Эрнест Лависс, Альфред Рамбо

ИСТОРИЯ XIX ВЕКА

К оглавлению

Том 3. Часть 1. Время реакции и конституционные монархии. 1810-1847.

ГЛАВА IX. ВОССТАНИЕ В БЕЛЬГИИ. БЕЛЬГИЙСКОЕ КОРОЛЕВСТВО. 1814—1847

I. Соединение Голландии с Бельгией

Тотчас после крушения Наполеоновской империи четыре союзные великие державы — Австрия, Россия, Пруссия и Англия — решили отнять у Франции всякую возможность снова потрясать или подчинять Европу. [См. гл. I.] В числе мер, могущих способствовать этой цели, на первый план было поставлено создание на северо-восточной границе Франции сильного государства, которое держало бы ее в узде. Эта мысль была не нова: не говоря уже о далеком прошлом, когда бургундские герцоги, а за ними Габсбурги сосредоточивали под своей властью все фландрские области, — во время коалиции 1805 года некий итальянский аббат, по фамилии Пиатоли, сочинил проект образования особого Королевства Обеих Бельгий под властью одного из государей Оранского дома, и этот проект встретил сочувствие со стороны Петербургского и Лондонского дворов. В 1814 году эта мысль была снова поставлена на очередь, и 1 марта в Шомоне лорд Кэстльри предложил союзникам соединить Голландию с Бельгией. Так возникла злополучная комбинация, построенная на априорных принципах вопреки историческому опыту и заранее обреченная на исчезновение вследствие тех самых противоречий, которые она пыталась примирить.

Основание Нидерландского королевства.

В общих чертах эта комбинация была намечена в первом Парижском трактате (30 мая 1814 г.). Согласно статье 6 Голландия, "поставленная под верховенство Оранского дома", должна получить "территориальное приращение", а двумя отдельными секретными статьями был определен приблизительный размер этой прирезки на пространстве между морем, Францией и рекой Маасом и даже между Маасом и Рейном (ст. 3 и 4). Три недели спустя уполномоченные четырех союзных держав, собравшись в Лондоне на конференцию, определили основные условия соединения Голландии с Бельгией. Почин в этом деле взял на себя лорд Кленкарти, а принца Оранского, носившего титул "владетельного государя Нидерландов", решено было просить примкнуть к этому плану, с тем чтобы он возможно более либеральным путем осуществил "амальгаму" обоих государств (20 и 21 июля 1814 г.). Условия соединения были изложены в восьми статьях; Вильгельм Оранский принял их в Гааге 21 июля, но публично они стали известны лишь через год. Общий их смысл сводился к следующему: Голландия и присоединяемые к ней территории составят одно государство, "управляемое той конституцией, которая установлена в Голландии", с необходимыми изменениями; бельгийские провинции должны быть "приличным образом" представлены в генеральных штатах и будут отныне делить с голландскими провинциями все тяготы и преимущества.

В знак своей благодарности за добрые услуги Англии Вильгельм поспешил теснее связать себя с нею посредством Лондонского договора, причем Англия возвращала Голландии колонии, отнятые после 1 января 1803 года, за исключением мыса Доброй Надежды в Африке, Демерари, Эссеквибо и Бербиса в Америке. Так как Цейлон был уже уступлен Голландией в 1802 году, то в конечном итоге она отказывалась от всех своих заморских владений, кроме Зондских островов (13 августа 1814 г.). Уплатив таким образом Англии за труды и обеспечив себе дружественное расположение Австрии и Франции путем поддержки их требований на Венском конгрессе против России и Пруссии, принц Оранский отважился наконец присвоить себе титул, о котором давно мечтал, и 16 марта 1815 года, в тот самый момент, когда возвращение Наполеона с острова Эльбы грозило Европе новыми потрясениями, он провозгласил себя "королем нидерландским". Месяц спустя в качестве "короля" он примкнул к лиге против Наполеона, и державы косвенно признали за ним королевский титул, утвердив его вступление в лигу с этим титулом. Различные вопросы, связанные с возникновением нового королевства, были разрешены несколькими соглашениями, заключенными баронами Гагерном и Спаном, представителями Вильгельма Оранского на Венском конгрессе, или его же лондонским посланником. Таков был акт 19 мая 1815 года, в силу которого Россия получала возмещение военных издержек в форме заключенного в Голландии русского займа в 50 миллионов флоринов, реализацию которого брали на себя Англия и Нидерланды. Четырьмя договорами, заключенными в Вене 31 мая 1815 года с Австрией, Англией, Россией и Пруссией и внесенными затем в окончательный акт конгресса, было официально провозглашено существование Нидерландского королевства и определены его границы.

Новое королевство обнимало старые голландские и бельгийские провинции, епископство Льежское и Великое герцогство Люксембургское. В силу германской федеральной конституции (8 июня 1815 г.) нидерландский король входил в состав Германской федерации как государь Великого герцогства Люксембургского, которое было уступлено ему в личную собственность взамен его нассауских владений (Дилленбург, Зиген, Диц, Гадамар). После сражения при Ватерлоо и падения Наполеона границы королевства были исправлены вторым Парижским трактатом (20 ноября 1815 г.) — этим трактатом к Нидерландам были присоединены территории Филиппвиль и Мариенбург, а также герцогство Бульонское, до последнего времени входившие в состав Франции. Наконец, дополнительными договорами 1816—1817 годов (особенно договором с Пруссией 26 июня 1816 г.) и Франкфуртским территориальным рецессом 20 июля 1819 года эти постановления были дополнены, и территориальный состав Нидерландского королевства определился окончательно.

II. Правление Вильгельма I и бельгийцы

Едва взойдя на престол, Вильгельм I встретился с большими затруднениями. Правда, в первом порыве энтузиазма бельгийцы восторженно приветствовали своего нового государя и сомкнулись вокруг него для борьбы с Наполеоном. Но когда им стали точнее известны условия их соединения с голландцами, когда они поняли, что с их страной поступили как с пустошью и что она признана лишь "придатком" к нидерландской территории, когда они почувствовали, что их не только соединили, но и подчинили народу, разнившемуся от них нравами, интересами и верованиями, — тогда восторг их стал охладевать и они горько призадумались над своей участью. В сущности, бельгийцы никогда не представляли собой нации, а вековое порабощение их испанцами и австрийцами плохо подготовило их к независимости. Но революционные потрясения пробудили в них сознание своей индивидуальности, и они радостно приветствовали прокламацию, в которой генерал Бюлов сулил им автономию (февраль 1814 г.). Бельгийцы отнюдь не заслуживали презрения со стороны подкупленных Голландией публицистов, позднее называвших их страну "привычной колонией всех держав" и "собранием областей, где последовательно паслись все кони Европы". В 1815 году это был народ, отупевший от тяжелых испытаний, но уже готовый пробудиться для идей свободы и национального самоуправления. Отсюда — глухая тревога, овладевшая им с самого начала царствования Вильгельма Оранского, и не замедлившая проявиться глухая оппозиция его правлению.

Вильгельм I не сумел рассеять общее недовольство. Его простота и добродушие не искупали врожденной недоверчивости и вялости. Его либеральные стремления очень скоро были подчинены ретроградным предрассудкам. Вильгельм беспрестанно колебался между желанием привязать к себе подданных и страхом выказать слабость. Кроме того, убежденный в своем умственном превосходстве и в непогрешимости своих суждений, он установил режим личного и самовластного управления, тем более невыносимый для бельгийцев, что Вильгельм не постеснялся придать ему вполне голландский и протестантский характер. В придворном кругу считали, что старший сын короля, носивший официально титул принца Оранского и вскоре женившийся на дочери Павла I, великой княжне Анне Павловне, питает особую симпатию к Бельгии. Он был в Бельгии очень популярен, но стоял совершенно в стороне от государственных дел. Министры, которыми окружал себя Вильгельм I, почти без исключения были голландцы и стремились упрочить верховенство за северными провинциями. Притом выдающиеся деятели первых лет — барон Гогендорп, Фальк, Ван Нагель, Рулль — не могли долго ладить с королем, который, самое большее, лишь советовался с ними и важные решения часто принимал без их ведома. Постепенно они уступили место советникам абсолютно послушным и покладистым, вроде министра юстиции Ван Маанена, служившего и изменявшего последовательно нескольким режимам до Вильгельма I и справедливо прозванного "злым гением короля", или вроде министра внутренних дел Ван Гоббельскроя, или статс-секретаря Ван Стрефкерка, которого сравнивали с колоколом, безмолвствующим или трезвонящим по желанию государя. Таким образом, все бестактные меры и необдуманные декреты, на которые жаловались бельгийцы, исходили непосредственно от Вильгельма, и на него в значительной мере падает ответственность за те политические, экономические и религиозные трения, которые роковым образом ускорили мятеж.

