Эрнест Лависс, Альфред Рамбо

ИСТОРИЯ XIX ВЕКА

К оглавлению

Том 6. Часть 2. Революции и национальные войны. 1848-1870.

ГЛАВА IV. МУСУЛЬМАНСКИЕ СТРАНЫ. 1840—1870

В этой главе речь идет о мусульманских народах, населяющих Оттоманскую империю, Египет, Персию (Иран) и Аравию. Мы не касаемся мусульман, живущих в России, Алжире, Тунисе, Индии и на Малайских островах; их история уже не может быть отделена от истории тех европейских государств, которым они подчинены.

Мы рассматриваем историю каждого мусульманского народа с точки зрения его самого, а не с точки зрения его отношений к христианским правительствам или немусульманским странам, с которыми он находился в непосредственном общении. В Турции, Египте и Индии мусульманское общество между 1840 и 1870 годами заметно изменилось. Мы ставим себе целью проследить, какие перемены возникли у мусульманских народностей самобытно и какие явились в результате соприкосновения с христианскими народами.

I. Турция

Турки сами называют себя османлы — “народом Османа” [В Средние века среди турок официально было принято называть себя османлы, т. е. османами, турками-османами. Это название происходило от имени основателя Османской династии — Османа. Отсюда происходит и название “Османская империя”. Османы не является самоназванием турецкого народа, турецкой нации. В народных массах среди турок было принято называть себя муслим, а затем тюрк, турок. В турецких аристократических кругах, среди господствующих классов, в официальных кругах термин “тюрк” не употреблялся, и этот термин среди них имел оскорбительное, унизительное значение как термин, выражающий собой грубость, варварство, некультурность. В период зарождения турецкого национально-освободительного движения старое самоназвание народа “османлы” было заменено и вытеснено термином “тюрк” (турок). В частности, термин “тюрк” появляется и часто встречается в произведениях классиков новой турецкой литературы — Намык-Кемаля, Шинаси и др. (см. стихотворение Намык-Кемаля Ватанитюрк и др.).

В эпоху империализма самоназвание народа “тюрк” (турок) стало господствующим и в официальной литературе и в документах. В период развертывания национально-освободительного движения 1919—1923 годов и в современной Турции название “османы”, “турки-османы” было окончательно вытеснено и заменено названием “турок”во всех уголках новой республиканской Турции. Термин “турки-османы” следует принимать условно. Этот термин был прочно внесен в конце Средних веков и употреблялся в новое время европейцами, которые, исходя из буржуазно-националистического определения нации только по языковому признаку, имели в виду этим самым отличить анатолийских (малоазийских) турок (османов) от других тюркоязычных народов. Что касается турок как народа, то о них как о сложившемся, самостоятельно выступающем в истории Малой Азии народе можно говорить уже в отношении к XI—XIII векам. Этногенетический процесс турок как народа, на базе турецких племен, фактически завершился в XI—XIV веках. — Прим. ред.]; это имя не лишено претенциозности; оно означало первоначально “люди меча, сипахи” в противоположность земледельцам, райя. [Имя райя, которым обозначались христианские подданные султана, было уничтожено хатти-шерифом 1856 года как оскорбительное и заменено словом таби — “сектант, подданный”.] Таким образом, турки-османы всегда считали себя привилегированной кастой [Ошибочно утверждение, что весь турецкий народ представлял в Османской империи господствующую, привилегированную касту. Среди турок, как это уже было отмечено К. Марксом в статье “Национальности в Турции” (К. Маркс и Ф. Энгельс, Собр. соч., т. IX, с. 371—378), имелись и крестьяне, и рабочие, и ремесленники, и господствующая привилегированная каста, угнетавшая не только христианских крестьян, но и турецкие народные трудящиеся массы. Турок-мусульманин при существовавшем тогда режиме выступал в отношении других народностей, главным образом христиан, как господствующая нация. — Прим. ред.], которая одна имела право занимать все военные и гражданские должности; немусульмане могли вступать в нее через обращение в ислам и допущение на должность. Понятно, что османы никогда не обнаруживали особенно большой охоты вводить в свою касту и допускать к участию в своих привилегиях райю — как мусульман, так и не мусульман. Прозелитизм, впрочем, несвойственен мусульманам, особенно туркам.

Османы составляли меньшинство в Оттоманской империи; теперь это изменилось. За отсутствием кадастра и правильных народных переписей невозможно определить точную цифру всего населения, а еще менее отдельных групп его, из которых каждая преувеличивает или преуменьшает свою численность в зависимости от своих тенденций и интересов. [Нижеследующие цифры, определяющие количество армян в семи вилайетах Малой Азии (Эрзерум, Ван, Битлис, Меамуриет-эль-Азис, Диарбекир, Сивас и Алеппо), дают понятие о неточности статистических данных, какие можно собрать в Турции (в круглых цифрах):

Где: I — Всего; II — Армян; III — Мусульман; IV — Греков, несториан и пр.

I
II
III
IV

По данным армянского патриархата
1831000
780000
776000
274000

По данным Троттера
4247000
805000
3250000
186000

По данным Виталя Кине
4576000
705000
3461000
410000

Для 1891 года Виталь Кине дает следующие цифры:

Азиатская Турция
15554186

Европейская Турция
4786545

Турецкая Аравия
6000000

Триполи
1300000

Всего:
27640731

На основании документальных данных, собранных в 1875 году Паве де Куртейлем и Убичини, [Автор, очевидно, ссылается на книгу A. Ubicini et Pauet de Courteille, Etat present de l'Empire Ottoman. Paris, Dumaine, 1876. — Прим. ред.] мы принимаем для всей Оттоманской империи, включая Аравию, Триполи и провинции, отрезанные в 1878 году по Берлинскому трактату, приблизительную цифру в 18 миллионов мусульман, в том числе 13 миллионов османов, и 9 миллионов христиан.

Не следует думать, будто все мусульмане, населяющие Оттоманскую империю, исповедуют суннитский ислам по ханифитскому обряду, который является государственной, господствующей и официальной религией империи. Под названием кызылбаш (“красноголовые” — этой кличкой турки некогда обозначали персов-шиитов) следует понимать не только мусульман шиитской секты, но и всех сектантов, которые открыто исповедуют суннитскую мусульманскую религию, а тайно — другие учения, более или менее близко примыкающие к официальному магометанству. Эти секты в силу заповеди, общей для них и шиитов, могут — и даже обязаны в известных случаях — скрывать свои верования. [Оттоманское правительство признавало иноверные религии (христианскую, еврейскую), но не признавало мусульманских сект. Последние формально не допускались, но существовали в силу особой принятой условности: такийэ. “Это слово означает благоразумие, сдержанность, осторожность; такийэ велит с виду подчиняться всем требованиям господствующей религии и прикидываться ее последователем. Так, всякий перс, проживая в Турции, Египте или даже посетив паломником Мекку, выдает себя за суннита”.] Поэтому трудно определить численность шиитов и кызылбашей в Оттоманской империи; мусульмане-раскольники или свободомыслящие скрываются — это хамушан (“безмолвные, мертвые”) [В Лехджэ-йи осмамийе — словаре османского турецкого языка, составленном Ахмед Вефик-пашой, слово хамушан объясняется как “место, куда ввергаются безбожники, лжедервиши и другие отложившиеся от ислама”.]; в Европе благодаря соседству больших масс христианского населения единство мусульманского правоверия сохранилось, за исключением Албании, почти неприкосновенным.

Правоверные мусульмане империи и диссиденты принадлежат к различным племенам и не все говорят на одном и том же языке. Племя, в руках которого находится политическое господство, османы, говорит на турецком наречии — османском [В Албании, Боснии, Болгарии и на Крите османы, которые — не кто иные, как туземцы, принявшие ислам, говорили на шкипском, или албанском, языке, на местных славянских наречиях или по-гречески. Турецкий язык — их литературный язык, т. е. албанские и болгарские мусульманские писатели писали на турецком языке, христианские — на шкипском и болгарском. Только в самое последнее время албанские мусульмане начали писать на шкипском языке турецкими буквами; а еще позже (в конце 1898 года) появился первый журнал на курдском языке.], закрепленном литературой; в Европейской Турции они являются большей частью владельцами городской недвижимости, чиновниками, служащими правительственных учреждений, ремесленниками или лицами свободных профессий, как говорят на Западе. В Азиатской Турции значительная их часть состоит из сельских землевладельцев и хлебопашцев; в городах большинство из них — городские собственники, промышленники (насколько это слово приложимо к Турции), ремесленники разных цехов, чиновники и служащие; другая часть занимается свободными профессиями (к ним можно причислить духовенство); весьма небольшое число составляют торговцы.

Не следует смешивать с османами народы тюркского племени, живущие в Турции, — туркмен, юруков, татар. Хотя они и мусульмане, но на них смотрели как на райю: большая часть их считается теперь аширет, т. е. “кочевое племя, сохранившее свою организацию”. После группы, говорящей на турецком языке, наиболее многочисленной мусульманской группой является арабская. В эту группу входят настоящие арабы, которые в огромном большинстве (а между 1840 и 1870 годами почти поголовно) принадлежат к аширет, и говорящее по-арабски население разнородного происхождения — преимущественно арамейского, — как живущее в городах, так и возделывающее поля Сирии и Месопотамии. Официальная турецкая статистика за период 1850—1876 годов исчисляла количество арабских аширет в один миллион — цифру, недостаточную даже для наших дней, а тем более для периода. 1840—1870 годов.

Говорящее по-арабски разноплеменное мусульманское население, обитающее в городах и селах Сирии и в области Алеппо, гораздо более способно к торговле, нежели турки; оно имеет явную склонность селиться в городах и заниматься оседлыми ремеслами. Эти мусульмане-арабы долго относились враждебно к турецкому языку и турецкой литературе; они говорят, читают и пишут по-арабски; до 1860 года они оставались вне того, что турки называют османлылык, т. е. “племенным единством османов”.

К арабам примыкают мусульманские сектанты, образующие в Сирии небольшие республики; они удерживаются под властью Турции — скорее номинальной, чем действительной — лишь силой оружия. Таковы друзы, метуали, иезиды, исмаилиты и анзарии. Все они — земледельцы; анзарии выказывают особенную склонность к сельскому хозяйству, к мелким лесным промыслам и охотно эмигрируют в качестве садовников и огородников; они живут в открытой вражде с арабами-аширет равнины.

За арабами идет группа курдов, принадлежащая по языку к иранцам и стоящая рядом с армянами. Главная масса курдов в Эрзерумском и Диарбекирском вилайетах состоит из аширет, как кочевников, так и осевших на землю, но сохранивших древнюю племенную и родовую организации. Они делятся на три касты: торунов (“благородных”), райя (“вассалов-земледельцев”) и заза (“плебейской массы”). Курды занимаются скотоводством с его мелкими подсобными промыслами (войлочным, ковровым) и земледелием и охотно эмигрируют как целыми родами, так и поодиночке. Роды, эмигрировавшие в 1840—1870 годах, порвали связь с племенем и с этого времени перестали быть аширет; при соприкосновении с туркменами, если тем и другим случается одновременно осесть на землю, они быстро сливаются. Курды-одиночки, поселившиеся в горах или поступившие на государственную службу, отуречиваются и забывают свой язык.

Лазы, грузины и черкесы — последние с 1864 года [В связи с эмиграцией большой массы черкесов из царской России в Турцию. — Прим. ред.] — значительно изменили состав османского населения. Правда, лазы и грузины не принадлежат к мусульманскому населению, но они держат себя так, как если бы принадлежали к нему. Черкесы — все мусульмане и быстро отуречиваются.

Итак, в общем османы в 1840—1870 годах составляли меньшинство народонаселения Турецкой империи (считая мусульман и христиан).

* * *

Слово шериат [Часто встречающееся начертание “шариат” — неточно. — Прим. ред.] (от арабского шер — “закон, богом установленный”) обозначает у мусульманских народов совокупность религиозных и гражданских законов, в основание которых положены Коран и сунна [Под словом сунна, суннэт мусульманами понимаются предания об устных изречениях, о жизни и действиях пророка Магомета, а также о его действиях и молчаниях, истолковываемых как обозрение того, что уже совершено его адептами, последователями. Суннэт — означает точно обычай, традицию, законы, сунну. Признание наряду с Кораном сунны или непризнание являлись одной из причин и признаков разделения ислама на две основные секты: суннитов и шиитов. — Прим. ред.] (“правило для поведения, обычай, собрание предписаний, обязательных для подражания, т. е. заимствованных из жизни пророка, его товарищей и четырех первых правоверных калифов”). Кануном называется совокупность законов и постановлений, действовавших в Оттоманской империи. Турция управлялась по канунам своих султанов [Канун-Намэ султана Сулеймана I Кануни (“Законодателя”) содержит в себе: кануни-дефтер — законы о финансах; кануни-джераим — уголовное уложение; кануни-сефер — военное уложение; кануни-тимар — законы, касающиеся феодов; кануни-теклифат — правила церемониала.] — книгам законов шери, т. е. согласных с шер'ом и с сунной, но не составляющих шериата. Кануны провозглашает шери шейх-уль-ислам или главный муфти. Этим словом муфти обозначается должностное лицо, постановляющее фетвы, т. е. “решения, согласные с шериатом и служащие прецедентом”. Шериат как божественное установление не может быть изменен; но государь может изменить канун, а муфти может это изменение провозгласить законом — шери. Законодательство Оттоманской империи было отождествлено с шериатом лишь при помощи казуистических ухищрений. Оно с самого начала признавало законную силу за обычным правом, как существовавшим у османов, так и местным, например за боснийским или албанским обычным правом, стоящим вне шериата и часто в противоречии с ним. Подобное законодательство возможно было в Оттоманской империи как в стране, где господствовало ханифитское право; мусульманские народы, придерживающиеся ханифитского права, “признают почитание государя” догматом веры, и законы недействительны без его санкции, между тем как по шафиитскому и ханбалитскому праву “дозволение государя бесполезно во всех случаях”.

Поэтому в Турции, признающей ханифитское право, государь мог, по своей прихоти и пользуясь фикцией шериата, декретировать законы, в нем не заключающиеся, и ставить преграды действию законов, находящихся в шериате, так как законы, по принятому в Оттоманской империи мусульманскому праву, недействительны без санкции государя.

При старом порядке законодательство, касающееся положения земли и личности, сводилось к следующему.

Мир был разделен на две области:

1. Дар-уль-ислам (“страна мусульманская”), занятая муминами (“правоверными”), или муахиддунами (“унитариями”).

2. Дар-уль-харб (“страна войны”), занятая куффарами (“неверующими”), или мушрикунами (“дающими богу сотоварищей”), т. е. христианами (тринитариями). [От латинского слова trinitas — троица. — Прим. ред.]

