода торговли и промыслов способствовала обогащению Швейцарии. Кантоны, по-видимому, не жалели об утраченном суверенитете. Лишь в очень немногих из них сделаны были попытки вернуться к прежнему порядку. Так, в Берне в 1860 году вследствие дурного ведения финансового хозяйства радикальными советами управление кантоном на некоторое время перешло в руки консерваторов; подобное же событие произошло 16 лет спустя в Женеве, где Джемс Фази [Джемс Фази, буржуазный демократ, друг Герцена (которому Герцен посвятил несколько замечаний в “Былом и думах”), много сделал для того, чтобы превратить Швейцарию в страну убежища для гонимых революционеров всех тогдашних стран континентальной Европы. Он упорно боролся с другими, консервативно настроенными, властями Швейцарии, которых Герцен назвал “гнездом кретинов”. — Прим. ред.] со времени кантональной революции 1846 года пользовался почти диктаторской властью. Произведенный во Фрейбурге кантональным советом арест епископа Мариллея привел к восстанию, а затем к окончательной победе консерваторов над радикалами в этом кантоне. В Тессине, где страсти вообще разгорались сильнее, волнения приняли хронический характер. Наиболее серьезные затруднения возникли в Невшателе.

Древнее Невшательское княжество, находившееся в наследственном владении прусского короля, по постановлению Венского конгресса было окончательно включено в состав Швейцарии, с которой его связывали только узы совершенно особого характера. Невшатель образовал двадцать первый кантон союза. Его двойственное положение уже раньше вызывало волнения. 1 марта 1848 года Невшатель по примеру Парижа провозгласил у себя республику. Лишившись своего владения, прусский король ограничился тем, что обратился к Европе с платоническим протестом, но его приверженцы оказались энергичнее его самого.

В ночь со 2 на 3 сентября 1856 года один из главарей королевской партии, граф Фридрих Пурталес, заручившись помощью многочисленных приверженцев, захватил Невшательский замок и значительное селение Локль. Но он не сумел удержать захваченное, и 4 сентября республиканцы отбили замок еще прежде, чем успели прибыть союзные швейцарские войска. Чувство чести не позволяло прусскому королю Фридриху-Вильгельму IV ни отказаться от своих прав, ни тем более покинуть тех из бывших своих подданных, кто ради него затеял это дело. Он прибегнул к посредничеству Наполеона III, тогдашнего вершителя судеб Европы, чтобы добиться по крайней мере освобождения четырнадцати человек, арестованных за участие в этом отчаянном предприятии. Но союз представил возражения и отправил из Женевы в Париж генерала Дюфура, которого император, прежде сам служивший в Швейцарии капитаном артиллерии, знал лично. Дело шло уже не о посредничестве, а о воине. Обе стороны вооружались. Пруссия могла поставить под ружье 300000 человек, Швейцария — всего 200000, но зато воодушевленных подлинным патриотизмом. В конце декабря 1856 года союзное собрание передало верховное командование пользовавшемуся полным его доверием генералу Дюфуру, победителю Зондербунда (союза католических реакционных кантонов в 1847 году), и 30-тысячное войско было размещено на всем протяжении швейцарско-германской границы вдоль Рейна, от Базеля до Романсгорна.

Вмешательство бывшего тургауского гражданина Наполеона III и примирительное настроение бывшего невшательского властителя Фридриха-Вильгельма IV предотвратили конфликт. Успокоенное устными обещаниями французского императора, бравшего на себя ручательство за полную независимость кантона Невшатель, союзное собрание отказалось от намерения возбудить дело против заговорщиков. Оно отдало приказ освободить заключенных и даже распустить войска (16 января 1857 г.). В Париже (в марте) состоялось совещание четырех нейтральных держав, в результате которого прусский король отказался от своих верховных прав на Невшатель.

9 июня 1857 года заключительный протокол был окончательно утвержден, и дело закончилось с честью для всех тех, кто принял участие в его разрешении.


Швейцарский нейтралитет с 1848 года. Савойский вопрос.