Политические трения. Конституция 1815 года.

Непосредственно по превращении Нидерландов в королевство особой комиссии было поручено пересмотреть "основной" закон, принятый Соединенными провинциями в марте 1814 года, и внести в него необходимые поправки для согласования с новым порядком (22 апреля 1815 г.). Председателем комиссии был Гейсберт Карел Ван Гогендорп, членами — 11 голландцев и 11 бельгийцев, все по назначению короля. В их числе были люди способные и умеренно-прогрессивного образа мыслей (Ван-дер-Дюин де Маасдам и Жандебьен), были и завзятые реакционеры (граф Мерод-Вестерлоо и де Тиеннес) и, наконец, радикалы (Леклерк и Дотранж). В комиссии возникли горячие споры, особенно по вопросу об ответственности министров — на чем настаивали либералы, но что было отвергнуто, — по вопросу о выборе столицы для королевства, причем голландцы предлагали Амстердам, бельгийцы — Брюссель (в конце концов решено было вовсе не упоминать о столице), главное же — по вопросу об организации представительства: наперекор Гогендорпу, желавшему сохранить единую палату под исконным названием генеральных штатов, решено было учредить две палаты, из коих первую должны составлять 40—60 членов, назначаемых пожизненно королем, а вторую — 110 депутатов (55 голландцев и 55 бельгийцев), избираемых провинциальными штатами. Жандебьен безуспешно восставал против этого уравнения числа депутатов, указывая, что в Бельгии больше 3 миллионов жителей, тогда как в Соединенных провинциях меньше 2 миллионов. Ван Маанен отвечал, что Голландия уже два века представляет собой суверенное и независимое государство и что она не согласится уступить первенство бельгийцам. Гогендорп вместе с тем заявил, что необходимо принять в расчет благосостояние и культурный уровень обеих стран и — если уж принимать за основание число жителей — нельзя игнорировать и миллионное народонаселение нидерландских колоний. Вопрос, несомненно, был крайне щекотливый, и надо признать, что Голландия с полным правом могла требовать себе в генеральных штатах по меньшей мере столько же мест, сколько получали провинции, только что включенные в ее состав. Антагонизм между голландцами и бельгийцами проявился и в других вопросах, например при обсуждении статей, касавшихся религии: бельгийские клерикалы не хотели согласиться на равное покровительство всем исповеданиям, установленное Лондонским протоколом (июнь 1814 г.), и когда оно все же было в принципе принято, фанатическое духовенство объявило его несовместимым с существованием католической религии. Несмотря на все эти затруднения, пересмотр конституции был закончен в июле 1815 года. Оставалось только народным представителям санкционировать его.

"Основной закон" Нидерландского королевства устанавливал ничтожные гарантии против самовластия короля. Предоставление последнему права назначать членов верхней палаты и безответственность министров шли вразрез с истинными принципами конституционной монархии. Бюджет утверждался генеральными штатами, но он делился на чрезвычайный, обсуждаемый ежегодно, и обыкновенный, вотируемый сразу на десять лет. Это исключало всякий действительный контроль в области финансов. Генеральные штаты могли отвергать законопроекты, но не имели права вносить в них поправки. Несменяемость судей была обещана, но лишь в будущем, и вовсе не упоминалось о суде присяжных, к которому бельгийцы привыкли в эпоху французского владычества и который был упразднен простым указом в ноябре 1814 года. Свобода печати была оговорена в конституции, однако при этом остался неотмененным необыкновенно суровый указ, изданный 20 апреля 1815 года, в опаснейший момент войны с Наполеоном, и каравший некоторые проступки по делам печати клеймением, шестилетним тюремным заключением и штрафом в 10000 франков. Таким образом, в этом "основном законе" было немало недостатков и пробелов, особенно чувствительных для бельгийцев, которых, помимо всего, раздражали узаконения по вопросам парламентского представительства и свободы культов.

Недовольство бельгийцев проявилось тотчас же, лишь только им предложили высказать свое мнение. В то время как голландские генеральные штаты единогласно утвердили новую конституцию, бельгийские нотабли, созванные в Брюсселе 18 августа 1815 года, не постеснялись ее отвергнуть: из 1323 вотировавших 796 высказались против принятия хартии и только 527 — за нее. Это произвело тем больший эффект, что король не ожидал подобного противодействия. В первую минуту он проявил одновременно гнев и испуг, но быстро опомнился и вышел из затруднения путем совершенно произвольного акта: он сосчитал в числе голосовавших за конституцию 280 нотаблей, не явившихся на собрание в Брюссель, признал недействительными около ста враждебных вотумов под тем предлогом, что они не были законно мотивированы, и объявил конституцию принятой (24 августа 1815 г.). Таким образом он обошел волю бельгийцев и навязал им ряд пунктов, которые они отвергли подавляющим большинством. С этих пор "основной закон" Нидерландского королевства, уже сам по себе претивший бельгийцам постановлениями в области избирательного права, законодательства и суда, прослыл ввиду способа, которым он был установлен, "политическим подлогом" и перманентным затяжным государственным переворотом в ущерб их правам.

Неравномерное распределение власти между северной и южной частями Нидерландов.

Так как политический строй королевства определяли голландцы, то все было как нельзя лучше приноровлено к их особым интересам. Главные правительственные и административные органы имели пребывание на севере, а статья 98 конституции, в силу которой генеральные штаты должны были собираться поочередно то в одном из голландских, то в одном из бельгийских городов, обусловливала лишь кратковременные переезды двора, министров и государственного совета на юг. Все канцелярии во время этих кочевок оставались в Гааге, и чиновники, переезжая в Брюссель, считались командированными за пределы своего законного местопребывания, получая прогоны и суточные, как если бы они находились за границей. После революции 1830 года бельгийцы принялись подсчитывать государственные учреждения, находившиеся на севере, и оказалось, что в Гааге находятся все министерства, государственный контроль, верховный дворянский совет и большая часть важнейших административных ведомств, в том числе и горное, хотя в Голландии не существует ни рудников, ни копей; в Гааге и Амстердаме — канцелярии обоих орденов: военного ордена Вильгельма и ордена Нидерландского льва; в Утрехте — монетный двор и верховный военный суд; в Лейдене — инвалидный дом; в Бреде — военная школа. В то же время в южных провинциях не было ни одного сколько-нибудь важного государственного учреждения. В 1830 году не было еще решено, где должна заседать кассационная палата, и вот декретом от 21 июня 1830 года местопребыванием последней была назначена Гаага. Между тем число гражданских и торговых тяжб в Голландии значительно уступало числу подобных тяжб в Бельгии; за десятилетний период с 1820 по 1830 год в Брюсселе подано было 6352 апелляционные жалобы, в Льеже — 3082, тогда как в Гааге — всего 1940. Не удивительно при таких условиях, что бельгийцы протестовали против навязанной им подчиненной роли. При этом голландцы не ограничились тем, что перетянули к себе все органы власти, — они целиком захватили их, оставив своим южным согражданам лишь ничтожную долю гражданских и военных должностей.

Организуя в 1815 году свое первое министерство, Вильгельм I ввел в него лишь одного бельгийца — герцога Урселя, по ведомству Waterstaat'a [Ирригации. — Прим. ред.] и общественных работ. Так же действовал он и в дальнейшем, предоставляя высшие должности почти исключительно голландцам. Когда в 1819 году герцог Урсель оставил ведомство Waterstaat'a, его ставленники в южных провинциях — бельгийские инженеры — были заменены голландцами. Директором банка, учрежденного в 1825 году в Брюсселе, был назначен голландец. В 1829 году в числе 15 министров и статс-секретарей было трое бельгийцев, в числе 14 начальников отдельных ведомств и секретарей — один, в числе 20 обер-секретарей и регистраторов — также один, и далее все было в том же духе. В иных министерствах на весь штат приходилось по 2—3 бельгийца, а в военном и морском ни одного. Такое же неравенство царило и в армии: Бенжамен Констан писал в 1817 году, что на 32 генерал-лейтенанта — бельгийцев только 6, на 53 генерал-майора — 10. Позднее Нотомб на основании армейских списков за 1830 год вычислил, что офицеров-голландцев было почти 2000, бельгийцев — 147 и что высшие чины, за немногими исключениями, давались голландцам. Только в колониальной армии численный перевес был на стороне бельгийцев, плативших здесь дань своей кровью; под тропиками они могли рассчитывать на повышение, в котором им отказывали на родине. Офицеры-голландцы подчас демонстративно выказывали бельгийцам обидное презрение. Так, когда Карл Плетинкс, служивший ранее во французской армии, а потом в Ост-Индии, вынужден был по слабости здоровья вернуться в Европу, с великим трудом добившись чина младшего лейтенанта, — командир полка принял его очень грубо и сказал: "Вот первый брабантец, которого мне навязывают". Разгневанный Плетинкс подал в отставку: впоследствии он оказался одним из вождей революции 1830 года.