В отношении земледелия мусульманская земля делилась следующим образом [В тексте дается классификация категории земель, которая существовала в Оттоманской империи до танзимата и, в частности, до издания аграрного закона 1858 года. В связи с изданием этого закона и отменой одного из видов хараджа (баш-хараджа — поголовного хараджа, замененного бедели-аскери) после 1858 года, официального деления земель на хараджые уже не существовало. Согласно аграрному закону 1856 года, юридически закрепившему отмену и ликвидацию тимариотской (ленной, кормленческой) системы землевладения в Турции, официально были установлены следующие категории земель: 1) арази-мирие — государственные земли, 2) арази-мюльк — частнопоместное землевладение, частновладельческое землевладение, 3) арази-мевкуфе — вакуфное землевладение; вакуфы — землевладение и доходы духовенства, мечетей, мусульманских монастырей, религиозных орденов (текке, завие и др.), 4) арази-метрюке — земли, принадлежащие государству, но необработанные, или каменистые, неудобные земли, 5) арази-мевад — земли, принадлежащие сельским обществам в виде общественных пастбищ, выгона, дорог и т. д., в такой же степени неотчуждаемые, как и государственные и вакуфные земли. — Прим. ред.]:

1. Земли амир, или ма'мур (“производительные, обработанные, приносящие доход”).

2. Земли меват (“мертвые”), необработанные, заброшенные, не имеющие хозяина. В видах поощрения эти земли жалуются всякому, желающему обрабатывать их; но получивший землю может ею пользоваться лишь под тем непременным условием, чтобы действительно ее возделать.

В политическом отношении земля, подвластная мусульманам, делилась следующим образом [До ликвидации тимариотской (ленной) системы перед танзиматом (1839— 1864) в Оттоманской империи мы имели следующие категории землевладения:

1. Хассы — феодальные уделы различных категорий, принадлежавшие лично султанам, их родственникам, крупным феодалам, крупным феодальным наместникам и сановникам и т. д.

2. Вакуфы — землевладение и доходы мусульманского духовенства, сходные с церковно-монастырским землевладением.

3. Зиаметы — средние ленные поместья (феоды) с годовым доходом от 20000 до 100000 акча.

4. Тимары — мелкие ленные поместья с доходом от 3000—6000 до 20000 акча.

6. Мюльк — частное землевладение, включая и частные феодальные поместья, не связанное с несением военно-ленной службы перед султаном и вообще выполнением ленных обязанностей. Эта категория земель в Средние века приближалась по типу к аллодному землевладению.

Номинально султан и государство считались верховным сувереном всех земель Оттоманской империи, но это не исключало существования в империи крупного и среднего феодального и частного землевладения.

Тимары и зиаметы хотя номинально и признавались собственностью государства и султана, который мог их отобрать при отказе ленника нести ленную службу, однако в процессе генезиса феодального землевладения в Турции они из временных, пожизненных пожалований фактически превратились в наследственное феодальное землевладение; многие же из них в XVII—XVIII веках превратились в обычные поместья, не связанные с выполнением ленной службы. В Турции не только фактически, но и официально существовало и крепостное право (см. законы султана Мехмеда и Сулеймана Кануни XV—XVI веков и др.). — Прим. peд.];

1. Земли ушрийе (“не платящие дани”), обложенные десятиной; к ним причисляется всякое владение, завоеванное силой и разделенное между победителями, и все области, где туземцы по собственному желанию приняли ислам до завоевания.

В состав этих земель входят и вакуфы — неотчуждаемые имущества, пожертвованные мусульманами на постройку и содержание зданий, посвященных нуждам культа, народного образования или общественной помощи.

2. Земли хараджийе (“платящие дань”), обложенные хараджем, т. е. земли, приобретенные в силу капитуляций и оставленные туземцам в полную собственность — мульк, или же земли, завоеванные силой, оставленные туземцам лишь для обработки и ставшие в качестве вакуфов государственной собственностью, доход с которой употребляется на общие нужды.

Согласно фикции, по которой основанием собственности является завоевание и раздел между мусульманами земель, населенных куффарами (“неверными”), или мушрикунами (“христианами-тринитариями”), последние были низведены в подчиненное положение зиммии — “клиентов” мусульман, которые взимали лично с них джизйе (“подушную подать”, “лепту унижения”), а с их земель — харадж.

В разные эпохи территория различным образом подразделялась на участки, в которых сбор податей на разных основаниях был пожалован вместе с вотчинными правами военному сословию. Это пожалование, одногодичное в принципе, превратилось позднее в пожизненное и наконец в наследственное; превращение земель мири, т. е. общественной собственности, в неотчуждаемые имения и в неприкосновенные фонды для богоугодных учреждений (вакуф, евкаф) разорило османское мелкое дворянство, которое жило главным образом с доходов от этих земель, раздаваемых в лен (средняя доходность маленьких ленов, тимар [Тимариотское землевладение в период танзимата (1839—1854) было уже ликвидировано. — Прим. ред.], не превышала 600—700 франков). Оно мало-помалу беднело, бросало военную службу и устремлялось из деревень в города; именно это дворянство, очень многочисленное, представляло собой класс средних и мелких земельных собственников. Земля перешла в руки крупных собственников — деребеев (“господа долин”), которые не заботились об улучшении ее обработки, или же сдавалась казной из пятой, из десятой части арендаторам — действительным земледельцам, эксплуатируемым ростовщиками. Установление гедика [Гедик значит “брешь”, “дыра”; фигурально — это брешь, сделанная в чужом имуществе, когда покупатель приобретает на определенных условиях право собственности на вещь, принадлежащую другому.] еще более способствовало обеднению среднего и мелкого собственника-османа. Гедиком называется приобретение в полную собственность за ежегодную ренту третьим лицом той или иной части чужой собственности с целью заниматься постоянно и по праву каким-нибудь ремеслом. Чтобы доставить средства казне, государство регламентировало эту новую форму собственности и в конце концов было вынуждено определить число лиц, которые имели исключительное право заниматься данным ремеслом; а так как эта цифра была установлена раз навсегда, то еснаф [Арабское множественное число от сыныф.] (“цехи”) приобрели до известной степени неизменную форму; каждый мастер стал собственником гедика, дававшего ему право заниматься своим ремеслом, но лишь там, где гедик образовался. Гедик привел к тому, что большая часть промыслов была поглощена неотчуждаемой земельной собственностью, так как доход, приносимый этим правом, употреблялся главным образом на богоугодные или общеполезные учреждения; другие вошли в состав крупного землевладения.

Постепенное обеднение частных лиц, за исключением немногих привилегированных, и, с другой стороны, плохое управление и постоянные войны привели к истощению государственной казны. Уже в 1785 году поднимался вопрос о заграничном займе; это предложение осталось без последствий, а был сделан государственный заем путем продажи или отчуждения некоторых источников государственного дохода на оплату сехимов (листы государственной ренты), выданных частным лицам из числа туземцев взамен капитала, который они ссудили казне (1785). Пришлось взимать усиленные налоги, затем выпускать бумажные деньги с повышенным против их действительной стоимости курсом (1788). Это экономическое оскудение главным образом и породило реформы: истощив все средства, правительство в 1791 году поняло необходимость коренного переустройства; с этих пор образовались в Турции две партии — старого и нового порядка. Партия нового порядка одержала верх в 1831 году, и результатом ее победы было обнародование оттоманской хартии, называемой хатти-гюльхане.

С 1836 по 1856 год рядом самовластных султанских ирадэ [Ирадэ (от арабского “желать, постановлять”) — приказ, высочайшее повеление.] Махмуда и Абдул-Меджида были изменены старые основные законы Оттоманской империи и взаимные отношения различных частей ее народонаселения; они изменили отношения между мусульманами и христианами и мусульман между собой. Эти приказы (ирадэ) подготовили и сопровождали два высочайших рескрипта [Хатти-шериф, хатти-хумайун (“царское письмо”, “собственноручное приказание султана”). Известны так называемый Гюльхане хатти-шерифи (1839) и хатти-хумайун (18 февраля 1856 г.)] 1839 и 1856 годов, которые считаются хартиями Оттоманской империи. Совокупность двух хартий 1839 и 1856 годов и относящихся к ним указов носит название танзимата — арабская множественная форма, употребляемая по-турецки как единственное число от глагола наззама (“привести в порядок, организовать”), откуда существительное низам (“порядок, организация”).

Этот самодержавный акт султана Махмуда имел целью, конечно, отчасти обезоружить Европу, предупредить соглашение насчет раздела Турции; но он имел и другую цель — улучшить Турцию на пользу самих турок и турецкого правительства путем реформ, о необходимости которых известная часть турецких подданных заявляла еще в XVIII веке. Небольшая кучка османских либералов, сподвижников султана Махмуда в его государственном перевороте, искренно верила, что в реформах Турция найдет средство против всех своих зол и что для страны начнется эра полнейшего благоденствия. Но страна совершенно не была подготовлена к новому порядку; правительство не располагало персоналом чиновников, который мог бы проводить его в жизнь, туземцы не были достаточно образованы, чтобы его понять. В провинциях, население которых обладало восприимчивым умом и было расположено к реформам, последние парализовались сепаратизмом и обычным правом.

Чтобы заменить старые силы, истощенные или сломленные, необходимо было вырастить и воспитать новое поколение, притом европейски образованное; первым высшим учебным заведением был Терджуман одасы (“Кабинет переводчиков”), учрежденный вслед за греческим восстанием, когда удаление фанариотов от дел заставило образовать коллегию для международных сношений Порты; из него вышли люди, управлявшие Турцией вплоть до 1870 года: Али-паша, Фуад-паша, Ахмед Вефик-паша, Намык-паша, Савфет-паша и др. В то время как “Кабинет переводчиков” знакомил небольшое число османов с западной культурой, печать начала играть роль в перевоспитании мусульман Оттоманской империи. Честь создания турецкой прессы принадлежит французам. В 1826 году Александр Блак основал в Смирне первую турецкую периодическую газету Восточный зритель (Le Spectateur de l'Orient). Приглашенный султаном Махмудом в Константинополь, он начал издавать там Оттоманский Монитер (Moniteur ottoman) — официальный орган правительства (1831), выходивший сначала на французском языке. В следующем году (1832) стала одновременно с ним выходить на турецком языке Ведомость событий (Таквими-векаи), которая представляла собой воспроизведение Монитера. [В его официальной части, потому что французский Монитер заключал в себе и неофициальную часть, подлежавшую обсуждению.] В 1843 году французское издание, к которому враждебно относились посольства, прекратило существование и было заменено Перечнем известий (Джеридеи-хавадис), полемической газетой правительства, официальным органом которого оставался Таквими-векаи. В 1860 году появилась первая турецкая газета, пытавшаяся если не представлять оппозицию, то по крайней мере давать обсуждение, — Истолкователь событий (Терджумани-ахвал); затем в 1861 году стала выходить Картина общественного мнения (Тасвири-ефкяр) [Она была основана Шинаси-эфенди, одним из людей, оказавших наибольшее влияние на турецкую умственную жизнь и литературу и содействовавших выработке нового языка. К числу его европейских учеников принадлежал известный турколог Паве де Куртейль.

Тасвири-ефкяр — была первой турецкой частной газетой просветительного направления, на базе которого зародилось младотурецкое конституционное движение. — Прим. ред.], газета либерального направления. Тасвири-ефкяр знаменует собой ступень в эволюции мусульманских идей в Турции; она первая ввела в письменность знаки препинания; она помещала в фельетонах или в самом тексте ученые сочинения, как, например, Историю Селевкидов и парфян Субхи-бея, иллюстрированную снимками с портретных медалей, исследования об Авиценне, выдержку из Народного права Ваттеля и т. п.

Три года спустя в Турции уже сформировались среди мусульман настоящие партии, имевшие прессу для защиты своих программ — газеты: Проницательный (Басирет) — консервативная; Время (Вакыт), Будущее (Истикбал), Верность (Садакат) — прогрессивные.

Журналы, популяризация, общества.

К этому же времени (между 1860 и 1863 годами) относится основание первого ученого общества в Турции и первых периодических журналов, как научных, так и популярных, с иллюстрациями, воспроизводящими человеческий образ; в 1861 году возникает Оттоманское научное общество (Джемийети-ильмийейи-османийе) [При нем имеется библиотека, открытая для читателей три раза в неделю, и читаются публичные курсы по политической экономии, французскому языку, письму и сочинению, арифметике, турецкому, английскому, итальянскому и греческому языкам.], издающее Научное обозрение (Меджмуаи-фунун); в 1863 году — Литературное общество (Джемийети-китабет), издающее иллюстрированный ежемесячник и затем военное обозрение. Сравнивая статьи этих журналов со статьями, появлявшимися в первых турецких газетах, поражаешься перемене, происшедшей в представлениях о Западе, в идеях и в языке, который начинает вырабатываться для передачи этих сведений и этих идей. В 1848 году Таквими-векаи пытается в следующих выражениях объяснить своим читателям, что такое Французский институт: “Самой знаменитой французской академией является большое учебное заведение по разным наукам, соединяющее в себе пять академий. Первая занимается тонкостями разных языков; вторая — различными предметами обучения — рисованием, скульптурой, архитектурой, музыкой, поэзией, риторикой и прочими искусствами, которые называются изящными искусствами;.... четвертая — науками филологическими; пятая — науками политическими”. Начиная с 1865 года в оттоманских журналах можно найти не только точные понятия об Институте, но и частичные отчеты, написанные на варварском — с точки зрения ориентализма — турецком языке, испещренном французскими словами, которые мало-помалу входят в туземный язык. За пятьдесят лет, и особенно быстро за последние тридцать лет, оттоманский турецкий язык глубоко изменился. “Наш свод законов послужил образцом для законодательных попыток, изложенных в Дестуре. [Оттоманские уложения (кодекс).] Французские писатели-классики и особенно оба великие фрондера XVIII века — Вольтер и Руссо — изучались, переводились, сокращались (и часто искажались) в целом ряде книг и газет. Большой турецкий словарь Лехджэ-йи османийе, изданный в 1876 году Ахмед Вефик-пашой и составленный с патриотической точки зрения, так как в него включены лишь действительно турецкие слова и небольшое число арабских, персидских и иностранных слов, получивших в общежитии определенное значение, узаконил этот новый язык; он проложил новый путь оттоманской лексикографии, возбудив, правда, вначале некоторый шум”. [Barbier de Meynard, Dictionnaire turc-francais, 1881.]

Эти изменения в понятиях и языке были вызваны преимущественно прессой, литературой, нарождающимся театром, зачатками парламентарного режима и политических прений; народное образование сыграло в этом деле лишь очень незначительную роль. Все турецкие интеллигенты, подвизавшиеся на практическом или литературном поприще с 1850 года, были самоучками.

Народное образование.

Секуляризация народного образования в Турции была осуществлена в 1846 году. К этому времени относится организация Совета или Комиссии по народному образованию (Меджлиси-меарифи-умумийе), которая упоминается в старейшем ежегоднике (Сальнаме) Оттоманской империи, изданном в 1847 году. В 1857 году этот совет был преобразован в департамент министерства (Meapuфu-умумийе назарети).

До 1846 года преподавание, всецело сосредоточенное в руках улемов, оставалось тем, чем оно было во времена халифов. Существовало два рода школ: мектеб (начальные школы), которыми заведовали имамы кварталов, и медресе (семинарии и вместе богословские школы), состоявшие при больших мечетях и содержавшиеся за счет вакуфа (неотчуждаемых имуществ). Преподаватели медресе получали свои ученые степени в форме свидетельств, выдаваемых им их учителями. О программе преподавания, одинаковой для всех мусульманских обществ, дает точное понятие программа университета Эль-Азхар в Каире: 1) науки “от разума”: синтаксис, грамматика, риторика, стихосложение, логика, каноническое право, терминология предания; 2) науки “от откровения”: чтение и правильное произношение Корана, предание, экзегетика Корана, право, юриспруденция, наследственное право; 3) науки, совмещающие оба начала: догматика.