Невшательский вопрос чуть было не вызвал столкновения Швейцарии с иностранными державами. Но в общем Швейцария после 1848 года с каждым днем все более проникалась сознанием необходимости для нее быть нейтральным государством и выполнять обязанности, налагаемые нейтралитетом. Главным препятствием к этому для нее являлось так называемое право убежища, осуществляемое ею по отношению к людям, преследуемым у себя на родине за политические преступления. Это право, в котором можно видеть не столько право, сколько обязанность оказывать покровительство, перестает им быть тогда, когда оно из проявления гуманности по отношению к изгнанникам превращается в средство, используемое агитаторами для новых попыток вызвать волнения. Нельзя допускать, чтобы думающие только о своих делах смутьяны, приезжающие из-за границы, могли своими действиями подвергать риску независимость страны, оказывающей им гостеприимство, и быть причиной враждебного к ней отношения соседних государств. В этом смысле нельзя возлагать на Швейцарию больших обязанностей и требовать от нее больших жертв, чем от других государств. [Либерально-буржуазный швейцарец Крю (собственно — де Крюз), написавший эту главу, сам происходит из южно-французской дворянской семьи гугенотов, бежавших в конце XVII века из Франции в Швейцарию после отмены в 1686 году Нантского эдикта о веротерпимости. Он, очевидно, забыл об этом, когда так укоризненно пишет о “смутьянах” (brouillons), укрывающихся в Швейцарии от преследований деспотических правительств и этим причиняющих неприятности Швейцарии. Во всяком случае, нынешняя Швейцария, любезничающая с гитлеровским гестапо и снисходительно позволяющая ему красть людей и увозить их в Германию на пытки и казнь, нисколько не похожа на Швейцарию, некогда дававшую приют политическим изгнанникам и борцам за свободу. — Прим. ред.]

Центральное правительство, созданное после ряда революций середины XIX века, в своем стремлении соблюдать сопряженные с нейтралитетом обязанности не всегда пользовалось поддержкой всех кантонов; отдельные местные правительства оказывали покровительство агитаторам. Несмотря на это, союзному совету удалось добиться соблюдения в стране принципов международного права. Совет сумел предотвратить нарушение нейтральности швейцарской территории во время сильных потрясений, какими были ломбардская революция 1848 года и восстание в Бадене и Пфальце в 1849 году. Совет отклонил своекорыстные предложения о союзе со стороны короля Карла-Альберта, добился разоружения и интернирования бежавших в Швейцарию гарибальдийцев и маццинистов, мобилизовал ополчение для защиты границ от прохода как революционных отрядов, так и императорских войск. Из всей массы политических эмигрантов были допущены только те, которые обязались уважать швейцарские законы и учреждения; остальным пребывание в Швейцарии не было разрешено. Наполеон III, сам попавший на престол “революционным” путем, заявил, однако, протест против того права убежища, которым некогда воспользовался. После 1852 года Маццини, более популярный во французской Швейцарии, причинил много хлопот народу, у которого он укрылся от преследований.

За сравнительно спокойным периодом с 1848 по 1856 год последовали тревожные времена с 1856 по 1864 год. Швейцария оказалась непосредственно заинтересованной в Итальянской войне и в присоединении Савойи Францией. Накануне открытия враждебных действий между Францией и Сардинией с одной стороны и Австрией с другой — союзный совет потребовал от воюющих сторон соблюдения нейтралитета Швейцарии. Обе стороны дали соответственные обязательства. Считая, кроме того, что нейтралитет Швейцарии распространяется и на северную Савойю, совет заявил, что занятие этой области является правом, которое Швейцария вольна осуществить или не осуществить, но не ее обязанностью. В швейцарских областях, пограничных с итальянскими озерами, всякое нарушение нейтралитета швейцарской территории пресекалось, и вступавшие на нее гарибальдийцы, так же как и австрийские беглецы, подвергались немедленному разоружению; затем их интернировали в Швейцарии или отпускали, взяв с них слово не участвовать более в этой войне. Наконец предварительные переговоры в Виллафранке в июле 1859 года и мир, подписанный в Цюрихе, положили конец военным действиям, столь опасным для целости Швейцарии.