Попытки ввести голландское законодательство и единый официальный язык.

Положив конец французскому владычеству в Нидерландах, король Вильгельм решил вытравить все его следы. Кодекс Наполеона был признан дурным и опасным единственно вследствие своего французского происхождения, хотя бельгийцы к нему привыкли. Вильгельм не желал, чтобы суды его королевства руководствовались приговорами парижской кассационной палаты. Уже в 1814 году был издан ряд постановлений, обнаруживших его стремление применять всюду старое голландское право. Таково, например, постановление 21 августа, узаконившее битье палками в армии; таковы указы 6 ноября, отменившие гласность уголовного судопроизводства и суд присяжных. Затем был выработан проект реформы гражданского уложения. При обсуждении этого проекта в палате в 1821 году два бельгийских оратора, Дотранж и Рейфен, обратили на себя общее внимание убедительностью своих доводов в пользу французских законов; проект был взят обратно, и правительство ограничилось изменением ряда статей Кодекса Наполеона и изданием его голландского перевода, полного неясностей и нелепостей. Еще меньше успеха имел проект уголовного уложения, составленный в 1827 году. Правда, в нем были странные пункты: он предлагал, например, восстановить повешение, клеймение, сечение и другие средневековые кары. Эта перепечатка уголовного уложения Карла V была встречена таким всеобщим осуждением, что правительство отказалось от своего творения, даже не внося его на обсуждение генеральных штатов. Однако произведенное проектом впечатление сохранилось, и бельгийцы присоединили эти жалкие потуги на законодательство к прочим пунктам своего обвинительного акта против голландцев.

Не менее раздражали бельгийцев попытки короля установить национальный язык. В эпоху французского владычества официальным языком был только французский язык. Указ, изданный в октябре 1814 года, восстановил свободное пользование теми языками, какие раньше были дозволены австрийцами. Но эта реформа казалась Вильгельму недостаточной, и 15 сентября 1819 года он сделал обязательным для всякого кандидата на общественную должность знание национального языка; иными словами — голландского, который мало чем отличается от фламандского. Для усвоения этого языка был дан 15-летний срок. Это постановление, подкрепленное еще другим указом (в октябре 1822 года), было крайне неприятно бельгийцам и особенно валлонцам, и правительство сочло благоразумным в 1829 и 1830 годах отказаться от своего решения по этому вопросу.

Законы о печати.

Конституция 1815 года гласила, что "поскольку просвещение с наибольшей легкостью распространяется посредством печати", каждый имеет право пользоваться печатным станком, не испрашивая на это предварительного разрешения (ст. 227). Однако эта оговоренная законом свобода отнюдь не соблюдалась на деле, и голландское правительство не раз беззастенчиво применяло карательные меры, установленные указом 20 апреля 1815 года за распространение слухов и сведений, способных возбудить смуту или тревогу в обществе. На основании этого указа, изданного в качестве временной меры во время войны с Наполеоном, проступки по делам печати карались — в зависимости от их значения — выставлением у позорного столба, поражением в правах, клеймением, тюремным заключением на срок от 1 года до 6 лет, штрафом от 100 до 10000 франков и даже каторжными работами на разные сроки. Эти дела рассматривал особый чрезвычайный суд. Указ 20 апреля 1815 года был дополнен законом 28 сентября 1816 года, известным под названием "закона о пятистах флоринах": он карал штрафом в 500 флоринов на первый раз и тюремным заключением на 1—3 года в повторном случае всех, кто путем печати оскорбил личность иностранного государя или принца, оспаривал или заподозревал законность их династии, в оскорбительных выражениях критиковал их действия и пр. При помощи этих указов нетрудно было справляться со всеми действительными и мнимыми правонарушениями печати, особенно бельгийской. В 1817 году аббат Фере и Корнель де Моор — один как автор, другой как издатель ряда статей, напечатанных в газете Бельгийский зритель, — в силу указа 20 апреля 1815 года подверглись преследованию за оскорбление конституционных властей. Их судила специальная комиссия, и Фере был приговорен к двухлетнему тюремному заключению, а Моор — к уплате штрафа и судебных издержек. В 1818 году особым законом отменена была специальная форма судопроизводства, установленная в 1815 году, но и после этого сохранились странные формулировки и карательные нормы старого указа, которые теперь столь же неукоснительно стали применяться обыкновенными судами. Одним из знаменитейших процессов по делам печати был процесс Вандерстраатена, обвиненного в том, что он порицал правительство в своем сочинении О современном состоянии Нидерландского государства, изданном в 1819 году. Штраф в 3000 флоринов, к которому его приговорили, был покрыт добровольной общественной подпиской. Спустя три года Вандерстраатен был снова предан суду и осужден на тюремное ™‰н6O„ие как редактор газеты Друг короля и отечества. Множество бельгийских газет подверглось в этот период суровым карам, немало их и совсем погибло вследствие репрессий, например Наблюдатель.

Экономические трения. Голландский государственный долг.

Если уния с Голландией тяготила бельгийцев с политической точки зрения, то и в экономическом отношении они чувствовали себя не менее ущемленными. По расчету, произведенному в 1831 году Лондонской конференцией, государственный долг Бельгии до ее соединения с Голландией представлял собой ренту в 2750000 флоринов, т. е. около 100 миллионов флоринов капитала (считая по исключительному проценту в 2,5 со 100). Государственный долг Голландии был несравненно больше. В 1810 году Наполеон, присоединив Голландию, отнюдь не собирался погасить этот долг, а приказал списать две трети его. Вильгельм I в 1814 году не счел нужным санкционировать это банкротство и придумал весьма сложную систему, при помощи которой надеялся удовлетворить государственных кредиторов: старый долг был разделен на активный (одна треть) и отсроченный (те две трети, которые были списаны при Французской империи). За дополнительный взнос в 100 флоринов на каждый лист в 45 флоринов ренты владелец получал право на 2000 флоринов капитала по активному долгу, приносивших 2,5 процента, т. е. 50 флоринов, и на 4000 флоринов капитала по конвертированному (отсроченному) долгу, которые в данный момент не приносили процентов, но должны были путем ежегодных тиражей перечисляться из отсроченного долга в активный. Результатом этой обременительной комбинации было то, что в 1815 году над Голландией тяготел активный долг в 573 миллиона флоринов с лишним и отсроченный долг в 1 миллиард 150 миллионов. На основании трактата "о восьми статьях" и конституции 1815 года половина этого огромного долга легла на Бельгию. Мало того: так как ежегодные дефициты были очень велики, то долг этот непрерывно возрастал, несмотря на усилия амортизационной кассы, учрежденной в 1816 году. В 1820 году активный долг равнялся уже 626 миллионам, отсроченный — 1 миллиарду 166 миллионам. В 1830 году государство должно было уплатить своим кредиторам на 10 миллионов флоринов больше, чем в 1815 году. Это гибельное управление народными средствами навлекало тяжелые упреки на короля, присвоившего себе по "основному закону" верховное руководство государственными финансами и вместе с тем лишившего генеральные штаты в результате вотирования бюджета сразу на десять лет всякой возможности контролировать его действия. Когда в 1822 году король основал крупный финансовый орган — амортизационный синдикат, призванный дать ему еще большую свободу действий в изыскивании средств на покрытие целого ряда расходов, отчасти секретных, — бельгийцы справедливо были возмущены этими темными махинациями.

Торговая политика и система налогов.