Гораздо большие препятствия встречала организация среднего образования в Турции. Оба принципа, на которых оно построено во Франции, — интернат и платность — противоречат духу и обычаям мусульман. [Один очень образованный и выдающийся турецкий мусульманин, Ф...-бей, писал нам по поводу проекта основания коллежа в той провинции, где он живет: “Под коллежем я понимаю не коллеж французского образца: система закрытых учебных заведений настолько несовместима с нашими привычками, что уже несколько раз ее применение у нас кончалось неудачей. А приходящие ученики работают не хуже... Наш народ так не привык к мысли, что за учение надо платить, что даже состоятельных трудно принудить к этому”.] Эти затруднения осложнялись дальностью расстояний и дурным состоянием путей сообщения. С другой стороны, земледельцам и мелкому люду было легче провести своих детей через школы при мечети, что освобождало их от военной службы и почти обеспечивало им заработок, чем готовить их в чиновники и хлопотать о принятии их в правительственные школы. Наконец, совершенно не существовало основного, необходимого условия — туземного учительского персонала. Рассадниками образования в Турции до 1870 года были самоучки, воспитанные на старинный лад и сумевшие впоследствии, интересуясь культурой Запада, приобрести о ней лишь отрывочные знания. Воспитанные в Европе молодые чиновники были слишком немногочисленны и слишком заняты службой, чтобы оказывать воздействие на умы молодежи. Люди, которые на молодежь влияли, каковы Шинаси-эфенди, Субхи-бей, Зия-бей, Тахсин-эфенди, Джевдет-паша, Кемаль-бей и другие, никогда не бывали в Европе или посетили ее уже в ту пору, когда их образ мыслей сложился до степени предубеждения.

Организовать систему воспитания, основанную на западных программах, было тем труднее, что весь отдел словесных наук, который во французских школах заключает в себе греческий и латинский языки, историю и классическое искусство, был представлен у турок арабским и персидским языками, мусульманской историей и литературой. Таким образом, турки волей-неволей должны были сохранить свою старую восточную систему образования, основанную на мусульманских литературных текстах, проникнутую духом ислама и его методом, и усваивать ее начала — то, что французы называют гуманитарным образованием (les humanites), прежде чем приступать к изучению западных наук. К тому же мусульманские правительства никогда не имели в виду устраивать университеты, которые распространяли бы западное образование. Их целью было подготовлять при помощи западных методов персонал для государственной службы; их понимание не шло дальше профессиональных, технических школ.

“Образование, стоящее в прямой зависимости от культа, подразделялось на две ветви: начальные школы, называемые сибиани-рушдийе, представляли собой две низшие ступени обучения. В первых обучали турецкой азбуке и чтению Корана по-арабски, во вторых — чтению и письму по-турецки, началам счета, а также истории и географии Оттоманской империи”. [Engelhardt, La Turquie et le Tanzimat.]

Так были организованы мекятиба-иптидаийе (“школы для начинающих”), мекятиби-сибианийе (“школы для мальчиков”) и начальные школы второй ступени, называемые мекятиби-рушдийе (“школы хорошего руководства”). В каждом селе или местечке, имеющем не менее шестисот домов, должна была находиться такого рода школа, где обучение было бесплатное. Здесь преподавали, кроме мусульманских языков — арабского, персидского и турецкого, — начатки истории, географии, точных наук и счетоводство.

Та же программа в несколько упрощенном виде применялась в женских школах, которые никогда не встречали в Турции серьезного противодействия. В школах рушдийе обучение продолжалось четыре года. В специальных рушдийе, которые являются низшими военными школами — рушдийейи-аскерийе, обучали еще и французскому языку.

Среднее образование было организовано лишь на бумаге. В теории каждый город, насчитывавший свыше тысячи домов, должен был иметь коллеж — идадийе (“подготовительную школу”), а главный город каждого вилайета — императорский лицей — шахане, или султанийе. В действительности среднее образование было представлено лишь школами, подготовлявшими к занятию должностей чиновников, к гражданской службе и к поступлению в казенные гражданские и военные училища. Высшее образование было преимущественно техническим. Сюда относятся прежде всего Морская школа, основанная в 1852 году и преобразованная в 1868 году, и Лесная школа, открытая в 1878 году под руководством двух французов — лесных инспекторов (Тасси и Итем), Телеграфная школа, основанная в 1861 году, Школа искусств и ремесел (420 учеников и 162 ученицы в 1874 году), Горная школа; Императорская школа, принимавшая учеников из начальных рушдийейи-аскерийе и из подготовительных идадийейи-харбийе, которые действительно давали среднее образование в Турции. К военным училищам примыкали Военно-медицинская школа (в 1873 году выпущено 33 ученика) и Инженерно-артиллерийская. Больше всех других содействовала образованию в Турции, несомненно, Императорская медицинская школа (мектеби-тыббийи-шахане), основанная в зачаточной форме в 1826 году.

На эту школу справедливо смотрят как на лучшее в Турции общественное учебное заведение, давшее до сих пор наилучшие результаты. Она распадается на два отделения: приготовительное (идадийе), которое может быть названо образцовым среднеучебным заведением, и собственно медицинское. Оба отделения вместе насчитывали в 1873 году 1189 учащихся, а именно 887 человек в первом и 302 во втором.

Итак, в этой школьной системе, составленной из кусочков и надставок, органами среднего образования являлись школы, приготовлявшие к поступлению в технические школы, и французский лицей, основанный в 1868 году в Галата-Сераи по инициативе Дюрюи. Несмотря на противодействие со стороны православного и католического духовенства, этот лицей, управляемый французом де Сальвом, насчитывал в 1869 году 622 ученика, из которых было 277 мусульман, 28 армян-католиков, 85 греков, 65 римских католиков, 29 евреев, 40 болгар, 7 протестантов. После 1870 года французский директор вышел в отставку. Его заменили греком, при управлении которого школа, уже сократившаяся после войны до 471 ученика, потеряла еще 109.

Книги.

Библиографические указания о книгах, вышедших на турецком языке с 1856 года, дают понятие о тех средствах, с помощью которых шло вперед умственное развитие мусульман, и о характере этой эволюции. [Отсутствие данных не позволяет составить эту библиографию за время с 1728 года (когда в Турции было введено книгопечатание) по 1856 год. С 1822 года, когда была основана Булакская типография в Египте, до 1843 года большая часть турецких книг привозилась из Египта, а с 1843 года, с момента основания в Константинополе газеты Джеридэ, до 1866 года турки напечатали ничтожное количество книг.] Из 317 сочинений, напечатанных в Константинополе с 1856 по 1869 год (с 1856 по 1860 год их насчитывается 117), лишь очень немногие отходят от старой средневековой рутины, богословской, схоластической и философской, и от стремления дать читателю литературное развлечение в прозе или стихах. Это очерки отечественной истории, сначала очень робкие (как История Оттоманской империи Хайрулла-эфенди), затем более смелые (как первые тома Истории Оттоманской империи Джевдет-паши). Первая книга, пригодная для изучения французского языка, появилась в 1857 году (она уже была раз напечатана в 1849 году, но в весьма небольшом количестве экземпляров): “Ключ к языку, рифмованный турецко-французский сборник слов для тех, кто желает без труда выучиться французскому языку, составленный Керкур-эфенди, профессором французской грамматики в императорской Медицинской школе, переводчиком бюро иностранных языков при военном министерстве и чиновником Кабинета переводчиков”.

Это первое руководство стоило еще 50 пиастров (12 франков). Немного позже появилась книга улема Шинаси [Шинаси-паша не был улемом. Он был писателем и публицистом. Одно время он состоял членом общества младотурок и был первым турецким просветителем. — Прим. ред.] Избранные отрывки (преимущественно из Расина, Ламартина, Лафонтена и Фенелона) в переводе с французского на турецкий язык. Именно по этой книге турки начали знакомиться с западноевропейской мыслью. С этого времени переводы с французского и английского языков быстро следуют друг за другом: сочинения Мольера в переводе Ахмеда Вефик-паши, отрывки из Руссо и Ламартина в переводе Кемаля, драмы Шекспира в народном издании, ценою по 10 пара (два су); потом начинают переводить случайно, все без разбора, от романов Вольтера до романов Ксавье де Монтепена.

Издание книг, предназначенных для обучения и для научной популяризации, шло тем же медленным и беспорядочным темпом; старейшее руководство по арифметике относится к 1857 году. В этом же году друг за другом появляются: Трактат об открытии Америки, Карта германских стран, Перевод руководств по телеграфному делу, затем план Смирны и руководство по космографии, далее первый атлас [После атласа султана Селима III, с предисловием Тасиф-эфенди.], “содержащий карту полушарий, рисунки некоторых замечательных местностей и карты пяти частей света”. Фатьма Алийа, говоря о турецких книгах, с помощью которых она без постороннего руководства положила начало своему европейскому образованию, называет их “собранием всякого хлама”.

Театр также не остался без влияния на это первое пробуждение восточной мысли. В 1858 году в театре Наум в Пере армянин Гекимьян впервые поставил пьесу на турецком языке Благодетельный брюзга, переделку из Гольдони. [Играли армянские актеры. Теперь существует и турецкая драматическая литература; ее авторы — османы, но актеры — армяне.] Правительство и духовенство неоднократно пытались заглушить зарождающуюся в Турции любовь к театру. В 1859 году представления в театре Наум были прерваны “за отсутствием поддержки со стороны высшей власти”, по выражению одной константинопольской газеты, на самом же деле — по требованию улемов.

“Молодая Турция”.

Новая турецкая литература выросла из повременной печати, и именно — оппозиционной. Те молодые люди (почти все изгнанники или добровольные эмигранты, жившие в это время во Франции), которые преобразовали турецкую литературу около 1867—1868 годов, все писали в гонимых и запрещаемых или же подпольных газетах, как Объединение (Иттихад), Свобода (Хуррийет); последняя выходила на турецком языке в Париже и в арабском переводе — в Каире. Во главе их следует поставить поэта, памфлетиста и полемиста Зия-бея, особенно же Кемаля, имевшего значительное влияние; его роман Назми, его патриотические сочинения по истории, написанные в духе Истории жирондистов Ламартина, именно — Канизса (венгерские войны 1604 года) и Султан Фатих (взятие Константинополя Мухаммедом II), его критические, эстетические и политико-философские опыты обновили турецкий язык.

Это умственное движение сосредоточивается в столице и в немногих провинциальных городах: Салониках, Смирне, Алеппо, Багдаде. В Турции в провинции не существует турецкой жизни. В Алеппо, в Багдаде провинциальная жизнь носит арабский, антитурецкий характер; в Албании, где она начинает зарождаться, в Эльбассане, в Берате она албанская. Умственное движение в Турции было в действительности до 1870 года и позже делом провинциалов, но оно проявлялось в Константинополе, и это не могло быть иначе.

Этому светскому движению соответствовало параллельное ему, но вытекавшее из другого источника религиозное движение. Современный ислам далеко не похож на идеальный (не реальный) ислам, будто бы существовавший, по представлению богословов, во времена первых четырех халифов. Под влиянием персидского учения суфизма магометанство с давних пор не переставало эволюционировать в сторону мистицизма. В теории, догматически, оно осталось неизменным; в действительности же оно превратилось как бы в покрывало, наброшенное на древние искаженные народные верования и на разнородные доктрины, сводящиеся к настоящему пантеизму. Два главных и наиболее влиятельных в Турции духовных ордена дервишей Бектати и Мевлеви представляют собой сообщества свободомыслящих пантеистов, “вольнодумцев в том двойном смысле (политическом и нравственном), который это слово имело в XVIII веке”, как сообщает один добросовестный наблюдатель.

Наши личные наблюдения позволяют добавить, что эти ордены одушевлены революционными стремлениями, доходящими до мыслей о социалистической республике. [Автор извращает факты. В действительности эти ордены как в XIX, так и в XX веке были очагами реакции, мистики и ничего общего с революционными элементами, да еще социалистического порядка, не имели. — Прим. ред.]

Расправляясь с янычарами, султан Махмуд подверг гонению и орден Бекташи, с которым они были тесно связаны; этим он приобрел расположение представителей официального богословия, или того, что можно называть церковью в мусульманстве, но оттолкнул от себя мистические и пантеистические секты, официально исповедующие правоверный ислам и действующие за последние пятьдесят лет как настоящие тайные общества. Бекташи исповедуют пантеистическую доктрину и догмат троицы, состоящей из Али, Магомета и Бекташа (у азиатских греков — св. Гараламбос), третьего воплощения мессии. Революционное течение, развившееся у младотурок благодаря общению с Европой, и то, которое возникло в недрах самого ислама (на почве ли мусульманского пуританства, носящего республиканский коллективистский характер, или на почве пантеистического и анархического мистицизма), некоторое время текли рядом; они сблизились около 1868 года, когда несколько младотурок вошли в сношения с бекташами и бабидами, о которых будет сказано ниже.

Турки совершенно серьезно думали, что стоит их правительству провозгласить на бумаге некоторое количество реформ на европейский лад, — и в их стране снова будет изобилие, в администрации водворится порядок, будет положен конец злокозненным намерениям держав и стремлениям к независимости подвластных империи христиан. Когда они увидели, что экономический кризис все усиливается, что иноземные державы не отказываются от своих враждебных замыслов и что реформы привели лишь к новым займам и к Крымской войне, они стали винить свое правительство. Образовалась оппозиционная партия против тех министров, которые проводили эти реформы, — Али-паши и Фуад-паши; одни ставили им в упрек непригодность, другие — недостаточность реформ, и все вообще обвиняли их в том, что они порвали с национальными традициями, что они — не патриоты. Несколько ловких людей по совету западных авантюристов решили, что они могут извлечь пользу из этого движения, выдавая себя на Западе за либералов и используя движение в своих интересах; западноевропейское общественное мнение считало их представителями наиболее передовой партии. Когда европейцам пришлось встретиться с настоящей Молодой Турцией, они были поражены, что им приходится иметь дело с турками, ярыми турками, ярыми националистами, ярыми антиевропейцами — потому что все они были националистами, — и тогда их стали обвинять в фанатизме.

Младотурок неотступно преследовала мысль, что Европа ненавидит их родину и думает лишь о том, как бы ее обмануть. Они искренно восхищались научным и литературным творчеством Европы; они, каждый на свой лад, сообразно своему темпераменту, искренно увлекались различными политическими системами, или, скорее, революциями, — Кромвелем, Руссо, Робеспьером, Ламартином, — но они никогда не думали перенести целиком политические учреждения Европы в свою страну, и те копии этих учреждений, которые их правительство будто бы вводило в Турции, встречали с их стороны постоянное противодействие.