Вскоре, однако, возник другой очень серьезный вопрос. Северная Савойя, а именно бывшие области Шаблэ, Фосиньи и Женева, вплоть до местностей, расположенных к югу от Савойских озер, была окончательно нейтрализована Венским конгрессом в пользу Швейцарии (Женева) и сардинского короля (остальная северная Савойя). Ввиду политической перестройки Италии и присоединения Савойи к Франции союз полагал, что эта область должна быть передана ему для того, чтобы международное положение Швейцарии и ее нейтралитет остались такими же, какими они были установлены по договорам 1814 и 1815 годов. В марте 1860 года союзный совет обратился по этому поводу ко всем державам, подписавшим постановления Венского конгресса, с соответствующей нотой, а для поддержания ее разослал всюду чрезвычайные миссии; среди других в Лондон был отправлен женевский физик Огюст де ла Рив. Наполеон III как будто благосклонно принял соображения, сообщенные ему в Париже генералом Дюфуром и швейцарским посланником Керном; однако нота его министра Тувенеля свела швейцарские притязания почти на нет. В конце концов могущественный император согласился заявить, что Франция обязуется соблюдать политический нейтралитет северной части Савойи, равно как и особое таможенное положение этой полосы в пределах, установленных предшествующими договорами.

Однако в Швейцарии существовала партия настолько пылкая, что требовала разрешения конфликта посредством оружия. Вождями ее были главари патриотических обществ Гельвеция и Грютли — член союзного совета Штемфли в Берне, член женевского кантонального совета Фази и его радикальные друзья. 30 марта 1860 года несколько женевцев, принадлежавших к этой партии, с целью захватить Тонон отважились на отчаянное предприятие, окончившееся самым смехотворным образом. В апреле Савойя народным голосованием присоединилась к Французской империи, а в июне 1860 года последняя вступила во владение ею.

Добрососедские отношения снова приняли более прочный характер и были скреплены новыми соглашениями, как, например, разделом юрской долины Дапп в 1862 году, а в особенности франко-швейцарским торговым договором 28 июня 1864 года. Соблюдение нейтралитета северной части Савойи, имеющее такое важное значение для швейцарцев, является одним из лучших доказательств дружбы, какое Франция может дать своим соседям.

В продолжение двух-трех лет еще кое-какие инциденты нарушали мирное течение политики Швейцарского союза. Теория национальностей, созданная Наполеоном III, представляла собой угрозу союзу, в котором объединились три различных народности, а притязания Италии способны были, особенно в 1862 году, возбудить в Швейцарии некоторую тревогу. Вслед за тем политические эмигранты, как итальянцы, так и поляки, были причиной новых осложнений. Однако с 1864 года в Швейцарии началась эра относительного спокойствия. Ее воинственные представители эпохи 1860 года — среди них Штемфли в Берне и Фази в Женеве — были смещены. Фази не был выбран в 1861 году в совет своего кантона, а в 1864 году был окончательно вытеснен своим соперником Шеневьером, который обеспечил прежней консервативной партии, переименованной сначала в независимую, а затем в демократическую, такой авторитет, что она с тех пор неизменно оспаривала в Женеве влияние радикалов. Это вызвало со стороны последних отчаянную попытку 22 августа 1864 года, после которой союзное правительство приложило много стараний к успокоению умов, сделав это, правда, несколько в ущерб той справедливости, какую следовало бы воздать жертвам этого происшествия.

