Василий Беднов

ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ В ПОЛЬШЕ И ЛИТВЕ

(по Volumina Legum)

К оглавлению

Глава I. От Казимира Великого до Сигизмунда III.

Окончание

* * *

От десятилетнего правления старшего сына и преемника Ягелла по польскому престолу Владислава III (Варненчика) не осталось никаких законоположений относительно православной церкви, занесенных на страницы Volumina legum. Управлявшие Польшей за малолетством короля лица (во главе со Сбигневом Олесницким, епископом краковским, знаменитым политиком своего времени) все внимание обращали на внешние дела. Войны со Свидригеллом из-за Волыни и Подолии, с орденом Меченосцев и Молдавским господарем заставляли поляков отвлекаться от внутренних дел; а избрание в 1440 г. Владислава III и королем Венгрии повлекло Польшу к войне со страшными завоевателями — турками, готовившимися нанести последний удар старой Византийской империи и занявшими уже весь Балканский полуостров. Война эта заставила Владислава III забыть о том, что делалось в пределах Польши. Тем не менее и он делал кое-какие распоряжения касательно православного населения Короны. При нем в 1434 и 1435 гг. были подтверждены те обещания, какие Ягелло дал в Эдльнском статуте русской земле. Обещание распространить польское право и законы и на русские земли, очевидно, не приводилось в исполнение при Ягелле. Во время коронования Владислава III шляхта русских земель (Галицкой Руси и Подолии) обратилась к королю с просьбой о проведении в жизнь данного его отцом обещания. Просьба была удовлетворена, и в русских землях Короны (Галиции и Подолии) было введено польское административное устройство, польские суды и, сверх того, местная шляхта (поляки и русские) освобождена была, по примеру коронной, от всех повинностей и податей[1]. Известна грамота Владислава III (издана 22 марта 1443 г.), которой он уравнивал русское духовенство «в свободе веры и правах» с польско-католической. Всем православным церквам, епископам и всем вообще духовным лицам «набоженства греческого и руского» король предоставляет «тые вси права, водности, способы, звычаи и всякие свободы... такыи-ж, яковых в королевствах наших Полском и в Венгерском вси костелы и их арцибискупове, бискупове, преложеные и иные особы костелные, звычаю Римское церкви, заживають и з них веселяться». Дигнитарам, старостам, чиновникам королевским и вообще всем обывателям польско-литовского государства воспрещается вмешиваться в епископские суды и бракоразводные дела православного населения. Чтобы православные епископы и вообще духовные особы «набоженства греческого и руского, маючи слушное поживенье, ко отправление хвалы Божое тым способнейшие быти могли», Владислав грамотою этою возвращает «на часы вечные и потомные» духовенству и церквам «вси села и державы... которы з стародавна до оных церквей належали и через якие ж колвек особы и кгде-колвек в панствах и поветех наших аж доселя держаны суть»[2]. Такое внимание к православному духовенству со стороны короля объясняется его сильным желанием навязать русскому народу церковную унию. В 1439 г. на Ферраро-Флорентийском соборе была провозглашена уния церквнй восточной и западной. Польское правительство, само мечтавшее о такой унии, вздумало поддерживать ее в Польше, и в результате явилась эта грамота Владислава III. Предоставляемые русской восточной церкви, в случае принятия ею унии, права должны были служить внешним побуждением к переходу православного духовенства в унию. Тут, значит, действует простой расчет, а не справедливость и беспристрастие. Так как русские не приняли Флорентийской унии, то эта грамота и не имела никакого практического значения; но она интересна в том отношении, что знакомит нас с фактическим положением православной церкви в Польше: в ней прямо говорится, что «церковь восточная» и ее духовенство, из-за разности в вере и несогласия с католической, «первей... утисненье поносили» и иногда до такой степени, что у них даже отбирались разными лицами «села и державы» (имения)[3].