Для покрытия все возрастающих нужд казны приходилось беспрестанно изыскивать новые статьи доходов. Склонились к мысли использовать с этой целью два основных источника средств: таможенные пошлины и налоги. Между тем по отношению к ним голландские и бельгийские интересы были резко противоположны: голландцам, как народу преимущественно торговому, была необходима свобода товарооборота, тогда как бельгийцы, занимавшиеся больше земледелием и промышленностью, требовали покровительственных тарифов. Кроме того, некоторые налоги по самой своей природе главной тяжестью ложились либо на северные, либо на южные провинции. Поставленный, таким образом, перед необходимостью выбирать между недовольством либо одной, либо другой половины своих подданных — голландцев или бельгийцев, Вильгельм I был в крайнем затруднении. Сначала он постарайся задобрить бельгийцев: тариф 3 октября 1816 года обложил довольно крупными пошлинами все товары иноземного происхождения как при ввозе, так и при транзите, и значительно повысил грузовую пошлину с иностранных судов сравнительно с отечественными. Несколькими законами, изданными в 1819 году, эти мероприятия, невыгодные для северных провинций, были закреплены. Но в 1821 году картина меняется: под влиянием ежедневно доходивших до него жалоб, король решил изменить свою торговую политику и преобразовать систему налогов. Генеральным штатам был представлен законопроект, устанавливавший максимум пошлин, которые должны быть взимаемы с иностранных товаров (от 3 до 6 процентов — смотря по товару). Притом, пошлиной облагались лишь те товары, которые вступали в прямую конкуренцию с отечественными продуктами. Правда, на нужды известных отраслей производства ассигновалось 1300000 флоринов, но этот секретный фонд, предназначенный преимущественно для поддержки бельгийской промышленности, далеко не мог вознаградить за ущерб, причиняемый понижением тарифа. Мало того, правительственный проект вводил два новых налога, которые должны были пасть всей тяжестью в особенности на бельгийцев: налог на помол зерна и налог на убой скота, иными словами — на хлеб и мясо, т. е. на два главных предмета потребления Бельгии. При обсуждении этого законопроекта во второй палате генеральных штатов было произнесено несколько блестящих речей. Дотранж и Рейфен энергично отстаивали интересы своих соотечественников, нападая прежде всего на самый принцип свободной торговли, представлявшийся им зловредным, и затем обличая несправедливость налогов на помол и на убой скота, способных к тому же явиться источником множества самых отвратительных злоупотреблений. Ставя вопрос прямо, по существу, оба оратора указывали на пропасть, которую создаст новый закон, и на семена ненависти, которые он посеет между жителями южных и северных провинций. "Теперь решайте, северные сограждане! — воскликнул Дотранж. — И если вы готовы хладнокровно принять подобное решение, вам остается лишь завершить нынче ночью братоубийственное уничтожение старой лояльной Бельгии!" При этих пророческих словах энергия бельгийских депутатов пробудилась: на этот раз почти все они исполнились гражданского мужества и подали голос против проекта. Но северные депутаты, вотировавшие за него, имели на своей стороне большинство, и закон был принят 55 голосами против 51. Специальные законы, принятые в 1822 году, довершили организацию нового режима, гибельно отзывавшегося на южных провинциях. Кое-какие изменения в таможенной системе, произведенные несколько лет спустя, и отмена некоторых покровительственных пошлин мало помогли делу; бельгийцы не переставали заявлять страстные протесты и восставать против ненавистных налогов на помол и убой. Этой агитацией в значительной степени был подготовлен последующий разрыв, и когда правительство накануне революции согласилось наконец отменить эти два налога, было уже слишком поздно — никто не почувствовал за это признательности.

Религиозные трения. Католическая оппозиция и процесс епископа Гентского.

Религиозный вопрос представлял еще больше трудностей для решения, чем все предыдущие, так как король по темпераменту и убеждению был склонен бороться против клерикальных тенденций и так как в Бельгии существовала ультракатолическая партия, крайне нетерпимая и a priori враждебная государю-протестанту. Договор о восьми статьях установил равенство всех исповеданий перед законом: это было одной из наиболее либеральных и достойных похвалы особенностей нидерландской конституции. Между тем именно она вызывала систематическую оппозицию со стороны бельгийского духовенства. В 1814 году духовенство обратилось к державам, представленным в Вене, с докладной запиской, в которой требовало восстановления десятины и "нерушимого утверждения" католической религии во всех преимуществах, которыми она пользовалась до французского нашествия. В июле и августе 1815 года несколькими епископами составлены были Пастырские послания, в которых они протестовали против свободы культов и против допущения ко всем званиям и должностям людей любого исповедания: они-де не могут одобрить "пагубный и безусловно противный духу католического вероучения принцип, гласящий, что все религии одинаково хороши".

Поведение епископов сильно повлияло на бельгийских нотаблей, и они голосовали против конституции. Вильгельм I, возвещая о принятии конституции, с гневом отозвался "о людях, от которых общество вправе ждать примера евангельской терпимости и любви". С этого момента началась открытая война. Умеренные представители духовенства, как, например, Меан (ставший вскоре архиепископом Малинским), присягнули на верность конституции, но другие отказались. Среди последних наиболее известным и наиболее страстным был Морис де Бройль, епископ Гентский. Умный и талантливый вельможа, он был вместе с тем крайне упрям и обладал железной волей. Возведенный в епископский сан по желанию Наполеона, он не побоялся вступить в борьбу с императором в защиту прерогатив Св. престола и поплатился за свою оппозицию трехлетним тюремным заключением. Столь же неукротимым он выказал себя в своем мятеже против короля нидерландского. Он был главным автором изданного в 1815 году Доктринального суждения, где всякая присяга на верность конституции клеймилась как измена важнейшим интересам религии. Затем он начал держать себя по отношению к правительству надменно и вызывающе. Тогда король велел вызвать его в брюссельский уголовный суд, и когда епископ, отрицая свою подсудность светской власти, отказался явиться, суд по приказанию короля приговорил его заочно к ссылке (9 октября 1817 г.). Чтобы уклониться от кары, де Бройль бежал во Францию, а правительство, мстя ему, распорядилось повесить плакат с его именем на огромном бревне меж двумя преступниками, выставленными у позорного столба на главной площади Гента в базарный день. Столь резкий образ действий был весьма неблагоразумен и склонил все симпатии на сторону изгнанного епископа. Это обнаружилось в 1821 году во время суда над гентскими генеральными викариями, обвиненными в сношениях со своим епископом и в обнародовании его пастырских посланий: они были оправданы под радостные клики толпы.

Законы о народном образовании.

Смерть Мориса де Бройля в изгнании не положила конца конфликту, и законы 1825 года о народном образовании дали бельгийским католикам повод к новому возмущению. Статья 226 основного закона гласила, что "народное образование является предметом постоянных забот правительства". Духовенство очень скоро ополчилось против этой статьи, вручавшей руководство народным просвещением государю-протестанту. Оно сокрушалось по поводу внедрения кальвинистского духа и нидерландского языка в три университета, основанные в 1816 году (Льежский, Лувенский и Гентский), и еще больше взволновалось в 1825 году, когда был поставлен вопрос о реформе среднего и низшего образования. Дело в том, что короля начало беспокоить тайное влияние, которое оказывали иезуиты на среднюю и начальную школу, и он задумал преобразовать эти школы так, чтобы уравновесить это влияние, дать юным бельгийцам преподавателей, свободных от всяких фанатических страстей, и путем реформы богословского образования создать на будущее время более просвещенное и более либеральной духовенство. С этой тройной целью и были составлены указы, изданные в июне, июле и августе 1825 года. Указом 14 июня было воспрещено основывать какие бы то ни было латинские школы, коллежи или атенеи (гимназии) без формального разрешения министерства внутренних дел. Те из существующих школ, которые не утверждены правительством, должны быть закрыты. В то же время, с целью повысить низкий уровень образования духовных лиц, должен быть создан при одном из южных университетов философский коллеж. Указ 11 июля запретил принимать в епископские семинарии лиц, не прошедших курса философского коллежа. Наконец 14 августа король распорядился не допускать ни в гражданскую, ни в церковную службу лиц, прошедших университетский или богословский курс за пределами королевства, ибо, гласил эдикт, можно опасаться, что в иностранных школах молодым людям "внушаются начала, идущие вразрез с нашими национальными учреждениями".