Швейцария была избавлена от страданий, вызванных войнами, терзавшими цивилизованный мир с 1864 по 1870 год, и она за этот период достигла значительных успехов в деле применения принципов нейтралитета. Освободившись от всякой внешней опеки, она располагала достаточными силами, чтобы заставить уважать эти принципы. Ввиду того, что конституция 1848 года воспрещала военные соглашения с иностранными державами, союзный совет добился в 1859 году роспуска швейцарских полков в Неаполе. Правда, служба в других государствах доставляла Швейцарии испытанных офицеров, но, упразднив эту службу, она зато сохраняла за собой всех своих солдат, так что армия сделалась лучшей гарантией ее собственной безопасности. В случае войны между соседними державами она окажется достаточно сильной для того, чтобы воспрепятствовать переходу через свою территорию войск воюющих сторон, воспретить военную контрабанду, помешать вербовке солдат, интернировать у себя не только беглецов и дезертиров, но и целые отступающие армии, которые вздумали бы отойти на ее территорию. Таким образом, она способна выполнить все те требования, которые только может предъявить ей европейское международное право. И она доказала это во время франко-прусской войны 1870—1871 годов. Уведомив державы перед началом военных действий о своем нейтралитете, она поставила под ружье достаточные военные силы под командой генерала Герцога, занявшего место генерала Дюфура во главе федеральной армии. 1 февраля 1871 года эта армия приняла на границе отступавшие войска генерала Бурбаки и, согласно подписанному в Верьере соглашению, за которым последовало разоружение этих войск, 85000 французских солдат нашли спасение на швейцарской земле. Великодушие швейцарцев, сказавшееся уже в той помощи натурой, какую Швейцария оказала осажденному Страсбургу, выразилось затем в заботе и внимании, проявленных сострадательным населением по отношению к интернированным французам. Франция признала этот новый род услуг; она добросовестно выплатила официально установленную сумму издержек, вызванных этим неожиданным нашествием. Таким образом, Швейцария поставила свой нейтралитет на службу гуманности и добрым чувствам народов друг к другу.


II. Швейцария с 1870 по 1900 год. Внутренние дела. Конституция 1874 года


Борьба за пересмотр конституции (1864—1874). Культуркампф.

За спокойным периодом введения в действие союзной конституции, продолжавшимся с 1848 по 1856 год, последовал более бурный период, с 1856 по 1864 год, во время которого Швейцария была вовлечена в международные осложнения. С установлением внешнего мира швейцарский народ отдался делу внутренней реформы, которое заполнило собой третий период, с 1864 по 1874 год, и привело к новой конституции. Конституция 1848 года не представляла собой ничего законченного; она допускала возможность пересмотра, причем всегда, независимо от того, будет ли он частичным или общим, этот пересмотр подлежал всенародному голосованию, и вполне естественно, что в стране, где политические голосования происходят часто, народные требования рано или поздно заявляют о себе и приводят к известным результатам. Новаторы испытывают реформы в кантонах, — на ограниченном, но ценном для политических опытов поле, — а потом уже они стараются применить эти реформы в крупном масштабе, во всем союзе. В этом деле поборникам новшеств помогают руководимые ими патриотические общества Гельвеция и Грютли, которые ведут деятельную пропаганду по кантонам. Таким образом, начиная с 1848 года, новые идеи прокладывают себе путь, обнаруживается стремление к постоянно возрастающей централизации власти, ко все более и более полному применению демократических учреждений, наконец, к проведению “государственного социализма” или огосударствления тех или иных отраслей экономической деятельности.

Эти стремления сказываются уже в 1865 году, когда делается попытка частичного пересмотра конституции. Пересмотр был отвергнут 14 января 1866 года, за исключением статей, разрешающих евреям свободу поселения в силу подписанного с Францией в 1864 году торгового договора.

Приходится констатировать, что кантоны проявляют гораздо больше смелости. В некоторых из них путем пересмотра в местные конституции вводятся три новых принципа: референдум, или апелляция к народу, согласно которому большинство граждан может одобрить или отвергнуть законы, принятые законодательными большими советами кантонов; народная инициатива, позволяющая группе избирателей, если последняя достаточно многочисленна, предложить издание того или иного закона или частичный пересмотр конституции; наконец, непосредственное избрание исполнительной власти уже не одним представительным собранием, а всем народом.