Правление Казимира IV Ягеллона

Владиславу III, погибшему под Варною в битве с турками (в 1444 г.), наследовал брат его Казимир Ягеллон (1447-1492 гг.), бывший с 1440 г. великим князем Литовским. Только в 1447 г., т.е. спустя почти три года после смерти своего брата, Казимир согласился принять предложенную ему польскими панами (еще в 1445 г.) польскую корону, и таким образом, снова соединил в своем лице Польшу и Литву, снова скрепил ту политическую унию этих двух государств, которой домогались польские политики с конца XIV века. Не будучи фанатиком, Казимир[4] старался быть справедливым в своих отношениях к православным, за что и получил в одном из наших исторических памятников (Супрасльской рукописи) название справедливого и доброго[5]. 2 мая 1447 г., вскоре после принятия польской короны, Казимир дал (в Вильне) привилей[6] «литовскому, русскому и жмудскому духовенству, дворянству, рыцарям, шляхте, боярам и местичам». Этот привилей замечателен тем, что им предоставлялись «прелатом, княжатом, рытерем, шляхтичам, бояром, местичом» Литовско-русского государства все те права, вольности и «твердости», какие имеют «прелати, княжата, рытери, шляхтичи, бояре, местичи коруны Полское», т.е. население литовско-русских земель уравнивалось в правах и положении своем с населением коронных земель. В частности, что касается православной церкви, то привилей гласит, что «вся дарованя, привилиа, твердости (в лат. immunitates) церквей головных (столичных), зборных и кляштырных» как уже существующих, так и тех, которые со временем будут сооружены, король и великий князь будет « без порушениа и без обид ховати, боронити и щитити, в подлуг всее нашее (королевско-княжеской) моци». При «подаваньи» церквей (каких бы то ни было — столичных, соборных, монастырских), король будет предоставлять их лишь уроженцам Великого Княжества Литовского, людям достойным, и только лишь в случае отсутствия местных людей он обещает выбирать «иншого рожаю (иноземного происхождения) парсону ужиточную, почесливую, згодную, которая ж-бы могла рядить и вжиточна быти». Затем, ни духовных, ни светских лиц Великий князь не станет наказывать по одному лишь тайному или явному доносу или подозрению, но лишь по подтверждении преступления на суде, причем виновные «в подлуг обычаа и права коруны Полское и мають быти казнены»[7].
Виленским привилеем 2 мая 1447 г. православные церкви и духовенство сохранялись (оставлялись) при том, что они имели раньше, нового им ничего не предоставлялось. Православие в пределах Великого Княжества Литовского по-прежнему занимало положение религии низшей, второстепенной, и по-прежнему оставалось религией только терпимой. Хотя при перечислении в привилее 1447 г. предоставляемых князьям и шляхте Литовского, Русского и Жмудского княжеств прав и преимуществ ничего не говорится о препятствиях к пользованию ими из-за религиозных различий, но все же православная шляхта de jure продолжала стоять ниже шляхты католической, ибо Городельское постановление 1413 г., устраняющее православных от дигнитарских званий и земских должностей, сохраняло свою силу и значение. Фактически оно могло не исполняться (и на самом деле, содержащиеся в нем ограничения православных не всегда применялись в жизни)[8], но оно все-таки имело обязательную силу закона, с которым должно было считаться.
Ввиду того, что в пределах Перемышльской епархии православное духовенство немало страдало от вмешательства в церковные дела лиц светских — королевских урядников и особенно могущественных и самовольных панов, Казимир Ягеллон в 1469 году дает упомянутому духовенству грамоту, чтобы «оно не было притесняемо, чтобы дворяне не судили духовных лиц, брачных дел себе не отнимали и не изгоняли приходских священников[9]». Еще раньше этого, в 1456 г., на Корчинском съезде он подтвердил населению Галиции все его прежние права и привилегии и дал новые (о сенаторах, суде, пошлинах и крестьянах)[10]. Для предупреждения несправедливостей по отношению к церкви и православному духовенству он не раз приказывал своим смоленским наместникам не вмешиваться в духовные дела местного православного епископа и не разбирать тех тяжб, которые подлежат ведению епископа («слуг и людей церковных ни судили ни рядили»)[11] . Жителям Витебской области предоставил некоторые права и преимущества[12], а обывателям земли Смоленской, за их «верную и справедливую службу», обещал «хрестиянства их греческого закону не рушити, налоги им на их веру не чинити, а в церковные земли и в воды не вступатися, також в монастыри и в отмерщины не вступатися»[13].