Тем временем их воспитание мало-помалу подвигалось вперед — несистематично, но своеобразно. Уже в 1864 году оппозиция в Турции настолько усилилась, что правительство сочло необходимым изменить закон о печати произвольными распоряжениями, заимствованными из французского законодательства того времени (предварительное разрешение, обязательная подпись, правительственные сообщения, предостережения, приостановка, запрещение ввоза оппозиционных газет и пр.). Впервые в этой мусульманской стране, где двадцать лет тому назад не было ни газет, ни книг, где все эти зловредные вещи считались бида (“новшеством, осужденным религией”), мусульмане начинают требовать свободы печати. В то время как в столице у молодежи, увлеченной чтением западных книг, эта оппозиция стала обнаруживаться в европейских и либеральных формах, в провинции она проявлялась в совсем иной форме — чисто восточной. Мистические секты и заодно с ними, по всей вероятности, бекташи и, наверное, бабиды начинают проповедовать в Анатолии — а именно в Конии и в азиатском Скутари — религиозную реформу. С этого времени начинается ряд арабских восстаний среди сектантов — анзариев и друзов — в северной и южной Сирии, которые не раз требовали от турецких властей серьезного напряжения военных сил. Оппозиционная часть османской молодежи, сочетая в своих грезах европейский революционный романтизм с теми воспоминаниями о великих арабских движениях, которые она вынесла из своего классического мусульманского воспитания, создала эпопею турецкой революции, начатой арабами. Так, арабофильские симпатии побудили их вступить в сношения с египетским властелином Мустафой-Фазилем, ограниченным интриганом, сухим и эгоистичным, который в их предложениях усмотрел возможность выгодной аферы и придал делу характер спекуляции, рассчитанной на то, чтобы доставить ему инвеституру Египта. С помощью камарильи европейских интриганов он задумал выдать себя в Европе за главу либеральной партии на Востоке по европейскому образцу. Так образовалась первая Молодая Турция — партия по заказу, в которой все друг друга обманывали, начиная с настоящих младотурок, смотревших на Мустафу как на ничтожного человека и спекулянта. Это и была та партия, которая стала известна Западу.

Увлечение младотурок арабским прошлым побудило их ввести в замкнутый круг Османлылыка некоторое число сирийцев, людей более открытых, а главное — более гибких, чем истинные османы, всегда держащиеся с некоторой важностью. Впервые арабский и турецкий мир сближаются на почве мысли одновременно и национальной и либеральной. Пока князь Мустафа-Фазиль оказывал денежную поддержку европейским газетам и тешил младотурок проектами конституции, наиболее нетерпеливые и искренние члены партии составляли заговор в Константинополе; их план состоял в том, чтобы захватить в свои руки султана и заменить его другим членом императорской фамилии, пользуясь именем которого предполагалось ввести сначала конституционную монархию, а затем — республику. Арабы, на которых они рассчитывали, должны были выбрать себе установленным образом настоящего халифа — мусульманского папу, резиденцией которого должна была стать Мекка и который санкционировал бы Оттоманскую республику. Такова была их программа; по крайней мере в таком виде она была сообщена нам в 1868 году эмигрантами, членами партии, нашедшими убежище в Париже. Младотурки принадлежали к двум группам: первая — группа умеренных, конституционалистов, руководимая Зия-беем, вторая — группа революционеров, республиканцев, состоявшая из Мехмед-бея, османа из старой аристократической семьи, анатолийских турок Решид-бея и Нури-бея, албанского писателя Кемаля [Намык-Кемаль не албанский, а турецкий писатель-классик.—Прим. ред.], албанского улема Тахсина, улема Али-Суави, сирийца Анис эль-Виттара, одного армянина и др. Гвардейский бригадный генерал Хусейн-паша присоединился к эмигрантам вместе с одним полковником польского происхождения. Мустафа-Фазиль давал средства, на которые были основаны сначала Объединение (Иттихад), а затем Свобода (Хуррийет). В общем, партия не имела глубоких корней в стране.

Параллельно с пока еще зачаточной идеей о народности как племенном единстве, в Турции за последнее время зарождается идея ислама как начала, способного приспособляться к условиям расы, времени и среды. Уже с 1860 года можно найти в турецких изданиях следы рационалистического истолкования Корана; назовем относящуюся к этому году очень распространенную книжечку, — написанную, впрочем, с целью возвеличить ислам, — заглавие которой достаточно ясно указывает на ее рационалистический дух: это — Лекарство пророка, рассуждение о гигиенических заповедях, содержащихся в Коране. В это же время развилось учение о свободе исследования, заимствованное у мутазилитов — свободомыслящей секты, терпевшей гонения при Аббасидах.

II. Египет

Когда македонский турок Мехмед-Али задумал реорганизовать Египет, пользуясь европейскими методами, ему и в голову не пришло воспользоваться для этого настоящими туземцами, автохтонами, говорящими по-арабски, или пришлыми элементами, слившимися с ними. Он просто заменил правящий класс мамелюков другим правящим классом, составленным из турецких, албанских, курдских, армянских, греческих и сирийских переселенцев, к которым он присоединил черкесов и грузин, находившихся в рабстве у мамелюков. Египетские государи очень мало заботились о развитии духа общественности среди должностных лиц, т. е., по их пониманию, среди слуг, через посредство которых они управляли своими владениями; они хотели лишь привить им те же способности, какими обладают европейские чиновники, и обеспечить себе в будущем необходимые кадры; они хотели создать класс мусульман, послушный воле государя, способный управлять краем и эксплуатировать его. Учениками первой школы, основанной Мехмед-Али, были молодые рабы, отобранные у мамелюков, а в ее программу входили чтение Корана, письмо, турецкий язык и военные упражнения. Во вторую, которая была не чем иным, как подготовительной школой для поступления в военные училища, имели доступ лишь те дети — черкесы, грузины, турки, курды, албанцы, армяне и греки, — родители которых состояли на службе у паши. В нее безусловно не принимались дети египетского происхождения, и преподавание в ней велось на турецком языке.

В программу преподавания этой школы, по старому методу, входили Коран, письмо, грамматика и турецкая, персидская и арабская литературы; но с целью подготовить учеников к поступлению в военное училище к этим основным предметам присоединили элементарные курсы арифметики, геометрии, алгебры, рисования и изучение итальянского языка — того европейского языка, на котором говорило большинство инструкторов военного училища.

Чтобы завершить свою военную организацию, Мехмед-Али учредил Медицинскую школу. То предубеждение против арабов, которое османы питали в отношении военного дела, здесь не имело почвы — учащиеся этой школы все вербовались, т. е. набирались принудительно, из числа детей египетского происхождения и из числа студентов мусульманского университета — софт Эльазхарской мечети.

Когда интересы государства заставили великого пашу учредить министерство и совет народного просвещения, министр и большинство членов совета были назначены из людей, незадолго перед тем вернувшихся из Европы; остальные члены были французы. В этом совете не было ни одного араба: он состоял из шести французов, двух армян и трех турок. Усвоенная этим советом мысль об основании арабской державы в противовес турецкой была европейской теорией, завезенной из Европы и не слишком приятной Мехмед-Али. Но так как война с Турцией не позволяла вербовать служащих среди албанцев, османов, черкесов и прочих, то паша дал волю совету, который “получил разрешение вводить в школы египетский национальный элемент в большом количестве, а не только в виде исключения, как это делалось до тех пор...”. Естественным следствием допущения в большом числе — и даже в большинстве — детей египетского племени, говорящих по-арабски, был переход всего преподавания на арабский язык. Вследствие этой реформы пришлось за преподавателями для среднеучебных заведений обратиться к Эльазхарской мечети; влияние эльазхарского метода весьма осязательно чувствовалось еще много лет спустя.

Итак, возникшее в Египте образованное мусульманское общество представляло собой касту чиновников, по большей части иностранного происхождения; те туземцы, которые смешались с этой кастой, принадлежали к семьям, не имевшим влияния в стране, и тем самым, что они вступали в касту, они отделялись от своих семейств.

“Пока Мехмед-Али, вводя в Египте чужеземное образование, затрагивал лишь иностранцев, мамелюков или других, главная часть коренного населения и сам университет оставались довольно равнодушными к этим новшествам; но при первых же попытках распространить это светское образование на всю египетскую молодежь в населении обнаружилась резкая оппозиция против чужеземного образования. Тем не менее со временем между университетом и казенными школами установился modus vivendi, и с каждым днем близость между ними становилась теснее; этим сближением воспользовались мусульманские женщины”.

Борцом за женское образование в Египте был улем Рифат-бей, питомец и доктор Эльазхарского университета, состоявший в качестве имама (священника) при египетском посольстве в Париже и умерший в Каире в 1875 году. В книге, изданной в Каире (в 1292 году мусульманской эры), Рифат привел в пользу женского образования все богословские и канонические аргументы ислама, из хадис пророка, из сунны и из мусульманской агиографии. Правительство мало способствовало этому нововведению. Из всех проектов организации женского образования, составленных комитетом 1836 года, вице-король одобрил лишь один, именно проект учреждения школы повивальных бабок. “Этот опыт женского профессионального образования спустя несколько лет дал такие блестящие результаты, что было решено его продолжать; мысль, что молодая мусульманка может, не стыдясь, ходить в эту школу, чтобы научиться там знаниям, нужным для занятий этой профессией, в настоящее время не встречает никаких возражений”.

Каста европейски образованных мусульман, созданная, так сказать, усмотрением администрации, никогда не обнаруживала в Египте той склонности к спорам и тех революционных тенденций, которыми отличались в Оттоманской империи мусульмане-младотурки.

III. Аравия

Внутри Аравийского полуострова ислам с самого своего возникновения не подвергался никакому иностранному влиянию. Кратковременные вторжения турок и египтян не оставили следа в населении, которое сохранилось во всей своей чистоте. Арабы на полуострове, если не считать мусульманских догм и обрядов, вернулись к тому моральному и социальному состоянию, в котором они находились не после Магомета, а до Магомета. Единственной переменой, которой они подверглись за последнее столетие, было возвращение к безусловному пуританству, попытка восстановить общество в том виде, какой, по понятиям мусульман, оно представляло во времена “четырех блаженных товарищей” — Абу-Бекра, Омара, Османа и Али; это есть ваххабизм (ваххабизм). [Ваххабизм — название, которое турки и европейцы дали секте по имени ее основателя Ибн-Абд-эль-Ваххаба (“Слуга щедрого”). Ваххаб, щедрый — одно из девяноста девяти определений бога. Сами ваххабиты называют себя мyaxuддyн (“унитарии”) в отличие от прочих мусульман, которых они называют мушрикун (“дающие в спутники богу другое существо”, политеисты).]

Основатель этой секты Мухаммед ибн-Абд-эль-Ваххаб, родившийся в Дерайе, в Неджде, в 1691 году, умерший в 1787 году, отвергал авторитет четырех имамов, или канонистов (Абу-Ханифы, Ханбала, Шафи и Малика), признаваемый правоверными мусульманами, и проповедовал возврат к Корану и сунне, т. е. подражание Магомету и “четырем блаженным товарищам”, образцы которого сохранились в каноническом предании (хадис). Отвергая законодательство четырех имамов, реформатор тем более осуждал обрядности и суеверия, внесенные в ислам, паломничества (зиярет), за исключением паломничества в Мекку (хадж), призывание Магомета, почитание святых и ангелов, реликвии, молитвы во внеурочное время, молебствия, четки и все новшества (бида) по сравнению с той жизнью, какую рисует сунна. Несколько отрывков из одного рисалa, т. е. рассуждения Абд-эль-Ваххаба, дадут понятие о его богословской системе.

“Приобщить кого-нибудь Богу, т. е. распространить на кого бы то ни было почитание, которое мы обязаны воздавать лишь одному Богу, значит грубо исказить смысл этого почитания, пятная его идолопоклонством... Люди, которые в своих молитвах обращаются к кому бы то ни было, кроме Бога, с целью получить от него то, что может даровать один Бог, — например вымолить себе добро или предохранить себя от зла, — вносят в свою молитву языческую закваску... Это одинаково относится ко всем, кто кладет душу свою на служение посторонней Богу вещи (т. е. религиозным памятникам, часовням, гробницам святых), кто надеется на кого-нибудь другого, кроме Бога (государя, имама или халифа) [По хадису Омара II: “Покорность творению — мятеж против творца”.], кто тайно трепещет перед гневом иной силы, кроме божьей, кто призывает иную помощь, нежели помощь бога: все они — идолопоклонники”.

Республиканское пуританство Ибн-Абд-эль-Ваххаба нашло сочувствие в маленьких республиках Неджда и в семействе главного из их наследственных вождей, Мухаммеда ибн-Сауда (ум. в 1765 г.), женившегося на дочери Ибн-Абд-эль-Ваххаба. Образуя федерацию под главенством фамилии Сауд, пользовавшейся своего рода протекторатом в Риаде, ваххабиты никогда не признавали за своими вождями имамата, т. е. власти халифа, они сохранили республиканский образ правления, хотя выбирали своего представителя постоянно из одной и той же семьи. [Мухаммед ибн-Сауд, умер в 1765 году; Абд-эль-Ази , убит одним персом в 1803 году; Сауд ибн-Абд-эль-Азис, умер в 1814 году; Абдалла ибн-Сауд, казнен турками в 1818 году; Турки ибн-Сауд, убит в 1834 году; Фейзал (Файсал), умер в 1865 году; Абдалла, низвергнут Саудом и потом, в 1875 году, в свою очередь сверг Сауда, после того как он изъявил покорность Турции и принял от Мидхат-паши должность каймакама в Неджде; в 1872 году Сауд вернулся в Риад.]

Политическое и военное господство ваххабитов было непродолжительно. В 1803 году они овладели Мединой и Меккой, разрушив при этом часовни и гробницы святых и ожесточенно уничтожая все предметы культа. “В святом граде не осталось ни одного кумира”, — говорили они. В 1810 году Сауд ибн-Абд-эль-Азис разграбил храм при гробнице Магомета в Медине; его сподвижники, пуритане, разделили между собой жертвенные дары и церковную утварь. Следствием разграбления Медины было вмешательство турок и египтян. [См. т. IV.] В 1818 году Абдалла, взятый в плен Ибрагим-пашой, был отправлен в Константинополь, где султан приказал его обезглавить. С этих пор ваххабизм, оттесненный в немногие округа Неджда, перестал существовать как политическая сила и свелся в религиозном смысле к простому пуританству; но как секта он распространился, с одной стороны, в Индии, где, приняв новую форму, сделался силой, с которой приходилось считаться, с другой — в Ираке, Басоре, Багдаде, где преобразовался в либеральном смысле и клонился к слиянию с неомутазилизмом.

В Индии учеником и преемником проповедника “унитаризма” Сеид-Ахмеда, убитого сикхами в 1826 году, был Мухаммед-Измаил, формулировавший учение этой секты в книге, очень распространенной теперь (переведена на турецкий язык в 1881 году), Укрепление веры (Таквийет эль-Иман). [Таквийет дает следующую формулу: “Две вещи необходимы в религии: знать бога как бога, и пророка как пророка”. Два основных начала веры — догмат единобожия и покорность сунне. Два главных источника заблуждения — ширк (многобожие) и бида (новшество).] Последователи Мухаммеда-Измаила, изгнанные из Индии, где их преследовали и английские власти и мусульманская правоверная церковь, распространили пуританский унитаризм в Ягистане [Слово турецкого происхождения, означающее “независимая страна”.] среди суровых горцев северо-западной окраины, к республиканским привычкам которых это учение подходило как нельзя лучше. Исказившись под влиянием древних местных верований, пуританский унитаризм стал с 1863 года религией момандов, оракзайев, сватиев, афридиев, которые незадолго перед тем оказали непреодолимое сопротивление англо-индийскому нашествию.