Одновременно с этим и социализм, появившийся в Швейцарии в середине века и постепенно проникший в кантональные и союзные собрания, как и всюду, формулирует свои требования, хотя его сторонники в Швейцарии и отказываются следовать лозунгам иностранных проповедников социализма и подчиняться влиянию Международной ассоциации рабочих. Акционерные компании, владеющие крупнейшими предприятиями, обслуживающими важнейшие отрасли народного хозяйства, подверглись ожесточенным нападкам. Для борьбы с банковским капиталом в ожидании учреждения правительственного союзного банка были созданы кантональные банки; некоторые из них влачили жалкое существование. Подобного же рода опыты и с такими же неудачными результатами сделаны были по части железных дорог. Социалисты возмущались, что это дело предоставлено частной инициативе. Первые компании, вначале находившиеся в стесненном положении, а потом неизменно процветавшие, возбуждали зависть; но очень скоро соперничавшие с ними железнодорожные линии, построенные городами, потерпели неудачу. Как бы то ни было, в 1872 году член союзного совета Дубс провел закон о железных дорогах. Государство заинтересовалось крупными железнодорожными предприятиями и приняло участие в них. Постройка Сен-Готардской линии с ее грандиозным туннелем, спроектированная в Люцерне, изученная особыми комитетами, вызвана была успешным проложением путей через Мон-Сенис и Бреннер. С 1869 по 1871 год между Германией, Италией и Швейцарией были заключены необходимые для постройки Сен-Готардской дороги соглашения, и началась работа по осуществлению этого грандиозного предприятия.

Швейцария сознает, что, для того чтобы быть на равной ноге с окружающими ее великими державами, она должна провести возможно полную централизацию. В 1870 году союзный совет уже выработал проект пересмотра конституции.

Франко-прусская война помешала заняться рассмотрением этого проекта, и вопрос был поднят двумя годами позднее. Два важных события выявили необходимость политической реформы. Во-первых, война 1870—1871 годов, убедившая народ в том, что ему следует усилить свое единство и свою армию для охранения нейтралитета в случае, если у самых ворот страны вспыхнет новый конфликт. Во-вторых, декрет о непогрешимости папы, обнародованный в июле 1870 года и пробудивший в Швейцарии, как и в других местах, старинные притязания духовной власти в ущерб светской. Разразился культуркампф. Государственные деятели Швейцарии, Августин Келлер и Вижье в кантонах, где господствовал немецкий язык, а в Женеве — кантональный советник Картре, новый вождь радикалов, сыграли выдающуюся роль в этой распре, причем их противниками были базельский епископ Лаша в Золотурне и епископ Мермильо в Женеве. Положение викарного епископа, которое Мермильо занимал в городе Кальвина, противоречило договорам и заставляло опасаться распадения единой Лозанно-Женевской епархии, кафедра которой находилась во Фрейбурге. Либеральное католическое движение, так называемое старокатоличество [Отрицающее догмат о папской непогрешимости. — Прим. ред.], особенно сильно проявилось в Женеве под влиянием отца Гиацинта Луазона. Для сопротивления ультрамонтанским притязаниям и для ограждения себя от опасностей, могущих угрожать со стороны других государств, швейцарский народ решил изменить свою конституцию в смысле объединения преподавания, объединения права, централизации армии.

Единая школа, единое право, единая армия! Таков был лозунг сторонников пересмотра. Первый проект унитарной конституции, принятый обеими палатами 5 марта 1872 года, показался, однако, всей стране чересчур радикальным, когда он был поставлен на всенародное голосование. Проект был отвергнут 12 мая 1872 года большинством 260859 голосов против 255606 и 13 кантонов против 9. Поражение не было значительным, и союзному совету предложено было представить более умеренный проект, который и был принят два года спустя.

Все более и более энергичная борьба против ультрамонтанского духовенства ускорила движение в пользу пересмотра. С целью пропаганды централистических идей в 1873 году, ознаменовавшемся смещением епископа Лаша и изгнанием епископа Мермильо, был устроен ряд собраний. Приняты были новые законы о церковном устройстве; было постановлено, что священники будут избираться прихожанами, и даже избран был национальный швейцарский епископ, независимый от Рима, епископ Герцог. Вначале 1874 года папскому нунцию были возвращены его верительные грамоты, и он навсегда покинул Швейцарию. В результате всех этих событий антиклерикальные романцы (т. е. население французских и итальянских кантонов Швейцарии) оказали поддержку немецким централистам. Новая конституция, являющаяся компромиссом между конституцией 1848 года и проектами крайних новаторов, была вотирована 31 января 1874 года обеими палатами союза и принята народом 19 апреля. За нее высказалось 340199 жителей, против нее 198013 и 14 кантонов с одним полукантоном против семи с половиной кантонов.