Православному митрополиту и всем епископам дал, как видно из жалованной подтвердительной грамоты Сигизмунда I от 1511 г., грамоту о неприкосновенности их святительских прав и суда, церковного имущества и доходов[14]. Известны даже случаи пожалования со стороны Казимира Ягеллона земель и сел православным монастырям и церквам[15]. Но при всем том этот король причинял и стеснения для православных. Это обнаружилось в поддержании им митрополита Григория Болгарина, которого, как сторонника Флорентийской унии, назначил для юго-западной Руси папа после удаления отсюда митрополита Исидора. В 1448 г. Казимир в договоре с Московским князем Василием Васильевичем признал было митрополитом для своих областей, населенных православными, избранного в Москве Иону, ему посылал «жалованье и поминки»[16] Своей грамотой от 31 января 1451 года он предоставил Ионе «столец митрополич Киевский и всея Руси», т.е. управление православными епархиями Великого Княжества Литовского, а православное духовенство и все русское население убеждал повиноваться «в духовных правех» Ионе, как отцу митрополиту, который имеет «по старому править, как митрополиты первобывшие предком нашим и христианства своего добрыми обычаи правили»[17]. Но когда папа прислал в Литву Григория Болгарина с просьбой к Казимиру признать его киевским митрополитом вместо схизматика Ионы, король принял его и предоставил в его управление все девять епархий, находившихся во владениях Казимира[18], несмотря на то, что русские не хотели знать никакой унии с Римом. Как на стеснение Казимиром православных, можно указать на его указ 1480 г., коим православным воспрещалось не только строить новые храмы, но и починять и возобновлять уже существовавшие. Указ этот издан им, как свидетельствует иезуитский писатель Кулеш, по неотступным просьбам его второго сына Казимира, славившегося необыкновенной преданностью католицизму и причисленного впоследствии латинской церковью к лику святых[19].
Кроме сообщенных выше фактов, свидетельствующих об отношении Казимира Ягеллона к православным в Volumina'x содержится еще один акт, на основании которого можно судить об юридическом положении в Польше последователей восточного исповедания. Это акт присоединения Бельзской земли в 1462 г. к Польше (Terra Belzensis regno adscribitur — так озаглавливается он). Бельзская земля, занимавшая западную окраину Волыни (по соседству с Червоной Русью) в 1396 г. была отдана Ягеллом в ленное владение Земовиту, князю Мазовецкому, который когда-то соперничал с Ягеллом в получении руки Ядвиги. Земовит и его дети владели этой областью до 1462 года, когда умер бездетным представитель этого рода — князь Владислав II.
Казимир, по настоянию поляков, присоединил Бельзскую землю к Короне, а само присоединение подтвердил особым актом[20], в котором точно обозначил те условия, на коих эта земля присоединялась к Польше. В начале этого акта от имени Казимира объявляется, что бароны, паны (proceres), рыцари, шляхта и земяне Бельзской земли «к нам (т.е. Казимиру), как своему природному государю, наследственному и законному, и несомненному их правителю (successorem) возвратились обратно и присоединились к нашей короне Польской, от которой они когда-то были отделены, и, как часть к своему целому, к королевству и короне себя внедрили, присоединили, приложили и присвоили (invisceraverunt, univerunt, incorporaverunt et appropriaverunt)». Теперь Бельзская земля имеет отношение (contignit et concernit) только к Казимиру и ни к кому другому. Ввиду такого желания и расположения Бельзских обывателей, король принимает их под свое и преемников своих управление (manutuitionem) и протекцию Короны, «принимает, присоединяет и присовокупляет навсегда и навеки», обещаясь всех их «держать и хранить при всех их правах, вольностях, иммунитетах, милостях, прерогативах, достоинствах, почестях и учреждениях (officiis)». После заявления о готовности защищать Бельзских обывателей, ввиду их покорности и преданности, от всех внешних врагов и внутренних нестроений, и обещания не отчуждать от Бельзской земли ни одного округа (districtus) или имения (villas), подтверждаются и апробируются все личные права обывателей Бельзской земли. «Сохраняем, подтверждаем и апробируем настоящим (актом) всем лицам, как духовным, так и светским, общинам и горожанам их