В Ираке унитаризм нашел приверженцев в особенности среди городского населения, говорящего по-арабски и враждебного турецкому владычеству; как в религиозном, так и в политическом смысле слова унитаризм представляет собой протестантизм. На арабское население пустыни он не оказал никакого действия; религиозный индифферентизм этих племен номинально удерживает их в правоверии.

IV. Персия

В 1848 году умственное развитие народов Персии (Ирана) было много ниже того, которого население Турции достигло вследствие своего разнородного состава и своих длительных и частых сношений с Западом. Об умственном развитии народов Персии можно составить себе понятие по очерку, материалы для которого были собраны десять лет спустя одним французским офицером [Заметка о преподавании в Персии А. Никола, капитана артиллерии, присланного со специальной миссией в 1858—1861 годах (A. Nicolas, Note sur l'enseignement en Perse, J. A., juin, 1862).], в течение восемнадцати месяцев преподававшим в тегеранском “шахском” коллеже — единственном учебном заведении в Персии, где в то время, как и теперь, можно было получить европейское образование.

“Вне медресе можно найти некоторое, очень небольшое, число лиц, способных преподавать следующие предметы:

1. Естественную философию, т. е. устарелую физику, излагающую, что вода, земля, воздух и огонь — простые тела природы; что мир состоит из ряда концентрических сфер, в центре которых находится земля; что он ограничен твердой оболочкой, к которой прикреплены наподобие гвоздей светящиеся тела, звезды и т. д.

2. Медицину. Книги, трактующие о ней, написаны на персидском или на арабском языке.

3. Науку, трактующую о способах расстановки чисел для получения магических квадратов.

4. Ильми-рамль (науку о рисунках на песке). Это геомантия.

5. Ильми-джафар (гадание на буквах).

6. Счетоводство.

7. Арифметику по десятичной системе с арабскими цифрами и на арабском языке.

8. Геометрию Евклида. До прибытия французских преподавателей она была известна в Персии лишь на арабском языке.

9. Космографию по Птолемеевой системе (книги на персидском и на арабском языках).

10. Науку предсказания по звездам — астрологическую науку, пользующуюся у персов безусловным доверием”.

Можно, следовательно, считать, что причины религиозного и политического движения, взволновавшего Персию в 1848 году, совершенно не зависели от западных влияний. Инициаторами этого движения в стране, где господствовал неограниченный деспотизм, были иранцы или люди, считавшие себя иранцами; они вдохновлялись национальной литературой, древней арабской наукой и особой формой мусульманской религии — шиизмом. [Арабское слово шиа, из которого европейцы произвели шиит, означает “сектант”; теперь так называют, особенно в Персии, последователей Али — двоюродного брата и зятя Мухаммеда, четвертого калифа.]

В начале XIX века персидский араб, уроженец маленького городка Лехзи (на юго-западном берегу Персидского залива), образовал духовное общество; к концу своей жизни он собрал своих мюридов (учеников) в Кербеле, городе, вдвойне освященном мученичеством Хасана и Хусейна. Множество народа стекалось слушать его. Шейх Ахмед (так звали его) учил, “что бог наполняет собой весь мир, что последний от него исходит и что все Божии избранники, все имамы, все праведники — олицетворения свойств божества”. Значительная часть мюридов шейха Ахмеда происходила из Южной Персии и Ирака; именно в этих провинциях, переживших столько крупных религиозных и социальных движений, шейх нашел своих лучших наибов. После его смерти один из наиболее приближенных к нему мюридов, шейх Сеид Казем, был избран на его место пастырем зарождающейся кербельской церкви; среди учеников, приверженцев нового учителя, был один молодой человек с необыкновенной манерой держать себя, особенно действовавшей на воображение этого собрания экзальтированных мистиков: то был будущий Баб.

Арабское слово “баб” означает “дверь”. Мистическое имя, данное шиитами своему первому имаму Али, было “дверь знания, дверь истины”. Несомненно, что ни сам Али-Мухаммед — таково было настоящее имя Баба, — ни его первые ученики не называли его этим именем; в народе его сначала звали Меджзуб (“исступленный, озаренный”). Впрочем, о его учении и проповедях не известно ничего определенного. “В приписываемом ему коране мы находим мало его собственных мыслей. Главными составителями и редакторами этого корана были, без сомнения, двое учеников Баба [Mirza Каzет Beq, Bab et les Babis. Казем-бек имел в руках экземпляр корана Баба, написанный Сеид-Хусейном.], Сеид-Хасан и Сеид-Хусейн”. Баб, несомненно, никогда не отрекался от ислама. Он проповедовал учение, признаваемое многими мусульманами, состоящее в том, что жить следует не по букве закона, а согласно с духом его и предаваясь созерцанию. Он постоянно говорил о воздержании и молитве, целомудрии и милосердии. Бабизм был создан вокруг Баба и именем Баба его непосредственными учениками в те два или три года, когда Али-Мухаммед мог свободно проповедовать, т. е. между 1840 и 1844 годами. [По свидетельству Казем-бека, историка, располагавшего сведениями из первых рук, Али-Мухаммед родился в 1812 году. Другие его биографы указывают 1820 год.] Уже в период гонений и арестов, между 1844 и 1848 годами, второе поколение учеников, в большинстве никогда не видевшее Али-Мухаммеда, создало, по рассказам нескольких его непосредственных учеников, легенду о Бабе и религию бабизма.

Деятельность самого Баба была весьма непродолжительна. В 1840 году он вернулся из Кербелы на свою родину, в Шираз. Темой его проповеди было исправление нравов: “Себялюбивые страсти одержали верх над божьим словом”. В 1841 году он исчез; говорили, что он ушел в Мекку. Во время его отсутствия его первые ученики начали возвещать “наступление блаженных времен, наступление видимого царствования Сахиб-аз-зaмана. [“Господин времени” — Махди, или Мессия.] В 1844 году Баб снова появился, говоря, что он вернулся из Мекки; его арестовали в Бендер-Бушире и увезли в Шираз, где он был подвергнут допросу улемами. Благодаря шейхитам (приверженцам учения шейха Ахмеда) он был оправдан и мог покинуть Шираз. В это самое время сообщества анархистского характера, образовав нечто вроде каморры, под названием Лути, терроризировали Испагань; именно в Испагани Баб обратился за приютом к официальному настоятелю соборной мечети; у него и оставался он в добровольном затворничестве до мая 1847 года, когда этот настоятель умер. Тут Баб опять исчезает и появляется затем в Тавризе в апреле 1848 года. В это время он уже находился под влиянием двух молодых людей, братьев Сеид-Хусейна и Сеид-Хасана, которые и не разлучаются с ним до его смерти.

Другой ученик Баба, мулла Юсуф из Ардебиля, проповедовал новое учение в Азербайджане, в Казвине. Одна молодая девушка-туземка уверовала и стала апостолом бабизма; в народе ее звали Куррет эль-Айн (“свет очей”) и Зеррин Тадж (“золотой венец”); между учениками имя ее всегда было и осталось Тахирэ (“чистая, непорочная”). Красота Тахирэ, ее несомненный талант (стихи ее признаются теперь классическими в Персии), ее смелость увлекали колеблющихся. “Она показывалась всюду без чадры, проповедуя любовь к Бабу и его учение, и в короткое время организовала многолюдную общину”.

В Испагани бабидов обвиняли в сообщничестве с анархистами, луты, в Тавризе их подозревали в антинациональных действиях. Всюду их считали зачинщиками всех народных волнений против туйуля (сумм, полагающихся должностным лицам с городов, местечек и селений), против продажи судейских мест, против вымогательства духовенства; нет сомнения, что бабиды целиком отвергали предание учителей и отцов ислама, признавая Коран только символом грядущих истин. Духовенство распространяло слух, что бабиды проповедуют общность жен; — шейхиты в страхе отступились от секты, которая вышла из их среды. В июне или июле 1848 года один из священнослужителей в Казвине проклял Тахирэ; в ту же ночь, в час утренней молитвы, он был заколот у входа в мечеть тремя бабидами. Народ поднялся против новаторов; убийцы были арестованы, их судили коротким судом и казнили. Тахирэ покинула Казвин с горстью приверженцев. Один из двух политических вождей партии, Хаджи-Мухаммед-Али, соединился с Тахирэ в местечке Бедешт, близ Бастама. Началась бабистская революция (август 1848 г.). В сентябре умер персидский шах; его преемнику, Наср-эд-Дину, было всего шестнадцать лет; вождь бабидов, революционер мулла Хусейн, решил, что наступил благоприятный момент; он стал во главе движения, написал Хаджи-Мухаммеду и Тахирэ, чтобы они соединились с ним в Барфуруше, в Мазандеране, где сам он смело расположился, терроризируя весь город с помощью той кучки приверженцев, которой он располагал здесь. Тахирэ не последовала за товарищами; в сопровождении нескольких верных людей она продолжала проповедовать, переходя из селения в селение.

Восстание муллы Хусейна и Хаджи-Али и ропот улемов побудили новое правительство молодого шаха, руководимое его везиром и духовенством и подстрекаемое землевладельцами Мазандерана, прибегнуть к репрессиям.

Баб со своими двумя учениками, Сеид-Хусейном и Сеид-Хасаном, был привезен из крепости Чегрик, где они втроем содержались. “Оба брата вместе с Бабом были заключены в темницу, где уже несколько дней находились два его приверженца. Впятером они вышли из нее, чтобы идти на смерть; но только двое были казнены, потому что оба брата и один из сторонников Баба отреклись от своего учителя”.

Баб, все время молчавший, только кротко сказал председателю духовного суда: “Итак, ты осуждаешь меня на смерть?”

В Персии расстреливают в спину; ага Мухаммед-Али и Баб пожелали встретить смерть лицом к лицу. По странной случайности пули попали лишь в веревки, которыми Баб был привязан; они порвались, и он почувствовал себя свободным. Говорят, что Баб бросился к народу, желая внушить ему мысль о чуде. Может быть, ему бы это и удалось, если бы солдаты были мусульмане; но христианские сарбазы (солдаты) поспешили показать народу веревки, перебитые пулями, и вторично привязали Баба. Ага Мухаммед-Али был расстрелян первым, а после него Баб (19 июля 1849 г.).

В Азербайджане, Ираке и особенно Мазандеране бабиды, поднявшиеся по призыву Тахирэ и муллы Хусейна, оказали серьезное сопротивление. Вооруженная борьба продолжалась с декабря 1848 года по конец августа 1849 года; семьсот бабидов, укрепившись у гробницы шейха Таберзи (близ Сари в Мазандеране), в течение шести месяцев давали отпор более или менее регулярным войскам, которые превосходили их численностью в двадцать раз и которых осажденные четыре раза разбивали во время вылазок. Стойкость бабидов сломил только голод; персидские генералы предложили им капитуляцию, на которую они и согласились, но ее условия были нарушены. Жестокая расправа была произведена в остальной Персии. Тахирэ, арестованная в Азербайджане, три года пробыла в тюрьме. Когда в 1852 году вспыхнуло новое восстание бабидов [Дальнейшие попытки бабидов к восстанию были подавлены в 1878, 1888 и 1889 годах.], Тахирэ задушили в тюрьме. Резня 1852 года была еще более ужасна, чем в 1849 году. В это время мирза Яхья, которого партия признала преемником Баба, бежал в Багдад, на турецкую территорию; в 1853 году к нему присоединился, выйдя из тюрьмы, другой вождь бабидов, мирза Хусейн-Беха-Алла. [До сих пор основным источником для изучения бабизма остается то, что рассказывает мирза Казем-бек в своем сочинении о Бабе и бабизме, давно уже переведенном на главные европейские языки. По слухам, проникшим в английскую ученую печать, персидское правительство в конце девяностых годов XIX века сожгло имевшиеся в архиве документы о бабизме. — Прим. ред.] В 1864 году персидское правительство, обеспокоенное бабистской пропагандой в Багдаде, т. е. близ самой границы Персии, обратилось с представлениями к турецкому правительству; вожди бабидов были интернированы в Константинополе, где они вступили в сношения с нарождающейся младотурецкой партией; правительство рассеяло группу эмигрантов и водворило Беху в Сен-Жан-д'Акре, а Яхью — в Фамагусте, губернатором которого был не кто иной, как Зия, один из лучших писателей и один из основателей младотурецкой партии. Под влиянием Яхьи и вследствие его сношений с Зия-пашой, а позже — с Мехмед-беем, активная фракция бабидов, скрывавшихся в Турции, мало-помалу утратила свой религиозный характер и слилась в качестве социалистической и революционной партии с наиболее передовыми группами Молодой Турции. Мистическая и богословская партия — партия Беха — развилась в религиозную секту с либеральными тенденциями. Бабиды секты Беха возводят веротерпимость в религиозный догмат; предписывают правоверным прощение обид и правило: “поступай с другим так, как ты хотел бы, чтобы он поступал с тобой”; признают ненужными две молитвы из пяти, паломничество в Мекку и т. д. Впрочем, как и все бабиды, они не признают ритуальной нечистоты (в еде и одежде) и провозглашают равенство женщин. Эта секта ведет активную пропаганду в Азиатской Турции, особенно в Ираке, в южной Персии и в Индии.

ГЛАВА V. АЛЖИР И ФРАНЦУЗСКИЕ КОЛОНИИ. 1848—1870

I. Алжир

Алжир в 1848 году.

В 1848 году кончились большие войны в Африке. Могущественные вожди, олицетворявшие собой сопротивление, Абд-эль-Кадер и Бу-Маца, сошли со сцены; Ахмед-бей, давно уже обреченный на бессилие, вскоре изъявил покорность. Города побережья превращаются во французские города, и вокруг них возникают в виде предместий европейские поселки. Внутри страны Константина, Сетиф, Омаль, Медея, Орлеансвиль, Маскара, Сидибелл-Абес и Тлемсен составляют как бы цепь кордонов с востока на запад и держат в узде оседлое население Телля. Дальше линия старых крепостей Абд-эль-Кадера — Бискра, Бохар, Сайда, Себду — господствует над плоскогорьями. Чтобы завершить завоевание страны, остается лишь подчинить горные гнезда Кабилии, смирить кочевников, заняв главные оазисы и распространив французское владычество (или влияние) на северную Сахару. Теперь возникает вопрос об использовании этой обширной территории; богатства ее одни преувеличивают, другие считают ничтожными. С этого момента на первый план выступают вопросы организации края, его народонаселения и колонизации.

Поселенцы 1848 года.