Вслед за установлением этих правил, из которых иные напоминают указы Иосифа II, король приказал закрыть множество школ, особенно те, которые были открыты братьями христианского учения, игнорантинцами или тайными иезуитами в Динане, Намюре, Льеже и Турнэ. Когда в декабре 1825 года бельгийские клерикалы в генеральных штатах ополчились против новых мероприятий короля, правительству удалось привлечь на свою сторону либералов Дотранжа и Рейфена. Эти два оратора, которые, впрочем, вскоре перешли в голландский лагерь и приняли звание членов государственного совета, осыпали "скуфейников" едкими capказмами, и министры Ван Маанен, Губо, директор католического культа, и Ван Гоббельскрой одержали полную победу. Однако во время этих прений обнаружился тревожный симптом, на который в ту минуту не обратили внимания: один из клерикальных вожаков, Герлах, из других вольностей сделал вывод о свободе преподавания и тем перенес борьбу на такую арену, которая представляла серьезную опасность для правительства.

Конкордат 1827 года.

Король, довольный своей победой, решил задобрить бельгийское духовенство некоторыми уступками. Уже два или три года он вел переговоры с римской курией о заключении конкордата, сходного с французским, под сенью которого бельгийские провинции жили с 1801 по 1815 год. Граф Селль, назначенный посланником в Рим, успешно довел до конца это щекотливое дело, и 18 июня 1827 года было заключено соглашение: к пяти епископским кафедрам, уже существовавшим в королевстве, было прибавлено еще три (Брюгге, Амстердам и Буа-ле-Дюк); епископ или архиепископ избирается капитулом по списку, составленному им предварительно, и утверждается папою, причем король вправе вычеркнуть из списка неугодных ему кандидатов. При известии о заключении конкордата бельгийские католики принялись славословить короля Вильгельма, и многие депутаты беспрекословно вотировали бюджет, чтобы выразить королю свою признательность. Но это настроение было недолговечно. Когда папа буллою 17 августа заявил, что преподавание в семинариях должно быть всецело подчинено власти епископов, король в циркуляре губернаторам провинций сделал на этот счет некоторые оговорки, и введение конкордата было отложено. Агитация клерикалов тотчас же возобновилась с удвоенной силой.

В 1828 году многообразные неудобства, с которыми была связана уния между Голландией и Бельгией, стали очевидны для всех. Со всевозможных точек зрения и в самых различных областях жизни между нуждами и желаниями обеих народностей обнаруживался глубочайший контраст. Король Вильгельм не сумел слить оба народа воедино: ублюдочную нацию создать невозможно. Чтобы достигнуть объединения, по крайней мере внешнего, ему пришлось подвести Бельгию под голландский уровень. Он увидел себя вынужденным организовать такое правительство, которое было, по выражению Герлаха, "Голландией в действии". Этот режим с каждым днем становился все ненавистнее и нестерпимее для бельгийцев. Он неминуемо должен был рухнуть в самом скором времени.

III. Революция 1830 года

Бельгийские партии.

Одно обстоятельство способствовало сохранению голландского владычества, именно — разделение бельгийцев на две большие партии, которые ненавидели друг друга и которые существуют поныне, не слагая оружия: партию либеральную и партию клерикальную, или католическую. Почти все бельгийцы были католиками, но в то время как одни из них страшились засилья духовенства и вдохновлялись принципами французской революции, другие во всеуслышание выражали самые нетерпимые и ретроградные убеждения. Либералы устами Дотранжа в декабре 1825 года говорили: "Государь, защищайте нас от иезуитов, но освободите от налога на помол!" Напротив, клерикалы на все смотрели глазами своих священников и мечтали об упрочении за католицизмом привилегий государственной религии. Между публицистом Луи де Поттером и адвокатом Жандебьеном — передовыми либералами — и Герлахом или Секюсом — ораторами клерикальной партии — лежала бездна. От правительства зависело оставить эту бездну зияющей и парализовать бельгийскую оппозицию путем раздробления ее на две части. Дебаты по поводу законов о народном образовании показали, что эта политика легко осуществима и что небольшими уступками можно привлечь часть либералов на сторону правительства. Но Вильгельм I не умел или не желал этого видеть; он не отказался ни от одного пункта своей политической, хозяйственной и религиозной программы. Он не дал серьезных ручательств ни либералам, ни клерикалам и в конце концов объединил против себя тех и других. Умеренные, вроде Сильвена Ван де Вейера, Ж.-Б. Нотомба, виконта Вилена или адвоката Лебо, явились посредниками между обеими партиями и заклинали их забыть взаимные предубеждения и обиды, чтобы сообща настаивать на удовлетворении своих требований. Герлах дал лозунг союза, объявив неразрывно связанными свободу культов, свободу печати и свободу обучения; бельгийцы приняли эту теорию, и с 1828 года они сгруппировались в одну партию под одним знаменем — свободы совести, слова и преподавания.

Бельгийский союз и правительство (1828—1830).

Располагая теперь значительными силами, оппозиция быстро распространила свои идеи среди городского и сельского населения южных провинций. Было организовано повсеместное петиционное движение, в газетах велась энергичная полемика, с парламентской трибуны раздавались производившие большой шум речи. Провинциальные штаты Льежа, Намюра и Геннегау обратились к королю с петициями об отмене налогов на помол и убой. Когда же Вильгельм сделал вид, будто считает их поступок противозаконным, вся страна поддержала провинциальные штаты, наводнив палату своими ходатайствами. В последние месяцы 1828 года было собрано более 70000 подписей. Здесь были, между другими, имена графов де Мерод и виконта Вилена из Брюсселя, маркиза Родригеса и Адольфа Бартельса из Гента, графа Утремона и Шарля Рожье из Льежа. Требовалось известное гражданское мужество, чтобы подписывать подобные петиции, ибо правительство тайно следило за тем, что оно называло "происками, направленными к нарушению общественного спокойствия", и сам король в июне 1829 года, обращаясь к льежскому муниципалитету, назвал поведение петиционеров "гнусным". Эта злополучная фраза не только не остановила движения, но еще усилила его: во Фландрии был учрежден орден Гнусности. Члены его получали медаль, на которой изображена была раскрытая книга — намек на право петиций, обеспеченное конституцией, и начертаны следующие слова: "Верны до гнусности". Петиции, обошедшие всю Бельгию, были покрыты в 1829 году 360000 подписей, и движение охватило все классы общества: дворян и буржуа, промышленников и купцов, горожан и поселян.

Рядом с петиционным движением шла страстная агитация в печати. Ван де Вейер, Нотомб, Дюкпетио, Жоттран и особенно Луи де Поттер в Нидерландском курьере и Бельгийце, Бартельс в гентском Католике, Лебо и Ш. Рожье в льежском Политике, другие в Маасском курьере указывали на несправедливости правительства и защищали против него интересы бельгийцев. Маасский курьер начал в 1828 году печатать ряд статистических материалов, где на основании точных цифр доказывалось, что все видные должности и звания захвачены голландцами. Луи де Поттер, мечтавший о роли бельгийского О'Коннеля, поместил в Нидерландском курьере два письма, которые привели министерство в ярость: "Доныне, — писал Поттер, — травили иезуитов, теперь давайте срамить, бесчестить, преследовать министерскую клику!" Преданный суду за эти подстрекательства, он был приговорен к полуторагодичному тюремному заключению и штрафу в 100 флоринов. Но этот процесс предоставил ему случай публично изложить жалобы бельгийского народа, и из тюремной камеры он продолжал атаковать правительство своими памфлетами. Разосланный им во все независимые газеты адрес, с требованием "свободы во всем для всех", жадно читался публикой, так же как и другие аналогичные его писания. На время Поттер стал кумиром своих соотечественников. Король Вильгельм I, обеспокоенный влиянием, которое приобрела оппозиционная или, вернее, "союзная" печать, основал для самозащиты специальный орган в Брюсселе, Насьональ, и во главе его поставил Либри-Баньяно — человека с запятнанной репутацией, родом итальянца, дважды осужденного во Франции за подлоги и побывавшего в каторжной тулонской тюрьме, циничного памфлетиста, способного написать и сделать все что угодно. При помощи Насьоналя король рассчитывал обесчестить своих противников. Но он достиг как раз обратного. Ругань Либри-Баньяно, его бестактные заявления вроде того, что "на бельгийцев надо надеть намордники, как на собак", больше повредили, чем помогли защищаемому им делу, и когда Нидерландский курьер раздобыл и напечатал три секретных указа, которыми король жаловал своему защитнику в общей сложности 85000 флоринов из промышленного фонда, — это вызвало всеобщее негодование. Притом выступление на арену Либри-Баньяно не устрашило публицистов Союза. В пресловутом послании к генеральным штатам король возвестил, что вскоре им будет представлен проект нового закона о печати, и без обиняков высказал все свое неудовольствие. Пользуясь случаем изложить "свое личное мнение" о деятельности правительства, он не постеснялся придать своей власти безответственный характер: "Мы никогда не желали, — говорилось здесь, — неограниченно пользоваться правами нашего дома и ограничили их по нашему собственному побуждению" (11 декабря 1829 г.). В то же время министр юстиции Ван Маанен разослал своим подчиненным циркуляр, где требовал, чтобы они в 48 часов выразили согласие с принципами, изложенными в королевском послании. Этот акт произвола немедленно возымел свое действие: Маасский курьер заявил, что послание представляет собой "манифест деспотизма против свободы", а де Поттер написал Письмо Демофила к королю, где суверенитету короны противопоставил суверенитет хартии и делал вывод, что поскольку король отверг конституцию, бельгийцы со своей стороны имеют право снова считать себя независимыми. Вскоре за тем тот же де Поттер вместе с несколькими журналистами напечатал призыв к национальной подписке для вознаграждения чиновников, потерявших свои должности за преданность общему делу. Тогда правительство решило затеять новый процесс — и де Поттер был приговорен к изгнанию на 8 лет, его товарищи по скамье подсудимых Тилеманс и редактор Католика Бартелье — на 7 лет, владелец типографии, в которой" печаталась эта газета, Неве — на 5 лет (апрель 1830 г.). Эта строгость бессилия, разумеется, только усилила злобу бельгийцев.