привилегии, данные и предоставленные нашими предшественниками — королями и князьями, справедливые, законные и правомочные (sufficientia), правильно и разумно (rite et rationaliter) выданные, ни в одной части не искаженные и не возбуждающие подозрения. Если же у кого они истреблены огнем или утеряны вследствие какого-либо несчастного случая, и относительно этого будет представлено достаточное доказательство, то мы готовы и обещаем возобновить и дать прежде выданные.» После обещания не отягощать Бельзской земли денежными поборами в числе других привилегий указываются: предоставление должности старосты Бельзской земли только местным уроженцам, владеющим наследственными имениями (possessionatum); сохранение и удержание достоинств, почестей и должностей (officia), которые имелись здесь при предшествовавших королях и князьях, равно и раздача их, в случае освобождения, только местным уроженцам; обещание не вызывать никого из уроженцев Бельзской земли к суду в другие воеводства, чтобы и здесь пользовались своими правами и вольностями по обычаю прочих областей королевства; право устраивать съезды и участвовать в генеральных собраниях (generalia colloquia), иметь суды (termini particulares et judicia) пo правилу и обычаю, наблюдаемым в таких случаях в прочих областях наших; арестование королем или старостой земянина, имеющего наследственное имение (terrigena possessionatus) может быть, сообразно с привилегиями и обычаями прочих областей королевства, только по суду; налог на крестьян, как церковных, так и светских владельцев подымного в размере двух грошей (около 30 к. на наши деньги), по обычаю Львовской и других земель Польского королевства, все же прочие поборы и повинности (хлебом, овсом, зерном, деньгами) уничтожаются и отменяются; освобождение, по примеру других земель королевства, обывателей Бельзской земли и их кметов от повинностей и оброков (angariis), постройки замков, сооружения и починки мостов. Бельзская земля (паны и шляхта ее) будет выступать в походы по тому же праву и обычаю (ео tamen jure et modo), что и Львовская земля. Ряд предоставляемых Бельзской земле льгот заканчивается следующими словами: «Сверх того вообще и в частности все прочие артикулы, вольности и права, прочим землям королевства нашего данные и предоставленные и особенно нашей Львовской земле (если что здесь опущено будет, то все это желаем иметь и считаем за вписанное) — все это распространяем и относим и к земле Бельзской»[21].
Приведенный акт свидетельствует об отношении Казимира (и всего съезда) к небольшой области двух соединенных государств. Этим актом предоставляются известные права и привилегии всему населению Бельзской земли, без сомнения, католикам и православным. Так как в нем не упоминается ни о национальности, ни о религии населения Бельзской земли, то поэтому можно утверждать, как в XVIII ст. утверждал архиепископ Георгий Конисский[22], что содержание этого акта распространяется и на православных Бельзской земли. Но и в таком случае не может быть речи о полном уравнении православных с католиками в политическом отношении, так как Городельское постановление 1413 г. продолжало существовать. Таким образом, правовое положение восточной церкви в коронных землях и при Казимире Ягеллоне оставалось тем же самым, каким оно было до него. Ввиду усилившейся в Галичине в XV ст. полонизации, можно было ожидать даже ухудшения ее положения, но появление в Польше при Казимире гуманизма и внутренние события, переживаемые Польшей, не благоприятствовали ревнителям католичества в деле ограничения православных в юридическом отношении. Гуманизм ослаблял религиозный фанатизм католиков, а переживаемые Польшей события сосредоточивали внимание польского общества на чисто политических вопросах. Известно, что Польша при Владиславе и Казимире Ягеллонах занята была борьбой шляхты с можновладством и выработкой того государственного строя, который гарантировал преобладание и выгодны одного только шляхетского сословия. Шляхта для расширения своих прав неоднократно заключала конфедерации и отказывала в повиновении королю. В 1454 г., например, во время сборов к походу на Пруссию, она на Нешавских полях сгруппировалась по воеводствам и, под угрозой разойтись по домам, добилась от короля подтверждения своих прежних прав и уступки новых вольностей и прерогатив[23].