Конституция 1848 года объявила Алжир неотъемлемой частью французской территории и признала за ним право на представительство в национальных собраниях. Правительство решило воспользоваться Алжиром для разрешения социального вопроса, трагически обостренного событиями июньских дней. Одно время думали направить в Алжир в качестве колонистов арестованных инсургентов. Анфантен предлагал нарезать для них участки земли по сто пятьдесят гектаров, с тем чтобы по истечении десяти лет половина участка была отдана в собственность обработавшему его колонисту, а другая половина — камесам (туземцам-арендаторам, которые принимали участие в обработке участка). Этот проект был принят с изменениями, совершенно исказившими его.

Все дело свелось к тому, что набрали некоторое количество парижских рабочих, оставшихся без работы вследствие закрытия национальных мастерских и продолжавшегося промышленного кризиса. Их отъезд был обставлен с некоторой театральной торжественностью. Эмигранты были размещены со своими семьями на плотах, которые поплыли вверх по Сене и Ионне, через Бургундский канал достигли Соны, затем спустились до устья Роны, откуда на буксире были приведены в Марсель. Отсюда на казенных судах эмигранты были доставлены в Алжир. По прибытии каждый из них получил участок примерно в десять гектаров с готовым домом, рабочий инвентарь и семена. До первого урожая им выдавали рационами продовольствие и предоставляли в пользование рабочий скот. Вся эта затея, на которую Учредительное собрание ассигновало 60 миллионов франков, была заранее обречена на верную неудачу. Участки были слишком малы, состав колонистов неудовлетворителен. Не говоря уже о том, что промышленным рабочим было нелегко сразу превратиться в земледельцев, многие из них возлагали на государство заботу о своем пропитании и требовали как законного права, чтобы временное вспомоществование, которое они получали на первых порах, выдавалось им и впредь. Следственная комиссия 1849 года, докладчиком которой был Луи Рейбо, не только не скрыла, но даже преувеличила ничтожность результатов колонизации. Тем не менее основанные тут деревни, числом сорок две, уцелели, а дурные элементы парижской эмиграции отсеялись сами собой. [“Отсеивание” заключалось в быстром вымирании парижских рабочих, переселенных в раскаленные степи. — Прим. ред.] Остальные пустили корни и сделались родоначальниками настоящих колонистов. Несмотря на все ошибки, повредившие успеху этого крупного предприятия, оно оказалось не бесплодным.

Осада Заачи.

Восстание в Зааче было вызвано чисто местными причинами: исконной буйностью берберских племен, злополучным видоизменением пальмового налога и, может быть, преувеличенными благодаря дальности расстояния слухами, которые представляли революцию 1848 года катастрофой, в корне подкосившей могущество Франции. Заача — оазис группы Зибан, в семи милях к северо-западу от Бискры. Некто Бу-Циан, бывший раньше водоносом в Алжире, потом ставший шейхом Абд-эль-Кадера и сверх того марабу, сделал Заачу центром агитации, вскоре охватившей весь край. Лейтенант Серока из арабского бюро в Бискре арестовал главного коновода с целью положить конец брожению, но обитатели Заачи взбунтовались и освободили Бу-Циана. Полковник Карбучья хотел их проучить, но был отбит с уроном (июль 1849 г.). Осенью генерал Эрбильон, командовавший тогда в Восточной провинции, подступил к Зааче с 4000 человек. Скрытая в глубине пальмовых рощ, окруженная лабиринтом садов, оград и оросительных каналов, Заача была защищена рвом в семь метров шириной и высокой зубчатой стеной. Жители, хорошо вооруженные и сильно возбужденные, оказали энергичное сопротивление, о которое разбились 20 октября две атаки. Пришлось начать правильную осаду и призвать подкрепления из Омаля и Сетифа.

Осажденные, приведенные в отчаяние уничтожением пальм, делали бешеные вылазки; соседние оазисы волновались, готовясь поддержать их; кочевники грозили французам с тыла. Между тем апроши были срыты, бреши признаны годными для прохода. 24 ноября была отбита последняя вылазка, а 26-го в 7 часов утра три колонны пошли на приступ. Полковник Канробер вел первую колонну. В одно мгновение все четыре офицера и двенадцать (из шестнадцати) солдат отборного взвода, шедшие с полковником впереди, были выведены из строя. Канробер остался невредимым и продолжал руководить штурмом. После того как французы ворвались в город, началась схватка на улицах. Каждый дом представлял собой крепость. Бу-Циан со ста пятьюдесятью верными людьми засел в одном из самых крепких домов. Убийственная ружейная стрельба не позволяла идти на приступ; была выдвинута пушка, но осажденные перестреляли артиллеристов. Вдруг взорвалась мина, выворотившая часть стены; все осажденные были убиты; окровавленная голова марабу покатилась к ногам Канробера. Победители не пощадили ни одного из защитников Заачи. Город был сравнен с землей, оазис уничтожен. [Были перебиты даже женщины с грудными детьми. Надо заметить при этом, что Канробер считался гуманнейшим из всех действовавших в Алжире французских генералов. Можно по этому судить, каковы были не столь мягкосердные, как он, другие покорители Алжира — Пелисье, Сент-Арно, Бюжо. Эти зверства продолжались в течение всего царствования Наполеона III и несколько даже обострились в начале Третьей республики, в годы завоевания Туниса. — Прим. ред.] Но взятие этого городка в пустыне обошлось французам в полторы тысячи человек убитыми и ранеными, не говоря об опустошениях, которые произвела в их рядах холера. На обратном пути Канробер прошел через восставший Орес; взятие и сожжение Нары в долине уэда Абди положили конец всякому сопротивлению.

Движения, вспыхнувшие в обеих Кабилиях, вызвали посылку туда с 1849 по 1851 год нескольких карательных экспедиций, из которых главная экспедиция в Малую Кабилию, между Филиппвилем, Джиджели и Милой, доставила Сент-Арно чин дивизионного генерала.

Правление Рандона.

Кавеньяк, сменивший герцога Омальского, и Шангарнье, занявший в апреле 1848 года место Кавеньяка, недолго оставались губернаторами Алжира. Генерал Шарон занимал этот пост два года (сентябрь 1848 г. — октябрь 1850 г.), генерал Отпуль — четырнадцать месяцев (октябрь 1850 г. — декабрь 1851 г.). Затем в Алжир был прислан генерал Рандон, который перед государственным переворотом должен был уступить портфель военного министра Сент-Арно. Рандон вступил в должность 1 января 1852 года и занимал ее до июня 1858 года — больше, чем кто-либо из предшествовавших ему губернаторов и чем большинство его преемников. Ко времени его правления относится покорение Сахары и окончательное завоевание Великой Кабилии.

Распространение французского владычества в Сахаре.

В Сахаре появился шериф Мухаммед-бен-Абдалла, которого французы пытались в свое время использовать против Абд-эль-Кадера. Шериф только что вернулся из паломничества в Мекку и проповедовал священную войну. Турки, еще не оставившие надежду вернуть себе Алжир, помогли ему пробраться через Триполи и Гадамес. Мухаммед-бен-Абдалла утвердился в Варгле и сумел увлечь за собой почти всех юго-восточных кочевников. В 1852 году его сторонники подняли Лагаут, куда поспешил и он сам. Тогда французы двинули три колонны: Юсуф наступал на Лагаут, Пелисье двинулся на юг, в Оран, Мак-Магон прикрывал область Бискры. Юсуф отбросил шерифа в Лагаут, но, встретив сопротивление, обещавшее быть столь же упорным, как оборона Заачи, он остановился в ожидании спешившего к нему на помощь Пелисье. Они соединились 2 декабря, 3-го началась атака, утром 4-го артиллерия пробила брешь, через которую устремились войска Пелисье, тогда как в другом месте отряд Юсуфа взбирался на стену. Борьба на улицах была почти так же кровопролитна, как в Зааче. Лагаут, окончательно занятый теперь французами, мало-помалу снова заселился и сделался французским передовым постом в Алжире.

Мухаммеду-бен-Абдалле с несколькими всадниками удалось бежать. Новый союзник французов Си-Хамза, вождь улэд-сиди-шейхов, следовал за ними по пятам в Варглу, которую и отнял у них. После битвы при Меггарине и потери Тугурта шериф бежал в тунисский Джерид, затем к туарегам в окрестности Инзала. В 1861 году вдруг стало известным, что он вернулся в Варглу. Сын Си-Хамзы, Си-бу-Бекр, почти тотчас выбил шерифа отсюда, погнался за ним через пустыню и вернулся, ведя его пленником. Тем временем французские войска вступили в Тугурт и Эль-Уэд. В 1856 году по почину генерала Дево началось рытье артезианских колодцев в Уэд-Рире, возродивших впоследствии всю эту группу оазисов. Через Уэд-Рир и Уэд-Суф французы распространили свое влияние до границ Триполи. По ту сторону Лагаута и юго-западных французских постов улэд-сиди-шейхи при поддержке французов образовали большой пограничный округ в Сахаре, прикрывавший с юга провинции Алжир и Оран.

Завоевание Кабилии.

Укрепившись в своих суровых и недоступных горах, кабилы в течение веков оставались обособленным народом. Римская ассимиляция их не коснулась, Во время арабского нашествия они были обращены в мусульманство, но сохранили свое берберское наречие, свои кануны, т. е. местные обычаи, свою организацию, столь непохожую на организацию арабского общества. Они никогда не подчинялись турецкому владычеству. После 1830 года они часто вступали в бой с французскими гарнизонами Бужии, Джиджели и Колло, но всегда избегали серьезно связывать себя с Абд-эль-Кадером, властолюбивые замашки которого возбуждали в них недоверие. Бюжо хотел покорить их, но успел добиться от них только внешнего подчинения, которое они едва терпели. Все агитаторы, проникавшие к ним, — Бу-Барла, Си-Джуди, Ву-Сиф — встречали со стороны кабилов готовность следовать за ними.

С 1848 по 1857 год приходилось почти ежегодно посылать войско в Кабилию. Ни экспедиция на Бабор в 1853 году, ни экспедиция на Верхний Себау в 1854 году не дали окончательных результатов. Кабилы просили амана (пощады), уплачивали военную контрибуцию и затем снова поднимали восстание. Рандон ходатайствовал о том, чтобы ему были даны средства и разрешение положить этому конец. Его влияние все росло, в 1856 году он стал маршалом. Наконец в 1857 году он получил возможность осуществить свой план. Было мобилизовано войско в 35000 человек. В то время как обсервационные отряды, размещенные в Дра-эль-Мицан, у бени-мансуров, у бени-абессов и в ущелье Шеллата, со всех сторон оцепили крепость Джурджура, три дивизии с конницей и горной артиллерией подступили к ней спереди через Тици-Уцу. Племя бени-иратен, первым подвергшееся нападению, упорно сопротивлялось, но после двухдневной борьбы должно было сдаться. Дивизия Мак-Магона в кровавом бою 24 июня отняла у бени-менгиллетов укрепленное селение Ишериден. Поражение последних обрекло на неудачу и бени-иенни и иллильтенов. Бои при Аит-Гассене и Таурирт-Мимуне и взятие в плен пророчицы Лейла-Фатьмы были последними эпизодами этой трудной двухмесячной кампании. Все племена уплатили военную контрибуцию и выдали заложников. На плоскогорье Сук-эль-Арба, в земле бени-иратенов, в сердце Великой Кабилии, был воздвигнут форт Наполеон (теперь Национальный Форт); среди гор были проложены военные дороги. Кабилы сохранили свои особые учреждения и общинное самоуправление, но они были усмирены. Потребовалось великое потрясение 1871 года, чтобы вызвать среди них новое восстание.

Колонизация.

Маршал Рандон, хотя и солдат до мозга костей, не весь отдавался военным заботам. Он деятельно развивал колонизацию. Было испробовано несколько систем: продажа земельных участков, основание больших землевладельческих компаний. В 1853 году Женевская компания получила двадцать тысяч гектаров с обязательством построить деревни и населить их колонистами. В это же время изменена была система единоличных концессий: участок предоставлялся колонисту уже не во временное пользование, а непосредственно в собственность, причем оговаривались те случаи, когда он это право терял; таким образом, колонист получал возможность передавать свои права и обязанности другому лицу, а также добывать нужные средства, закладывая свою землю. По этой системе было основано восемьдесят пять новых поселений. Местная власть старалась улучшать гавани, вводить новые культуры, принимала меры к охране лесов. Многое здесь было сделано наугад и оказалось ошибочным. Но все-таки Алжир развивался. Закон 22 июня 1851 года, разрешавший беспошлинный ввоз в метрополию почти всех алжирских продуктов, которые до сих пор рассматривались как иностранные товары, дал могучий толчок развитию этой колонии. За один год вывоз удвоился. В 1857 году по почину маршала Вальяна был издан указ о прокладке в Алжире сети железных дорог; работы начались в 1860 году. В это время оборот внешней торговли составлял уже 157 миллионов франков. В 1861 году количество европейцев в Алжире превышало двести тысяч человек.

Наличие европейского народонаселения завершило упрочение здесь французского владычества, но оно же значительно усложнило вопрос о политическом устройстве края, который был гораздо проще, пока имели дело только с туземцами. Правительство могло оставить туземцам не только их обычаи и законы, но и весь феодальный и патриархальный строй, господствовавший здесь до завоевания, подчинив его французскому военному начальству. Но для европейцев надо было создать и гражданские суды и гражданскую администрацию. С 1848 года города и колонизированные места составляли в каждой провинции особый департамент. Но гражданские и военные округа часто соприкасались, вклинивались один в другой, перепутывались друг с другом. Генералы и префекты, суды, прокуратура и арабские бюро не без труда могли различать и соблюдать границы принадлежавших им прав и компетенции. Однако безусловный перевес долго оставался на стороне военной власти. Конституция 1852 года уничтожила алжирское представительство; генеральные советы, учрежденные на бумаге в 1848 году, никогда не функционировали, а муниципальные, возникшие в это же время, с 1864 года назначались исполнительной властью. Генерал-губернатор, одновременно начальник колонии и армии, управлял первой и командовал второй вполне самовластно, если не считать далекого контроля военного министра и императора.

Алжирское министерство.