Тем временем оживилась деятельность оппозиции в генеральных штатах. Напрасно король отменил несколько особо ненавистных мер и обещал ввести в действие конкордат — бельгийцы не желали мириться. Вскоре они одержали даже неожиданную победу. Это произошло в декабре 1829 года во время обсуждения годичного и второго десятилетнего бюджета: де Селль, де Брукер и Сюрле де Шокье произнесли ряд блестящих речей, и слова: "не будет удовлетворения жалоб, не будет и денег" — послужили лозунгом объединения. Кончилось тем, что десятилетний бюджет, устанавливавший пути и средства финансовой политики, был отвергнут во второй палате большинством 55 голосов против 52. Королю пришлось удовольствоваться временным бюджетом на год, принятым единогласно, одновременно с отменой налога на помол. Это было тяжелое поражение, притом первое крупное поражение, понесенное Вильгельмом I в генеральных штатах. Он не скрывал своего гнева и сместил шесть видных чиновников, голосовавших вместе с оппозицией. Мало-помалу между голландцами и бельгийцами дело дошло до настоящих враждебных действий. Когда 18 мая 1830 года генеральным штатам были представлены два доклада на голландском языке, вопреки обычаю не переведенных на французский, один из бельгийских депутатов, Бартелеми, пригрозил северным коллегам поголовным сложением полномочий южными депутатами. С середины 1830 года стало весьма резко намечаться сепаратистское движение.

Бельгийское восстание (август-октябрь 1830 г.).

Возбуждение умов было уже велико, когда в Париже вспыхнула Июльская революция. Это событие немедленно вызвало отклик в Брюсселе. Здесь в августе должны были состояться большие празднества по случаю промышленной выставки. Особенно пышное торжество готовилось на 24 августа — в 59-ю годовщину рождения короля. Заклятые враги правительства, в частности адвокат Александр Жандебьен, мечтавший в то время о присоединении Бельгии к Франции, решили воспользоваться брюссельскими празднествами, чтобы поднять восстание. Король Вильгельм, приехавший в Брюссель в половине августа, не придал никакого значения общему возбуждению и отверг просьбу генерала Биландта, губернатора южного Брабанта, о присылке подкреплений. Видя смелые афиши оппозиции, возвещавшие программу восстания: "Понедельник 23 августа — фейерверк, вторник 24-го — иллюминация, среда 26-го — революция", власти ограничились тем, что отменили иллюминацию 24 августа. Но они разрешили поставить на следующий день оперу Скриба и Обера Немая из Портичи, которая раньше была запрещена и сюжет которой (мятеж неаполитанца Мазаниелло против испанцев) неминуемо должен был дать публике повод к революционной манифестации. 25 августа после представления этой оперы вспыхнуло грозное восстание. Толпа двинулась к редакции газеты Насьональ и к дому министра Ван Маанена и подожгла их. На следующий день грабежи и пожары возобновились, а 27-го взвилось трехцветное брабантское знамя (красно-желто-черное). За восстанием последовали более систематические действия дворянства и буржуазии. Шайки поджигателей исчезли, и гражданская гвардия была организована бароном Гоогворстом и Карлом Плетинксом. Однако для нидерландского короля не все еще было потеряно. Совещание бельгийских нотаблей, состоявшееся в брюссельской ратуше, решило только отправить к нему пять делегатов (в том числе Жандебьена) с почтительнейшей просьбой выслушать жалобы бельгийского народа — отставить Ван Маанена и созвать генеральные штаты. Вильгельм I, по обыкновению, выказал себя крайне нерешительным: колеблясь между желанием наказать бунтовщиков и желанием уладить дело кротостью, он уполномочил своего старшего сына, принца Оранского, отправиться в Брюссель, не дав ему, однако, никаких определенных полномочий. Естественно, что миротворческая миссия принца потерпела полную неудачу. Он был принят очень холодно и в бесплодных переговорах (1—3 сентября) только подорвал свою популярность. В то же время король отпустил бельгийских делегатов, не дав им решительного ответа. Правда, 3 сентября было объявлено об отставке Ван Маанена, и вскоре генеральные штаты были созваны на экстренную сессию в Гааге. Но все эти уступки оказались запоздалыми. Партия восстания с каждым днем усиливалась в южных провинциях. Шарль Рожье привел в Брюссель набранный в Льеже отряд в 300 человек, и образовался комитет общественного спасения, куда вошли Жандебьен, Ван де Вейер и Феликс де Мерод. С другой стороны, голландцы негодовали; они требовали репрессий, и Арнгеймская газета призывала: "К оружию! Кровь мятежников — не братская кровь!" Во время сессии генеральных штатов в Гааге бельгийские депутаты подвергались на улицах оскорблениям, и в самом собрании к ним отнеслись недоброжелательно. Тогда Герлах осмелился заявить от их лица, что если палата не обратит внимания на их ходатайства, они не останутся праздными и равнодушными зрителями гибели своей родины. Спустя несколько дней произошли непоправимые события: принцу Фридриху, второму сыну короля, приказано было вступить в Брюссель с военным отрядом в 10000 человек, и брюссельцы под руководством Карла Плетинкса и нескольких других энергичных вождей (Дюкпетио, Эверар, Грегуар и др.), взявших на себя обязанности комитета общественного спасения, принялись ожесточенно защищаться. С 21 по 26 сентября бой шел в предместьях и на улицах города. Дело обороны не было подорвано даже и после того, как Дюкпетио, Эверар и Плетинкс, отправляясь парламентерами, один за другим попали в плен. Сопротивление продолжалось с тем же героизмом, и в ночь с 26 на 27 сентября принц Фридрих ретировался, а в освобожденном городе власть перешла к временному правительству, составившемуся из Эмиля Гоогворста, Рожье, Феликса де Мерод, Жандебьена и Ван де Вейера; 28 сентября Луи де Поттер, вернувшийся из Франции, с триумфом вошел в состав этого правительства.

Неудача принца Фридриха имела решающее значение. Кровь павших брюссельцев, которым был воздвигнут общий мавзолей на площади Мучеников, освятила дело революции и сделала бесповоротным разрыв между бельгийцами и голландцами. Южные провинции восстали. Бельгийские солдаты, состоявшие на королевской службе, в огромном большинстве зачислялись в воинские части в пределах своей родной провинции, сообразно принятой в королевстве системе местных наборов. Они всюду начали брататься с повстанцами, расстроили полки, возбудили смуту в гарнизонах, и в несколько дней вся Бельгия, если не считать трех или четырех крепостей, была свободна. 4 октября временное правительство объявило, что бельгийские провинции, "насильственно отделившиеся от Голландии", составляют независимое государство и что будет созван национальный конгресс. Последняя попытка, сделанная в октябре принцем Оранским с целью вернуть Бельгию, — попытка, впрочем, столь же сомнительная, как и первая, — кончилась ничем, и ему лишь пришлось выслушать следующий горделивый ответ: "Революцию произвел народ; народ же прогнал голландцев с бельгийской территории; и он, лишь он, а не принц Оранский, стоит во главе движения, которое обеспечило независимость народа и упрочит его политическое единство". Вильгельм I изменил своим успокоительным обещаниям, призвав обратно Ван Маанена и вверив военное командование в Антверпене боевому генералу Шассе. Временное правительство послало несколько тысяч добровольцев с поручением поднять в этом городе восстание. Шассе принужден был очистить Антверпен, но подверг его бомбардировке из цитадели (27 октября). В начале ноября независимость Бельгии была фактически обеспечена. Голландцы держались еще только в Люксембурге и в Антверпенской цитадели.