Король дает торжественное обещание не изменять существующих законов и не объявлять похода без ведома шляхты[24]. Без сомнения, шляхта русских земель принимала активное участие в этом движении, ибо еще в 30-х годах, при Владиславе Варнском, она энергично добивалась расширения своих прав (что обещано было еще Ягеллом). В июле 1436 г. между Вишней и Радотычами шляхта всех русских земель Польской короны (Львовской, Подольской, Перемышльской, Саноцкой, Холмской, Галицкой и Бельзской земель) составляет конфедерацию с целью отстаивать свои права in omnibus eorum punctis, articulis et clausulis, причем все участники конфедерации обещали крепко стоять друг за друга и истреблять имущество (bona) того, кто не подчиняется конфедерации[25]. В то время, когда расширяются свобода и права шляхты в Короне, конечно, невозможно стеснять de jure и последователей православия, ибо шляхетское равенство и свобода не мирились с религиозными стеснениями.
Что касается Великого Княжества Литовского, то, как видно из указанных выше привилеев и грамот Казимира, юридическое положение православных церквей и населения здесь по сравнению с предыдущим немного улучшилось. Предоставляя известные права духовенству, панам, шляхте и боярам Литовско-Русского государства, Казимир в своем Виленском привилее 2 мая 1447 г. не делает никакого различия между католиками и православными, —они, по-видимому, уравниваются одни с другими; но тот факт, что содержащееся в Городельском акте 1413 г. запрещение занимать православным некоторые должности не было отменено, свидетельствует, что и при Казимире православие de jure продолжало занимать низшее, второстепенное по сравнению с католичеством положение и оставалось религией только терпимой с точки зрения польско-литовского законодательства.

Примечание

[1] Dtugosz, IV, 548, Грушевский, Истор. Украины IV, 190 и V, 85-86
[2] Акты Зап. России, I, № 42, с.56-57
[3] А.З.Р.И, № 42, 56-57.— Можно еще заметить, что в 1438 г., на съезде в Пиотркове, Владислав III подтвердил все те права, грамоты и привилей, которые были уступлены Ягеллом Сигизмунду Кейстутовичу, и обещал придавать им преднюю силу и значение (Volum. Legum, I, 63). Здесь можно видеть косвенное подтверждение Владиславом III Троцкого привилея Великого князя Сигизмунда в пользу православных.
[4] Польские историки упрекают его в религиозном равнодушии и ставят ему в вину то, что будто бы благодаря ему, при нем усилилось в Литве православие. Czermak..., р. 36.
[5] Макарий, IX, 79.
[6] А.З.РИ, № 61, с. 73-77. Рассматриваемый нами привилей Казимира в Актах Зап. Рос. датирован «1457 мая 2», но вернее признавать, что он издан десятью годами раньше, т.е. в 1447 г.; в пользу этого указывают на то, что в мае 1457 г. Казимир находился не в Вильне, где дан этот привилей, а в Пруссии. О времени издания этого привилея см. «Журнал Мин. нар. Просв.» 1903 г. № 4, ст. г. Якубовского И. — «Земские привилей Вел. Княж. Литовского», с. 246-247. Привилей этот издан на латинском языке,—ibid, с. 245. Латинский текст в издании Monumenta medii aevi... t.XIV, № 7.
[7] В данном случае и на литовско-русскую шляхту распространяются пункты Эдльнского постановления, где Ягелло обещал каждого шляхтича не иначе подвергать какому бы то ни было наказанию, как только по суду — nisi fuerit judicialiter per judices competentes vel barones nostros nobis condemnatus. Volum. Legum, I, 42. Встречается в этом привилее повторение того, что содержится, например, в Городельском постановлении 1413 г.: «Дочкы, племенници и удовы могут замуж давати, нас и наших наместников не докладываючи, нижли толко обычаи хриспанскыи у том заховаюче». А.З.Р.И. № 61, с. 75.
[8] Например, в 1486-1490 гг. видим Троцким воеводою православного Богдана Саковича, а еще раньше, около 1460 г., на том же воеводстве встречаем тоже православного Ивана Ивашевича; князю Александру Гольшанскому православие не помешало быть Виленским каштеляном с 1492 по 1511 г. Грушевський М., Ист. Укр-Руси IV, 226.