В 1858 году было признано своевременным, ввиду того что страна казалась окончательно замиренной, перейти в виде пробы к другому режиму и направить все усилия на экономическое развитие Алжира. Декретом 24 июня учреждено было “министерство по делам Алжира и колоний”, во главе которого стал принц Наполеон. Маршал Рандон тотчас подал в отставку. Пост алжирского генерал-губернатора был уничтожен; в Алжире оставили только главнокомандующего сухопутных и морских сил. Полномочия префектов были расширены, и в каждой из трех провинций учрежден генеральный совет, члены которого назначались императором. Хотели “править из центра, а управлять на местах”. Но при тогдашних средствах сообщения от Алжира до Парижа было очень далеко. Министр и его сотрудники плохо знали страну; их преобразовательный пыл сказывался опрометчивыми, а подчас и пагубными мероприятиями, вызывавшими бурные жалобы и протесты. Принцу Наполеону все это скоро надоело, и он в марте 1859 года оставил свой пост. Его преемник Шаслу-Лоба, искусный администратор, ознаменовал свое недолгое правление полезными нововведениями: на Алжир была распространена привилегия, а следовательно, и операции Земельного банка; была преобразована почта; использование государственных земель было организовано на началах продажи вместо бесплатных концессий. Но антагонизм между гражданской и военной властями все обострялся: на каждом шагу возникали конфликты, которые часто министр был не в силах разрешить. Под влиянием усиленного давления Наполеон III решился посетить Алжир. 17 сентября 1860 года он высадился в Алжире, а 19-го созвал на совещание министра по алжирским делам, главнокомандующего сухопутных и морских сил, всех трех дивизионных генералов и всех трех префектов. Император молча присутствовал при обсуждении дел, затем закрыл заседание и в тот же день отплыл обратно. Он принял известное решение: спустя два месяца императорский указ упразднил министерство по делам Алжира и колоний и восстановил генерал-губернаторство. Однако организация, существовавшая до 1858 года, не была вполне восстановлена. Рядом с губернатором, почти на одном уровне с ним, были поставлены военный вице-губернатор, сосредоточивший в своих руках туземные дела, и директор гражданских учреждений, а рядом с совещательной коллегией, куда входили начальники всех управлений, стал высший правительственный совет, в который вошли делегаты от генеральных советов. Новый губернатор Пелисье заявил, что “алжирское правительство преследует исключительно цели гражданского порядка” и что “под его руководством оно не уклонится от этого пути”. Но после его смерти, в 1864 году, должность директора гражданских учреждений была уничтожена; вице-губернатор, на обязанности которого лежало заменять генерал-губернатора во время его отсутствия, мог по полномочию исполнять даже его гражданские функции; дивизионные генералы снова получили титул командующих провинций и право контроля над всеми отраслями управления, не исключая и префектур. На этот раз военная власть была восстановлена в полном объеме.

“Арабское государство”.

Сторонники гражданского режима ссылались на нужды колонизации, их противники выставляли себя защитниками туземцев. Если было одинаково трудно подчинить обе части населения одному общему режиму и создать для каждой из них особую администрацию, то задача становилась несравненно более сложной, когда приходилось регулировать их взаимные отношения, примирять интересы, потребности и права новых поселенцев и прежних хозяев. Для колонизации нужна была земля. Сначала правительство располагало землями бейлика, т.е. турецкого правительства, и габбу, т. е. неотчуждаемыми вотчинами, конфискованными Францией. Но этот земельный фонд очень быстро истощился. Восстановить же его можно было, только затронув земельную собственность туземцев. Между тем закон 16 июня 1851 года объявил собственность неприкосновенной — “без различия между французскими и иными владельцами”. Но существовало ли в действительности право собственности в мусульманской стране? Не сказано ли в Коране, что “вся земля принадлежит богу и его земному наместнику — султану”? Разве племенам не принадлежало только право пользования этими обширными пространствами земли, которыми они владели коллективно, без права передачи и отчуждения, и из которых они эксплуатировали лишь ничтожную часть? И не являлось ли это право всюду, где туземное население не пользовалось им, выморочным? Поэтому не законно ли оставить туземцам лишь ту землю, которую они в состоянии использовать, а остальную, бесплодную в их руках, отнять у них и передать людям, которые смогут извлечь из нее пользу? Да и тот небольшой ущерб, который они потерпели бы, легко было бы возместить, заменив их право пользования оставленной им землей полным и вечным правом собственности.

Исходя из этих соображений, правительство предприняло в разных местах разведки, за которыми следовал как бы дележ между государством и местным племенем. [Тут все это вопиющее дело систематического отнятия у арабского населения их лучшей земли изображается в таком благообразном виде, что читатель может не понять, в чем дело. А вся суть заключалась в том, что французская военщина во главе с генералом Пелисье просто решила отнять у арабов около трех четвертей их земли и превратить прежних собственников в арендаторов и батраков. Наполеон III, правда, в конце концов побоялся доводить арабов до полного отчаяния и до восстания, очень невыгодного ввиду Крымской войны и союза с турками, — и ограбление арабов пошло несколько более замедленным темпом. — Прим. ред.] Эта система была названа распределением (cantonnement). Несмотря на все принятые меры предосторожности, туземцы чувствовали себя обиженными. Они не знали, принадлежит ли им только право пользования или они являются собственниками, но они ясно видели, что у них отнимают часть их земли. Даже и те, кого не задела эта операция, считали себя в опасности. Эту тревогу отметили арабские бюро, непосредственно соприкасавшиеся с племенами. Эти арабские бюро стали представлять в африканской армии своего рода корпорацию, с которой высшее начальство принуждено было считаться. А когда зашла речь о распространении системы распределения (cantonnement) на весь Алжир, они разразились бурными протестами.

Потерпев поражение в Алжире, арабские бюро выиграли дело в Париже. Проект указа, выработанный алжирским правительством и уже внесенный в государственный совет, был взят назад. Император обратился к маршалу Пелисье с письмом-манифестом, где заявлял об упразднении системы распределения. Сенатское решение 1863 года признало алжирские племена “собственниками территорий, раз они пользуются последними искони и непрерывно, безразлично на каких основаниях”. “Алжир, — сказал император, — не колония в собственном смысле, а арабское государство”. После своей второй поездки туда, в 1865 году, Наполеон III пытался уменьшить значение этих знаменательных слов: “Эта страна, — писал он губернатору Мак-Магону, — одновременно арабское государство, европейская колония и французский лагерь”. Пришлось опровергать распространившийся слух о полной ликвидации колонизационного дела. Тем не менее “арабское государство” осталось лозунгом новой политики. Постановлением Сената в 1863 году предписано было размежевать территорию племен, распределить эту территорию между отдельными дуарами и, наконец, утвердить права частной собственности за членами дуаров “всюду, где эта мера будет признана осуществимой и уместной”. Первые два предписания были исполнены, третьего же нигде даже и не пробовали осуществить. И так как согласно упомянутому сейчас постановлению Сената “личная собственность члена дуара не может быть отчуждена ранее, чем она будет формально установлена путем вручения собственнику соответствующего документа”, то вся масса туземных земель сделалась неотчуждаемой, поземельные сделки прекратились, и колонизация была парализована. В промежуток времени с 1850 по 1860 год было основано 85 поселений с 15000 жителей, а с 1860 по 1870 год поселили не более 4500 колонистов-земледельцев.

Восстание улэд-сиди-шейхов.

Со времени большой экспедиции в Кабилию французам пришлось усмирить всего несколько местных восстаний, как, например, в Оресе в 1858—1859 годах и в Годне в 1860 году. Сколько-нибудь серьезный характер носили только операции, направленные против марокканских племен ангадов, бени-снассенов и бени-гилей — беспокойных соседей, которых надо было научить не нарушать французской границы. В Сахаре Дювейрье беспрепятственно совершил двухлетнее — в целях разведки — путешествие через триполийские оазисы и территорию туарегов, а майор Мирше и капитан Полиньяк совершили поездку в Гадамес, где заключили с туарег-ацгерами торговый договор 1862 года. Юго-западный район, от Жеривиля до Варглы, был обращен в военный округ и предоставлен улэд-сиди-шейхам, религиозная паства которых распространялась далеко за неопределенные границы французских владений в Сахаре и Марокко. Таким образом французы избежали расходов по завоеванию и избавились от затруднений, связанных с непосредственным управлением.

Но спокойствие французов во всей этой части Алжира зависело лишь от доброй воли одной большой семьи марабу. Халиф, или генерал-лейтенант, Си-Хамза, верно служивший французам, в 1861 году, по возвращении из поездки в Алжир, внезапно умер. Враги французов пустили слух, что он был отравлен. Его старший сын Бу-Бекр, занявший его место с несколько менее высоким титулом — бах-ага, — проявил такую же преданность французам. Именно он, предприняв блестяще осуществленный набег до больших дюн, избавил французов от шерифа Мухаммед-бен-Абдаллы. Но он прожил после этого набега лишь несколько месяцев. Его сменил его младший брат Си-Слиман, подозрительный и надменный молодой человек, мстительную гордость которого французы, быть может, недостаточно щадили. Несколько неприятных столкновений с французскими офицерами и подстрекательства его дяди Си-эль-Ала побудили Си-Слимана к восстанию. С февраля 1864 года его поведение более не оставляло сомнений.

Подполковник Бопретр, один из самых энергичных офицеров, какие попадались в арабских бюро, двинулся к Жеривилю с небольшой колонной из ста пехотинцев, одного эскадрона спаги и туземных частей. Гарарский гум отложился. 8 апреля Бопретр подвергся внезапному нападению в своем лагере у Аин-бу-Бекра, недалеко от Жеривиля, и погиб вместе со всем своим отрядом после отчаянного сопротивления, стоившего жизни Си-Слиману. При известии об этом происшествии неустойчивые племена отложились поголовно, горцы Джебель-Амура взялись за оружие, у главного военного начальника Богара, занявшего наблюдательный пост у Тагуина, был истреблен авангард, и сам он избежал участи Бопретра только поспешным отступлением.

Другой сын Си-Хамзы, Си-Мухаммед, провозглашенный верховным вождем, призвал всех обитателей Сахары к священной войне. Пока французские генералы силились преградить ему доступ к плоскогорьям, за их спиной, в центре Телля, марабу Си-Лацрег поднял между Тиаретом и Шелифом воинственное племя флитта. Караван-серай Рауия на дороге в Мостаганем подвергся нападению и был сожжен вместе с его защитниками, две населенные колонистами деревни, Амми-Мусса и Земмор, разграблены и сожжены. Наездники марабу показывались в окрестностях Релизаны. Начала волноваться Сахара. Восстание застигло французов врасплох: лучшие части африканской армии были в Мексике и Кохинхине.

Во время этих событий умер Пелисье. Временно замещавший его вице-губернатор Мартемпрэ энергично принялся за дело. По отношению к южным мятежникам он ограничился пока тем, что сдерживал их; главные свои усилия он направил против племени флитта, откуда грозила ближайшая опасность. Разбитые в нескольких схватках, обескураженные гибелью своего вождя Си-Лацрега и окруженные четырьмя колоннами, флитта запросили наконец амана. 27 июня война с ними кончилась.

Не так скоро удалось справиться с повстанцами Сахары. В Алжирской провинции генералы Юсуф и Льебер частью удерживали, частью вернули в повиновение колебавшихся, отбивали скот у мятежников и многих привели к покорности, но в Оранской провинции генерал Жоливе потерпел поражение при Аин-Беиде; Си-эль-Ала, смело спустившись по долине Мекерры, опустошил и навел ужас на равнину Сиди-белл-Абеса. Только после смерти Си-Мухаммеда, убитого 4 февраля 1865 года в стычке с генералом Делиньи, восстание пошло на убыль. Однако улэд-сиди-шейхи не прекращали борьбы. В продолжение 1867 и 1868 годов французы вели с ними в пустыне непрерывную войну, представлявшую собой с обеих сторон ряд почти не прекращавшихся неожиданностей, смелых нападений, набегов, державших в вечной тревоге замиренные племена. В 1869 году большой отряд улэд-сиди-шейхов в 3000 всадников и 800 пехотинцев дошел до Тагуина; французы отбросили его в пустыню, но в январе 1870 года снова подверглось нападению и разгрому одно из верных их племен, гамианы.

Восставшие создали себе точку опоры в Марокко, где три могущественных племени — бени-гиль, улэд-джерир и дуи-мения, состоявшие в религиозном подчинении у улэд-сиди-шейхов, образовали вместе с ними антифранцузскую конфедерацию. Бессилие марокканского правительства было очевидно. Генерал Вимпфен, командовавший в это время Оранской провинцией, не без труда добился разрешения перейти границу, чтобы настигнуть неприятеля. С небольшим отрядом в 3000 человек, которым командовали под его начальством генералы Коломб и Шанзи, он дошел до Уэд-Гира. Кочевники ждали его, не трогаясь с места. “Скажи генералу, — ответили они марабу, предложившему свое посредничество, — что мы сосчитали число его солдат и что ему всего благоразумнее бежать как можно скорее”. Сражение 15 апреля и взятие оазиса Аин-Шаира сделали их более сговорчивыми. Они обязались более не нападать на верные французам племена и не поддерживать улэд-сиди-шейхов против французов [Время усмирения восстания 1861—1866 годов было страшным временем для арабов. Французские солдаты и офицеры забирали буквально все, что только могли унести, угоняли стада и у немирных и у подозреваемых мирных арабских племен. Голод 1867 года был подготовлен этим долгим, систематическим грабежом. Положение было несравненно хуже, чем во время борьбы]. Эта блестящая кампания заставила кочевников подчиниться. В 1871 году юго-западный район не поднялся.

Голод 1867 года. Проекты реформ.

С 1 сентября 1864 года пост генерал-губернатора занимал маршал Мак-Магон. Спор между сторонниками гражданского режима и сторонниками военного все еще продолжался. Местная печать раскрывала злоупотребления арабских бюро, и эхо этой страстной полемики отдавалось в метрополии. Несколько осведомленных журналистов, как Жюль Дюваль и доктор Варнье, более умеренно и авторитетно выражали жалобы и пожелания гражданского населения Алжира. Долгое время им оказывала поддержку только либеральная оппозиция. Но важные события 1867 года глубоко взволновали общественное мнение, остававшееся до тех пор нерешительным или безучастным.

Уже предыдущий год был тяжелым. Саранча уничтожила жатву. В январе землетрясение разрушило несколько наиболее цветущих селений в Митидже. Не было весенних дождей, и засуха истребила хлеб и корма. Палящее лето сменила суровая зима с сильными холодами, снегом и наводнениями. Стада погибли, степные кочевники были разорены так же, как земледельцы Телля; сразу иссякли все источники пропитания. Туземцы не знали, что такое бережливость, они утратили привычку собирать запасы хлеба в зернохранилищах. Скоро их постигла страшная нужда. Кочевники с плоскогорий устремились на Телль, где уже свирепствовал голод. Множество голодающих толпилось на дорогах, у околиц деревень и городских ворот, всюду оставляя трупы. К голоду присоединялся тиф. Несмотря на широкую помощь, общественная и частая благотворительность были бессильны облегчить столько горя. Погибло до 300000 арабов. Архиепископ Лавижери в трогательном письме, где молил о помощи, сообщил Франции об ужасах голода. Ответственность за бедствия он всецело возлагал на администрацию арабских бюро. Он упрекал их в том, что они подготовили катастрофу, систематически сея рознь между туземцами и колонистами, ограждая мусульманское население от благодетельного влияния цивилизации. Вот плоды пресловутой “заботы” об интересах арабского народа!

Военная власть в смущении слабо защищалась, указывая на необычайное стечение бедствий, расстроившее все принятые ею меры предосторожности. Наиболее беспристрастные считали, что единственным средством для предотвращения подобных катастроф может быть только возобновление прерванной колонизация, которая быстро двинет вперед разработку естественных богатств Алжира и преобразует туземное общество. Таковы были выводы, к которым привело аграрное обследование 1868 года, руководимое графом Ле Гон. Во время сессии 1869 года Ле Гон при обсуждении бюджета предложил в качестве первых реформ расширение гражданской территории, передачу разверстки и взимания податей агентам финансового ведомства, введение выборного начала для избрания членов генеральных советов и несменяемость алжирской администрации.