Бельгийский национальный конгресс.

10 ноября 1830 года торжественно открылся в Брюсселе созванный временным правительством национальный конгресс. Он состоял из двухсот депутатов в возрасте не ниже 25 лет, избранных непосредственно гражданами, причем избирателем мог быть всякий бельгиец, коренной или натурализованный, или живущий оседло в Бельгии не менее 6 лет, не моложе 25 лет, при условии наличия податного ценза, который был различен в разных местах и от которого освобождали известные гражданские и военные чины. На конгрессе были представлены все классы общества; католиков и либералов оказалось почти равное число. Луи де Поттер, старейший по летам член временного правительства, открыл конгресс речью, в которой напомнил о голландском гнете, оправдывал революцию и перечислил все, сделанное доныне временным правительством. Конгрессу предстояло укрепить независимость Бельгии и довершить ее национальное возрождение.

На следующий день конгресс сформировал свой президиум. Кандидатом католиков на пост председателя был Герлах, но он не пожелал баллотироваться, и по третьему голосованию избран был 106 голосами барон Сюрле де Шокье из Льежа. Это был умеренный либерал, человек 63 лет, лишенный всякого честолюбия и вследствие своего мягкого характера как нельзя более способный поддержать принципы "союза". 12 ноября временное правительство сложило с себя власть и тотчас же снова приняло ее по просьбе конгресса. Этот акт вежливости не понравился де Поттеру, который требовал, чтобы временному правительству была предоставлена законная верховная власть; он подал в отставку и удалился во Францию. Избавившись от этого беспокойного человека, конгресс принялся за работу. Он начал с того, что 18 ноября вотировал независимость Бельгии, "не нарушая, однако, отношений Люксембурга к Германскому союзу": надо было пощадить щепетильность европейских держав. Затем был поставлен вопрос о форме правленая. Конституционная комиссия, избранная в октябре, высказалась за монархию, на что де Поттер заметил: "Не стоило проливать кровь из-за таких пустяков". После бурных прений, в которых особенно выдвинулся Нотомб, конгресс большинством 174 голосов против 13 принял конституционную монархию, а двумя днями позднее навсегда лишил Нассауский дом бельгийского престола (22—24 ноября). После этого конгресс мог не спеша заняться выработкой отдельных параграфов конституции. Она была закончена и обнародована 7 февраля. По этой хартии исполнительная власть принадлежит наследственному королю, личность которого неприкосновенна, и ответственным министрам, которых король назначает и увольняет. Королю предоставляется право распускать палаты под условием назначения новых выборов в сорокадневный срок. Законодательная власть принадлежит совместно королю, палате представителей, избираемых на четыре года непосредственно гражданами, платящими не менее 20 флоринов податей в год, и сенату, члены которого, в количестве вдвое меньшем, избираются на 8 лет из числа лиц не моложе 40 лет и платящих не менее 2000 флоринов прямых налогов. Судебная власть осуществляется назначаемыми пожизненно судьями, а в области уголовных и политических дел — судом присяжных. Вторая глава ("Бельгийцы и их права") содержала множество весьма либеральных пунктов, устанавливавших свободу культов, обучения, печати, безусловное право образования союзов и представления петиций. Новый основной закон был утвержден единогласно. Для вступления его в действие требовалось лишь одобрение Европы.

IV. Бельгийское королевство. (1830—1847)

Европа и бельгийская революция; Лондонская конференция.

События, совершавшиеся в Бельгии, уже несколько месяцев привлекали внимание держав: эти державы создали Нидерландское королевство; положение Великого герцогства Люксембургского между Вильгельмом I, бельгийцами и Германией было крайне щекотливо; наконец, Нассауский дом был в родстве с русским и прусским царствующими домами. Вмешательство Европы казалось неизбежным. С другой стороны, Франция, создавшая Июльскую монархию, не скрывала своих симпатий к бельгийской революции, и Англия не без удовольствия предвидела разложение Нидерландского королевства, лишь бы это событие не принесло выгод Франции. Совсем иначе смотрела на дело меттерниховская Австрия, но она была всецело поглощена итальянскими делами. Оставались Россия и Пруссия. Первая, быть может, поддержала бы Вильгельма I, если бы ее не парализовало польское восстание. Пруссия же не решалась действовать в одиночку; к тому же категорическое предупреждение графа Моле, что французы вступят в Бельгию с юга, лишь только пруссаки вторгнутся в нее с севера, сразу пресекло воинственные замыслы. Таким образом, вооруженное вмешательство было невозможно, и приходилось улаживать вопрос дипломатическим путем. По просьбе нидерландского короля, в октябре 1830 года в Лондоне собралась конференция послов пяти великих держав. 4 ноября она предложила перемирие, которое вскоре и было принято обеими сторонами. Вильгельм I надеялся, что его союзники поддержат созданную ими же политическую систему. Но он жестоко ошибся. Всеобщее возбуждение, обуревавшее Европу со времени Июльской революции, принудило северных государей отказаться от принципов Священного союза, по крайней мере в отношении Бельгии, и 20 декабря 1830 года Лондонская конференция объявила, что Нидерландское королевство упраздняется.

Между тем Голландия с негодованием указывала на то, "как подрывается устойчивость всех тронов", а бельгийский конгресс заявлял притязание на левый берег Шельды, на Лимбург и Люксембург. Конференция следующим образом решила эти вопросы в своих протоколах от 20 и 27 января 1831 года: Голландия возвращается к своим границам 1790 года, а остальные части Нидерландского королевства, за исключением Великого герцогства Люксембургского, входят в состав Бельгии. Последняя становится "навеки нейтральною" и должна взять на себя около половины внешних долгов упраздненного королевства. Эти постановления были в территориальном и финансовом отношениях невыгодны для Бельгии. И действительно, Вильгельм I принял их, а Брюссельский конгресс заявил 1 февраля протест.

Выбор короля.

Бельгийцы полагали, что гораздо авторитетнее смогут разговаривать с Европой, если выберут себе короля. В начале декабря было выставлено несколько кандидатур. Не считая принца Оранского, чье имя — впрочем, вопреки конституции — дерзнул назвать только один депутат, Маклаган, больше всего внимания привлекли к себе три соперника: Оттон Баварский — второй сын короля Людвига, герцог Лейхтенбергский — сын Евгения Богарнэ и герцог Немурский — младший сын Луи-Филиппа. Баварский принц был устранен по мотивам его юности, и на арене остались только два соискателя: герцоги Лейхтенбергский и Немурский. Но первого ни за что не хотела Франция вследствие его бонапартистских связей, а кандидатуры второго она не могла допустить из страха навлечь на себя европейскую войну. Тем не менее, конгресс избрал герцога Немурского 97 голосами, тогда как Лейхтенбергский получил 74, а эрцгерцог Карл — 21 (3 февраля 1831 г.). Но Луи-Филипп, жертвуя своими родительскими чувствами, отверг корону, предложенную его сыну. Тогда конгресс решил впредь до нахождения другого кандидата назначить регента, и 24 февраля на эту должность был выбран барон Сюрле де Шокье.

Регентство так же мало обеспечило стране спокойствие, как временное правительство: в Генте, Брюсселе, Антверпене один за другим вспыхнули заговоры в пользу Оранского дома; ни финансы, ни армия не были организованы. Зато министрам иностранных дел — Ван де Вейеру, потом Лебо — удалось отыскать будущего бельгийского короля. Это был принц Леопольд Саксен-Кобургский, 41 года от роду, немец родом, ставший англичанином после своего брака с принцессой Шарлоттой (ум. в 1817 г.), космополит по своим вкусам, скитавшийся по всей Европе и соединенный родственными узами с многими царствующими домами. В пользу Леопольда говорило то, что он — человек способный, энергичный и приемлемый для большинства держав. В день, когда конгрессом этот принц был избран в короли (4 июня 1831 г.), бельгийский вопрос сильно подвинулся вперед.