[9] Harasiewicz, Annal eccles Ruth 51 , подстрочное примечание
[10] Supplem ad his Rus Monum, № 166, p. 455-57
[11] A. 3. P. I, №118, с. 143
[12] Видно из уставной грамоты Александра той же Витебской области —А .3. P. I, №204,351-353
[13] Подтвердительная жалованная грамота Александра Смоленскому владыке, панам, боярам и всем жителям — А. 3. Р. I, № 213, 359-363
[14] А. 3. Р. II, № 65, 81-82
[15] Например, в 1489 г. Киевскому Пустынскому Николаевскому монастырю пожаловал «селищо пустое» по имени Княжичи, а Смоленской Св. Николая Полетелого церкви подтвердил права на владение селом на Рогаже А .3. Р. I, № 93, 111 и № 95, 112
[16] Акты Археогр. Экспедиции, т. I, № 49, с. 37
[17] Рус. Ист. Библ. , т. VI, № 67, кол. 563-566
[18] Полн. Собр. Рус. Лет. VI, 167-169, Макарий IX, 21-22
[19] Макарий IX, 70, Чистович I, 57. М. Грушевский, указывая факты стеснения православных в сооружении новых церквей в Польше и Литве, утверждает, что подобные стеснения имели основания только в практике польского правительства Ист Украины V, 444-445 Косвенное подтверждение существования этого стеснительного для православия указа можно видеть в словах вел князя Александра Московским послам в 1495 г. «И то в правех (литовских) записано, что церквей греческого закона больше не прибавливати». Сбор. Импер. Рус. Ист. Общ.,т. XXXV, 187
[20] Происходило (на съезде) в Бресте во вторник на пасхальной неделе (feria tertia festorum solennis Paschae) в 1462 г. Volum. Legum, I, 92
[21] Volum. Legum, I, p. 91-92
[22] Рукоп. Соф. Соб., № 423, л. 4
[23] Volum. Legum, I, 114-117, Бобржинский I,271, Кареев, Истор. очерк Польского сейма, с 33
[24] Volum. Legum, I, 115, Бобржинский 1, 272, Lcwicki..., 175
[25] Monum. med. aevi... t. XIV, dodatek. № 39, p. 550-551, Грушевський... IV, 190

Дети Казимира Ягеллона, непосредственно следовавшие друг за другом на польском престоле: Ян Альбрехт(1492-1501 гг.) и Александр (с 1492 года, Великий князь Литовский, а с 1501 по 1506 г. — король польский) не изменяли юридического положения православных подданных своего государства: в Volumina' x не встречается ни одного законоположения относительно их. При этих королях Польско-Литовскому государству пришлось переживать тяжелые обстоятельства. Неприязненные отношения между Польшей и Литвой, скрываемые при Казимире, после его смерти обнаружились во всей своей силе. Литовские паны, недовольные теми уступками, которые делались полякам со стороны общих для Польши и Литвы государей (уступка Подолии, частей Волыни), решились в 1492 г. избрать себе отдельного государя без ведома польских панов. Выбор их остановился на королевиче Александре, которому они и вручили великокняжеское достоинство. Поляки в это же время должны были остановить свой выбор на третьем сыне покойного короля Яне Альбрехте, который, явившись на Пиотрковский съезд с отрядом войска, заставил признать себя королем[1]. Факт единовременного избрания отдельного правителя для каждой из частей федеративного государства неминуемо должен был повлечь за собой разрыв персональной унии, связывавшей эти два государства. Теперь каждое из этих государств ведет свою особую политику отдельно и независимо друг от друга. Но оба они должны были противостоять сильным врагам, начавшим наступать на их пределы. С юга на Польшу напирали татары и турки, а с северо-востока — на Литву Московское государство, где в то время правил предприимчивый и осторожный Иоанн III. Альбрехт все внимание и силы свои направил против татар, причинявших своими частыми набегами страшные опустошения Подолии, Волыни, Галиции, а потом — турок, покровительствовавших Валашскому господарю Стефану IV. Нельзя сказать, чтобы дела его шли хорошо. Поход его в 1497 г. в Молдавию был крайне