Большинство Законодательного корпуса еще не решилось принять этот план. Но правительство, сознавая, что необходимо изменить систему, учредило под председательством маршала Рандона комиссию для выработки проекта алжирской конституции. В своем замечательном докладе, автором которого был Арман Бегик, комиссия рекомендовала расширить гражданскую территорию, ввести в Законодательный корпус депутатов от колонии, а главное — создать автономную власть, “вверенную, безразлично, лицу военного или гражданского ведомства”, с выборным верховным советом, который должен иметь свой местный бюджет, “вотированный в Алжире представителями Алжира”. Этот тщательно обдуманный проект опирался на вполне ясные и верные принципы и предлагал до всем вопросам совершенно определенные решения. Но он даже не дошел до Сената. Соблазнившись видимой простотой туманной формулы, Законодательный корпус постановил распространить на Алжир действие общего французского права, 9 марта 1870 года он единогласно принял порядок дня, заявлявший, что “при современном положении вещей установление гражданского режима способно, по-видимому, примирить интересы европейцев с интересами туземцев”. Правительство, не сумевшее взять на себя инициативу, пошло по пути, указанному ему Законодательным корпусом. Оно освободило префектов от подчинения главнокомандующим провинций и организовало выборы в генеральные советы. В то же время оно изъявило намерение провести при поддержке палат более широкие реформы, но уже не успело выполнить это. Катастрофа 1870 года застала Алжир в самом разгаре реорганизации, в момент перехода от обреченного на упразднение военного режима к еще не сформированному гражданскому строю.

II. Сенегал и Западная Африка

Сенегал до губернатора Федэрба.

Сенегал, окончательно занятый французами в 1817 году, состоял всего-навсего из двух центров — Сен-Луи и Гореи — с несколькими торговыми пристанями вдоль реки и на побережье. Сен-Луи, построенный на песчаном острове посреди реки, представлял собой кучу туземных соломенных хижин и деревянных шалашей, без улиц, набережной и мостов для сообщения с обоими берегами; жители терпели недостаток во всем, даже в питьевой воде. Запрещение продажи невольников подкосило безнравственную, но выгодную отрасль торговли, а освобождение рабов в 1848 году нанесло последний удар попыткам земледельческой колонизации. Единственным источником дохода осталась торговля камедью, которую покупали у правобережных мавров для вывоза в Европу. Но чтобы заниматься этой торговлей, нужно было подчиняться требованиям и капризам мавританских царьков, которые считали себя вправе разрешать или запрещать торговые сделки и взимали на основании обычного права натуральные платежи, размер которых менялся по их прихоти. Для них, также как для их левобережных соседей — уолофов и тукулёров (“пестрых”), французы были только плательщиками, которых терпели, пока они платили. Ежегодно маленький черный повелитель с острова Сор являлся с видом сюзерена получать арендную плату за землю, на которой был расположен город Сен-Луи. Царь племени трарзы заявлял, что при первом же разрыве дружественных отношений он явится во французскую церковь в Сен-Луи и совершит там свой салам.

Губернатор Федэрб.

Такое положение было нетерпимо. Негоцианты Сен-Луи и бордоские судохозяева обратились к правительству с просьбой положить этому конец путем более твердой политики, которая оградила бы безопасность торговли и достоинство Франции. Но последовательно проводить такую политику мог бы только настоящий, долго не сменяемый и планомерно действующий правитель. Они сами указали подходящего человека. Это был простой капитан, начальник инженерного корпуса Федэрб. В 1854 году он был произведен в чин батальонного командира и назначен губернатором Сенегала. Ему было всего тридцать шесть лет, но со времени окончания военной школы в Меце он почти все время служил в Алжире и колониях. “У нового губернатора, — скромно писал он позднее, — было то преимущество, что он в течение шести лет изучал в Алжире мусульманский мир, два года находился в сношениях с черными на Гваделупе... и за двухлетнее свое пребывание в Сенегале объехал всю колонию”. Во цвете лет и в полном обладании физическими силами и замечательными умственными способностями он выказал на своем новом посту не только широкий кругозор и плодотворную любознательность ученого, но и выдающийся организаторский и военный талант, огромную работоспособность и выдержку в труде, верность взгляда, быструю решимость и спокойное бесстрашие. Для его предшественников Сенегал был лишь переходной ступенью: с 1817 года здесь сменился тридцать один губернатор, считая и временных. Федэрб оставался на этом посту одиннадцать лет — с 1852 по 1861 год и с 1863 по 1865 год, неослабно неся под этим палящим солнцем бремя труда, почти превышающего человеческие силы. И он истощил свои силы. Только благодаря героическому напряжению воли он смог выдержать до конца лишения и труды войны 1870 года. Как известно, славный вождь Северной армии, пораженный параличом, провел в кресле годы своей преждевременной старости. Но дело, которому он посвятил свою жизнь, было сделано. Из жалких французских факторий в Сенегале он создал колонию, ядро целой большой державы, контуры которой наметились уже при нем.

Борьба с маврами.

Новому губернатору были даны весьма решительные инструкции, но средства, предоставленные в его распоряжение, были крайне скудны. Три батальона пехоты, в том числе два туземных, эскадрон спаги, разделенный на две части, и два артиллерийских батальона — таковы были военные силы, при помощи которых он должен был справляться с плохо вооруженными, но многочисленными и храбрыми врагами и изо дня в день побеждать их под страхом собственной гибели, ведя против них непрерывную кампанию то в безводных пустынях мавританской территории, то в неисследованных лесах вдоль южных рек или на далеких окраинах по верхнему течению Сенегала, несмотря на климат, бездорожье и огромные расстояния.

Самыми близкими и беспокойными соседями французов были трарзы. Держа в своих руках пристани по нижнему течению реки, они обирали французских откупщиков; они ежегодно переходили на левый берег и грабили уолофов, которые бежали при их приближении, не смея защищаться. Поэтому вокруг Сен-Луи было пустынно. В 1856 году Федэрб предпринял охоту на отряды трарзов и отнял у них награбленную ими добычу. В то же время он дал жестокий урок обитателям Уало, которые, считая французов слабейшей стороной, соединились против них со своими притеснителями. Уало изъявил покорность. Но царек трарзов Мухаммед-Хабиб в ответ на требование о прекращении сбора пошлин, об отказе от своих притязаний на Уало и о прекращении разбойничьих набегов в Уало прислал дерзкий ультиматум: “Я получил твои условия, — говорил он, — а вот мои: увеличение платежей французов трарзам, бракна и уолофам; немедленное разрушение всех фортов, построенных французами; запрещение военным судам входить в реку; установление новых пошлин на получение воды и леса в Гэт-Н'Даре и Боп-Н'Киоре (у ворот Сен-Луи); наконец, до начала каких бы то ни было переговоров губернатор Федэрб должен быть с позором отослан во Францию”.

Федэрб решительно перешел в наступление. Во главе отряда в 1600 человек он переправился через реку и проник в землю трарзов. Последние, пользуясь его отсутствием, попытались напасть на Сен-Луи, но сопротивление форта Лейбар, который защищал лишь сержант с тринадцатью солдатами, сразу остановило их движение. Не тратя времени на погоню за трарзами, Федэрб преграждал им подступы к реке, внезапно захватывал их становища и угонял стада их быков. Изгнанные из Уало, они тщетно пытались поправить свои дела, грабя черных на левом берегу реки. Торговля камедью была парализована, а уолофы и пёли, осмелев, стали нападать на караваны, отправлявшиеся за провиантом. Однако трарзы не хотели признать себя побежденными. При поддержке своих соплеменников — бракна и дуаихов — они еще два года продолжали враждебные действия. Эта война вся состояла из набегов и внезапных нападений. Французские отряды и вспомогательные войска переходили реку и совершали стремительные набеги на неприятельскую страну. Мавры со своей стороны нападали на замиренные села и уводили в плен черных рыболовов и пастухов. Кампания 1857 года оказалась решающей. 13 мая, при температуре в 57° по Цельсию, губернатор близ озера Кайар врасплох напал на наследного принца Сиди и взял его лагерь. Значительный отряд трарзов, который рискнул перейти на левый берег озера и безуспешно атаковал блокгауз Н'Дер, охраняемый двумя белыми солдатами и семью черными, был настигнут и истреблен у Лангобе в ту минуту, когда пытался перейти обратно реку.

Дуаихи первые выбились из сил и в ноябре пошли на мировую. Среди бракна образовался раскол; один из наиболее могущественных родов отказался продолжать войну и наголову разбил царьков бракна и трарзов, которые объединились, чтобы наказать его за эту измену. В мае 1858 года и Мухаммед-Хабиб запросил мира. Вскоре после этого то же сделали бракна. Торговля камедью была урегулирована. Она должна была совершаться отныне исключительно во французских факториях с уплатой трехпроцентного сбора в пользу мавританских царьков; сбор этот должен был взиматься, однако, не ими самими, а французами. Так наконец осуществилось упразднение пошлин за пристани и земли, которого столько времени добивались французские купцы. Суверенитет Франции над левобережными племенами был безоговорочно признан трарзами. Все обязались не допускать набегов к югу от реки, и ни один вооруженный мавр не мог отныне переправляться через нее без позволения губернатора. Позднее пришлось изменить текст соглашения, касавшегося торговли камедью. Но мир уже больше ни разу не был нарушен в этой местности.

Эль-Хадж-Омар.

Еще задолго до окончания этой борьбы Федэрб не побоялся вступить в другую — с несравненно более опасным противником. Его неутомимая энергия позволяла ему вести борьбу на два фронта. В период засухи он действовал против мавров, а как только с дождями наступало половодье, создававшее преграду для их нападений, он поднимался вверх по реке, чтобы воевать с Эль-Хадж-Омаром.

Последний вполне заслуживает имени “черного Абд-эль-Кадера”. Это был тукулёр из окрестностей Подора, выступавший по возвращении из долгого паломничества в Мекку в качестве пророка и святого. Фанатик и честолюбец, он мечтал об обращении в мусульманство всех идолопоклонников между Нигером и Сенегалом и Сенегалом и Гамбией и об образовании мусульманской державы под своим владычеством. Красноречивый проповедник, искусный “чудотворец”, бесстрашный в бою и неумолимый после победы, он умел и ослеплять блеском и поражать ужасом эти находящиеся еще в младенчестве народы. Нескольких ракет, пущенных на упорствовавшие селения, было достаточно, чтобы убедить их, что он повелевает молнией. С 1848 года утвердившись в Дингирее, на границе Фута-Джалона, Эль-Хадж-Омар не торопясь вел свои приготовления, подогревая энтузиазм мусульманских народов, которые должны были поставлять ему солдат, и окружая себя избранными учениками, талибэ, готовыми отдать за него свою жизнь. Сначала он делал вид, будто хочет жить в мире с белыми; для этого он распространял слух, что проповедует священную войну только против язычников, и даже послал просить у губернатора Прота одолжить ему на время несколько пушек. Легко было предвидеть, что он обратится против французов, лишь только почувствует себя достаточно сильным, и что французам скоро придется вступить с ним в борьбу не на жизнь, а на смерть, если они не захотят уступить ему место.

В 1855 году Эль-Хадж-Омар после произведенной им резни, залившей кровью Бамбук и Каарту, начал враждебные действия, ограбив французских откупщиков по верхнему течению реки. Он держал наготове у границ Бамбука войско в 12000 человек из пёлей, тукулеров, бамбаров и сараколей. Он призывал подвластных французам мусульман отложиться от неверных. “Бог запрещает вам соединяться с ними, он объявил вам, что примкнувший к ним — такой же неверный, как они, говоря: вы не должны жить, смешиваясь с евреями и христианами, а кто сделает это — сам еврей или христианин”. Эти подстрекательства оказали свое действие: Эль-Хадж-Омар приобрел приверженцев даже в самом Сен-Луи; тукулёрские деревни в Фута встретили шлюпку губернатора ружейными выстрелами. “Наше дело проиграно, если мы не постараемся положить конец успехам пророка и если начнем давать ему отпор на нижнем течении реки только тогда, когда он уже будет господствовать на верхнем”.

Федэрб взялся за дело со своей обычной решимостью. В сентябре флотилия двинулась вверх по Сенегалу. Дойдя до Кайеса, ниже водопадов Фелу и в 1000 километрах от Сен-Луи, она выгрузила солдат, рабочих, припасы, строительные материалы; на участке, который уступил султан Самбала, в двадцать дней был построен форт Медина. Это сразу ободрило врагов Эль-Хадж-Омара, и они начали смело давать отпор его полководцам по всей линии от Бакеля до Медины.

Осада Медины.

Эль-Хадж-Омар, занятый в Каарте, отсрочил свою месть. В начале 1857 года он снова явился на Сенегале. Все бежало при его приближении. В мединской цитадели и селе Самбала собралось 6000 беглецов. 8 белых солдат и 40 черных составляли гарнизон под командой Поля Голла, мулата из Сен-Луи. 19 апреля одна женщина сообщила ему, что неприятель приближается. На следующий день началась атака. Три колонны сразу бросились на форт и село с бамбуковыми лестницами, приготовленными для приступа. Колонны отступили только после того, как у них пало 600 человек. 11 мая попытка возобновилась; осаждающие заняли островок на реке, всего в 150 метрах от Медины, зайдя, таким образом, в тыл фронту. Сержант Депла с тремя туземными матросами и восемью людьми из Самбалы сел в лодку, защищенную броней из бычьей кожи, обогнул островок, и таким образом тукулёры оказались между его огнем и огнем цитадели.

Вскоре нападающие не выдержали и, потеряв более ста человек, спаслись вплавь. Эти две неудачи охладили пыл солдат Эль-Хадж-Омара, и, не видя того чуда, которое должно было даровать им победу, они отказались еще раз идти на приступ. Таким образом осада превратилась в блокаду. Осаждающие думали, что голод сломит это упорное сопротивление. Но проходили недели, а Медина все держалась. Наконец пророк потерял терпение. Он обратился к своему войску с пламенной речью, в которой оплакивал павших воинов и призывал живых отомстить за них. В эту самую минуту подошло подкрепление. Новоприбывшие, еще не видавшие огня, вызвались идти вперед, а за ними пошла и вся армия Эль-Хадж-Омара. Под прикрытием ночи осаждающие подошли к деревне и начали заступами рубить ее ограду с целью пробить бреши. Но тут поднялась тревога; жители Самбалы открыли огонь по осаждающим, цитадель засыпала их картечью, и они отступили в беспорядке, оставив у стены груду трупов.

18 июля наступил девяносто седьмой день осады. Уже больше месяца защитники Медины и беглецы, нашедшие в ней убежище, питались только сырыми земляными орехами. Вслед за провиантом и дровами кончились и боевые припасы. В селение больше не отпускали пороха, в самом форте оставалось только по два заряда на пушку и по два патрона на ружье. Неприятельские апроши находились на расстоянии 50 метров от форта и 25 — от села. Первый штурм кончил бы дело.

К счастью, подоспела помощь. Дело в том, что при малой воде река несудоходна, так что приходилось ждать половодья. Но как только начала прибывать вода, Федэрб двинулся из Сен-Луи на двух паровых судах — “Подор” и “Базилик”. Авизо “Гэт-Н'Дар”, посланный вперед, наскочил на острые скалы Малых порогов, “Подор” не мог пройти их, да и “Базилик” едва не погиб. Навстречу ему несся стремительный