Восемнадцать статей и двадцать четыре статьи (июнь-ноябрь 1831 г.).

Новый избранник не без некоторых оговорок принял предложенную ему корону. Он только что отклонил корону Греции, потому что территория греческого государства показалась ему недостаточно обширной и на бельгийский престол соглашался вступить лишь с одобрения Европы и после предварительного уговора с нею на возможно более выгодных условиях. Чтобы удовлетворить его, Лондонская конференция выработала трактат в 18 статьях (26 июня 1831 г.). Основные начала, изложенные в январских протоколах, были подтверждены, но с весьма существенными изменениями: так, было решено, что по вопросу о Люксембурге будут начаты отдельные переговоры, что Голландия и Бельгия могут совершить желательный обмен захваченными клиньями территории и что долг будет распределен сообразно его происхождению. Когда конгресс утвердил эти 18 статей, Леопольд Саксен-Кобургский выехал из Лондона и 21 июля в Брюсселе при восторженных кликах был торжественно провозглашен королем.

Эта радость оказалась преждевременной: 2 августа Бельгия была потрясена известием, что голландские войска перешли границу. Раздраженный уступками, сделанными Леопольду, Вильгельм I решил прибегнуть к оружию, чтобы добиться уничтожения 18 статей. Эта десятидневная кампания (2—12 августа 1831 г.) явилась для бельгийцев, разбитых во всех стычках, страшным унижением и имела для них тяжелые последствия. Правда, призванная на помощь французская армия без боя заставила голландцев отступить, но Европа очень сурово отнеслась к побежденным и, когда они вздумали сослаться на 18 июньских статей, в ответ она предписала им новые 24 статьи от октября 1831 года: Бельгии предоставлялась лишь часть Люксембурга в обмен на часть Лимбурга. Судоходство по Шельде было объявлено свободным под условием уплаты некоторых пошлин Голландии, раздел государственного долга произведен обременительным для Бельгии образом. [Документами, опубликованными в 1934 году, установлено, что Талейран, представитель Франции на лондонской конференции, предал интересы Бельгии, получив за это взятку от голландского короля Вильгельма I в десять тысяч фунтов стерлингов. — Прим. ред.] Бельгийские палаты сначала было восстали против этих тяжелых условий, но в первых числах ноября дали согласие, поняв, какую опасность может навлечь на страну сопротивление воле Европы. Зато договор о 24 статьях, заключенный в Лондоне 15 ноября и ратифицированный последовательно Францией, Англией, Австрией, Пруссией и Россией (ноябрь 1831 г. — май 1832 г.), гарантировал новое королевство против нападений со стороны Голландии и обеспечил ему долговечность.

Окончательное устройство Бельгийского королевства.

Бельгийцы полагали, что договором 16 ноября 1831 года их конфликт с голландцами закончен. Но Вильгельм I, ободренный своими военными успехами, решил продолжать борьбу в надежде на еще большие выгоды; когда ему предложили очистить Антверпен, он ответил отказом. Державы поняли, что его придется заставить, но так как они не могли столковаться относительно принудительных мер, то Франция и Англия решили действовать без них. Их флот блокировал берега Нидерландского королевства, и французская армия под командой маршала Жерара осадила антверпенскую цитадель. Последняя сдалась после трехнедельного сопротивления, и гарнизон ее был взят в плен (декабрь 1832 г.). Голландию, разумеется, очень скоро начала тяготить блокада ее берегов, и она предложила мир. Соглашение, заключенное в Лондоне 21 мая 1833 года, восстановило ее дружеские отношения с Францией и Великобританией и прекратило военные действия в Бельгии. Шельда и Маас впредь до заключения окончательного договора были объявлены безусловно открытыми для торговли. Вопрос о навигации по Маасу был в подробностях урегулирован соглашением между Бельгией и Голландией, заключенным 18 ноября в Зонговене (в Лимбурге). Удовольствовавшись этими временными постановлениями и видя, что король нидерландский не склонен отказаться от них, лондонская конференция закрылась, не дав окончательной санкции своему делу.

Лишь 14 марта 1838 года Вильгельм заявил, что принимает 24 статьи. Договор 1831 года был для него несравненно выгоднее, нежели порядок, установленный в 1833 году, и бельгийцы пришли в сильное волнение, узнав, что они должны отказаться от незаконно удержанных ими земель в Лимбурге и Люксембурге и от льгот, которыми они издавна пользовались фактически. Но этого требовали державы. Лишь с трудом удалось министру иностранных дел де Тё добиться облегчения некоторых условий, особенно пункта о разделе долгов: договор, заключенный в Лондоне 19 апреля 1839 года между Голландией и Бельгией, возложил на последнюю только выплату ренты в 5 миллионов флоринов. Окончательный договор, заключенный Бельгией в Гааге 5 ноября 1842 года с сыном и преемником Вильгельма I (вступившим на престол в 1840 году), уладив все разногласия по вопросам о границе между обоими королевствами, о навигации по рекам и о взаимных финансовых обязательствах, ознаменовал собой окончательное примирение. Только с этого момента Бельгийское королевство может считаться окончательно упроченным.

Бельгия с 1831 по 1847 год.

Первая половина царствования Леопольда I была для Бельгии эпохой сосредоточения сил. По окончании борьбы с Голландией новое государство принимало лишь ничтожное участие в международных делах. В восточном вопросе и в истории испанских браков, где один из Кобургов домогался руки Изабеллы, Леопольд I держался крайне осторожно, руководясь прежде всего заботой о сохранении всеобщего мира. Торговые договоры, заключенные в 1844 году с государствами немецкого таможенного союза, в 1845 году — с Францией и в 1846 году — с Голландией, упрочили его сердечные отношения с соседями, с которыми его уже раньше связывали узы родства или дружбы: Леопольд I приходился дядей английской королеве Виктории и принцу Альберту, равно как и мужу португальской королевы, и, женившись в 1832 г. на Луизе Орлеанской, стал зятем Луи-Филиппа. Кроме того, он находился в наилучших личных отношениях с прусской королевской семьей. Опытность, и знание людей придавали значительный вес его советам и обеспечивали ему сравнительно большое влияние на судьбы Европы.

Внутри страны он старался организовать и укрепить королевство. Армия была предметом его особенных забот и с помощью Ш. Брукера, а потом генерала Эвена, он сумел довести ее до внушительных размеров: в 1847 году она насчитывала более 100000 человек боевого состава и опиралpђ�?xТ$рупные резервы. Правительство поощряло промышленность и торговлю и с 1834 года провело сеть железных дорог. К несчастью, казна была истощена, а парламентские субсидии не могли предотвратить банкротства банка, которое произошло в 1839 году. Это была ахиллесова пята правительства, деятельность которого во всех остальных сферах увенчалась полным успехом.

Народное образование значительно развилось. В области высшего образования два государственных университета — в Генте и Льеже — успешно соперничали с двумя свободными университетами — католическим в Лувене и либеральным в Брюсселе; для среднего образования существовало много коллежей и атенеев; наконец, начальному образованию был дан новый толчок к развитию.

Правление Леопольда быстро стяжало популярность, и король сумел упрочить за собой приобретенные им симпатии. По мере возможности он выказывал себя убежденным унионистом, стараясь соединять в своих министерствах католиков и либералов и держать в равновесии обе партии; и до 1840 года эта политика ему удавалась: таковы были кабинеты Мюленаара, генерала Гобле, де Тё. До 1840 года такая политика была возможна. Но потом, когда всякая внешняя опасность исчезла, партийный антагонизм начал проявляться более резко; после либерального кабинета Лебо в 1840 году Леопольд I тщетно пытался снова образовать смешанные министерства вроде кабинета Нотомба или Ван де Вейера. Закон 1842 года о начальном обучении, вверивший церковнослужителям преподавание в школах закона Божия под надзором государства, обострил вражду между католиками и либералами, и от системы объединения сил пришлось отказаться. Образованное в 1846 году католическое министерство де Тё пало в следующем году под ударами либерального союза, и король призвал к власти Ш. Рожье с однородным либеральным кабинетом. С этого времени, благодаря корректному поведению короля в конституционных вопросах, начинается для Бельгии эра парламентского правления, где либералы и католики сменяют друг друга у власти, как виги и тори в Англии. И это является, быть может, главным событием в политической истории Бельгии за данный период.