неудачен. Польское войско вынуждено было отступить с большими для себя потерями. Почти непосредственно за этой неудачей последовали два больших нашествия турок на Польшу. Турки проникли вглубь Польши, дошли даже до Сандомира, произвели страшные опустошения и забрали в неволю десятки тысяч людей. Ввиду такого критического положения Альбрехт вступил в деятельные дипломатические сношения с европейскими государствами (Венгрией, Германией, Венецией, Францией и Римом), чтобы с помощью союзников предохранить свою страну от диких полчищ турецких; в 1500 году ему удалось заключить с султаном Баязетом II пятилетнее перемирие[2]. В довершение опасности для Польши число врагов ее увеличилось еще одним — Тевтонским орденом. В 1466 году Казимир Ягеллон, после двенадцатилетней войны подчинил Польше Тевтонский орден и заставил его признать вассальную зависимость от Польши. Избранный в магистры ордена Фридрих Саксонский не хотел принести королю вассальную присягу[3]. Альбрехту и с ним пришлось иметь дело. В то время как Польша переносила невзгоды от нападений турок и татар, Литва напрягала свои силы в борьбе с Московским князем Иоанном III. Собиратели юго-западной Руси, великие князья Литовские, вообще относились враждебно к Московским князьям, которые в XIV в. начинают действовать на северо-востоке Русской земли точно так же, как на юго-западе Литовские. Ольгерд, в союзе с Тверью, совершает несколько походов на Москву. Ягелло для ослабления той же Москвы заключает союз с противником Димитрия Донского — Мамаем. Витовт, подчинив себе Смоленскую землю и владения мелких «верховских» князей (земли в северо-восточной Северщине, по верховьям Оки с ее притоками) и распространивши свое влияние на Рязань и Тверь, трижды грозил Москве войной. Последней приходилось считаться с Литвой как с опасным врагом. Но наступившие в Литве после смерти Витовта междоусобия (борьба Свидригелла с Ягеллом и Сигизмундом Кейстутовичем, православно-русского элемента с литовско-католическим) остановили наступление Литвы на северо-восток.
В то же самое время и Москва была занята борьбой племянника Василия Темного — с дядей — Юрием Димитриевичем и его детьми за великокняжеский престол; поэтому соперничество между Литвой и Москвой на некоторое время прекратилось, но с конца 40-х годов XV в. снова возобновляется. Повод к недоразумениям между Москвой и Литвой дают некоторые из верховских князей, которые служили «на обе стороны», несли одновременно известные обязанности по отношению к обоим из названных соседних государств[4]. Правда, в договорной грамоте Василия Темного с Казимиром Ягеллоном (31 августа 1449 г.), подтверждающей «любовь и вечное докончанье» между ними, делается точное разграничение сферы влияния того и другого князя и указывается, что принадлежит каждому из этих государств[5]. Но ни Литва, ни Москва не соблюдали условий этого договора, и у Казимира с Иоанном III неоднократно возникали недоразумения. Усилившаяся Москва во второй половине XV в. притягивает к себе многих верховских князей, которые переходят из литовского подданства в московское, удерживая при этом за собой свои уделы. Казимир и Иоанн III вступали в частые сношения по поводу этих переходов, но толку от этого было мало. Недоразумения усиливались, недовольство между Москвой и Литвой росло, и до открытой войны не доходило лишь потому, что Иоанн был очень осторожен и не любил предприятий, не обещавших верного успеха, а Казимир вынужден был заниматься делами на западе (в Пруссии и Венгрии) и не имел нужных для войны средств. Но зато они старались причинять друг другу вред иным путем: Иоанн насылал на Литву Крымского хана Менгли-Гирея, а Казимир восстанавливал против Москвы Ахмата, хана Золотой орды[6].