Конституция 1874 года. Успехи демократии и централизации.

Про конституцию 1874 года было сказано, что это — конституция 1848 года, но усовершенствованная (Гавар). Она является воспроизведением прежней, но с изменениями, благодаря которым она, обеспечивая успех более централизованной администрации, более непосредственной демократии, более выраженного государственного социализма, в большей степени отвечала новым запросам. Организация союзных властей была оставлена та же, но их компетенция расширена. Единство еще только намечается, прежде всего — единство армии; единство права обещано, и все кантоны прежде всего вынуждены были отменить у себя смертную казнь. Снова провозглашается начало свободы, хотя она и подвержена некоторым ограничениям в отношении религии, а также торговли и промыслов. Открыт путь к унификации преподавания и к установлению всенародного голосования (референдума). Гарантированные союзному правительству средства составлялись из доходов от дорожных сборов, от почтового ведомства, от продажи пороха, из половины дохода, получаемого от нового военного налога, уплачиваемого швейцарцами, не отбывающими действительной службы, наконец, из денежных взносов, уплачиваемых кантонами. Само собой разумеется, что запрещение договоров между отдельными кантонами и военных соглашений с иностранными державами остается в силе. В конституции перечислены также и права, предоставленные кантонам; но в ней больше подчеркиваются права всего народа, индивидуальные права отдельных граждан, право гражданства, право приобретения оседлости, свобода совести.

Основные законы, принятые в результате принципов, провозглашенных в новой конституции, еще не осуществили всех тех требований, сущность которых заключена в девизе 1872 года: единое право, единая армия, единая школа.

Централизация армии, однако, была достигнута посредством новой организации военных сил, бывшей главным образом делом Вельти — члена союзного совета. Военным инструкторам, назначенным центральным правительством, поручено было ввести во всех войсках единообразное обучение и единообразное устройство. Специальные роды оружия — артиллерия, саперы, кавалерия — находятся в исключительном ведении союза; кантоны сохраняют еще за собой привилегию устраивать жандармерию так, как это им угодно, набирать в случае надобности некоторое, весьма ограниченное, количество войска и, наконец, назначать офицеров. Назначение на высшие военные должности находится в руках союзного совета. Благодаря этой реформе Швейцария приобрела внушительную милиционную армию; армия эта проходит обучение в рекрутских школах и на повторительных курсах, проделывает большие маневры, за которыми с интересом следят иностранные офицеры, одним словом — вполне способна померяться с постоянной армией. Швейцарская армия насчитывает несколько разрядов: отборное войско, в котором граждане служат от 20 до 32 лет, и ландвер (запас), в котором они состоят с 32 до 44 лет; оба эти разряда установлены были с самого начала. Ландштурм (ополчение), в котором числятся все годные к военной службе швейцарцы, не вошедшие в состав первых двух разрядов, был несколько позднее организован по-военному, с ежегодными смотрами. Ландвер недавно разделен на два призыва, причем первый более связан с отборным войском, а второй предназначается для пополнения ландштурма. В настоящее время существует стремление сократить ландштурм численно с целью улучшить его качество. Швейцария может поставить под ружье около 150000 человек отборного войска, распределенного на четыре армейских корпуса, около 90000 человек ландвера первого и второго призывов, наконец, 275000 человек ландштурма, из которых 50000 вооруженных, т. е. круглым счетом 300000 комбатантов и 200000 пионеров и других вспомогательных войск, Значительные кредиты были вотированы на вооружение, обмундирование, продовольствие войск и на сооружение превосходных укреплений: одни сен-готардские укрепления обошлись в 13 миллионов франков. Магазинное ружье Феттерли, введенное в армии во время ее преобразования, заменено было более совершенным, модели 1889 года, на производство которого сразу был ассигнован двадцатимиллионный кредит. Укрепления являются предметом неусыпных забот, и в создании корпуса крепостной стражи, ка