Смерть Казимира и последовавший за ней разрыв унии Литвы с Польшей придали Иоанну III больше смелости и решительности по отношению к Великому Княжеству Литовскому. Подчинив себе Новгород и Тверь, Московский князь помышляет о подчинении Москве и Руси, входившей в состав Литовского государства, и в союзе с Менгли-Гиреем открывает военные действия против Литвы. Ввиду разрыва унии с Польшей, литовцы вынуждены были вести войну с Москвой без содействия со стороны поляков. Перевес был на стороне Московского князя, и Литва должна была просить мира. Но соглашаясь на заключение мира, Иоанн не отказывался от своих прав на Литовскую Русь как на свою вотчину, и в дипломатических сношениях с Александром называет себя «Божиею милостию, Государь всея Руси»[7]. В 1494 году мир был заключен. При этом для упрочения мира литовские паны решили женить своего князя на Елене, дочери Иоанна III. Выдавая свою дочь (в 1495 г.) за католика, Московский князь поставил условием, чтобы ей предоставлена была полная свобода в соблюдении греческого закона; чтобы она имела для себя в Вильне православную церковь и православного священника; чтобы ее не только не принуждали к принятию латинства, но и не позволяли ей делать этого даже при ее собственном желании[8]. Александр дал на это, как выражался потом великий князь Московский Иоанн III, «и грамоту свою утвержденную»[9]. Каждая сторона хотела извлечь для себя пользу из этого брака: Литва надеялась упрочить мир и дружбу с Москвой, а Иоанн III — иметь через свою дочь и ее детей влияние на Литовскую Русь[10], но на деле эти расчеты не оправдались, и брак давал только новые поводы к вражде между соседними государствами. Между Иоанном III и его зятем возникало одно недоразумение за другим, и все из-за Елены. Александр, чтобы не раздражать католическое духовенство и литовских панов-католиков, не поставил для своей супруги особой церкви во дворце, удалил от нее русскую прислугу и окружил ее католиками. Тесть требовал, чтобы зять исполнил то, что обещал до брака. В ответ на требование Иоанна построить православную церковь подле хором Елены, Александр в 1495 г. ссылался на то, что князья, паны и вся земля литовская «мают... права» от предков Александра, в том числе и отца его Казимира; в силу этих «прав», «церквей греческого закона больше не прибавлять»; и ему, Александру, этих прав «не годится рухати»[11]. Усилению недовольства Иоанна III против великого князя Литовского способствовали еще слухи о попытке Александра совратить «в проклятую латинскую веру» свою жену. Попытки эти Александр делал через православного епископа Смоленского Иосифа Болгариновича, сторонника Флорентийской унии. Тот же Иосиф старался распространить унию среди православных Литовского государства. В то же время и Литовское правительство имело основание жаловаться на Москву, которая, вопреки договору 1494 г., продолжала принимать к себе на службу князей, состоявших прежде под властью Литвы. В 1500 году на сторону Москвы переходит значительное количество подчиненных Литве князей и бояр, православных по вере. Свой переход они оправдывали тем, «что на них пришла великая нужа о греческом законе», и что их, как и всю православную Русь, «нудят... приступать к римскому закону», т.е. они жаловались на притеснения, испытываемые православными в Литве со стороны католиков. Первый пример в этом отношении подал князь Семен Иванович Вельский; за ним последовали князь Василий Шемячич (внук Шемяки), князь Семен Иванович Стародубский (сын бывшего Можайского князя Ивана Андреевича), князья Мосальские, Хотетовские, Трубчевские, бояре Мценские, Серпейские и др. Все они оправдывают свой переход гонениями на веру. Иоанн III принимал их всех[12]. Все это, вместе с непризнанием со стороны Литвы за московским князем нового титула «государь всея Руси», портило отношения родственных государей: между ними непременно должен был произойти разрыв. Каждый из них готовился к этому. Иоанн располагал к себе своего давнего союзника — Крымского хана Менгли-Гирея; а Александр и Литва решили заблаговременно возобновить унию с Польшей, чего и удалось им достигнуть на Виленском сейме 24 июля 1499 года, где был подтвержден унионный акт, изданный в 1413 г., на съезде в Городле, от имени литовских панов. Акт этот приводится с буквальной точностью от начала до конца, а подтверждение его дается от имени литовско-католических прелатов, панов и всех земян (universitas terrigenarum) Великого Княжества Литовского[13]. В 1500 г. Иоанн, под предлогом защиты притесняемых православных, объявил Литве войну. Литовцы терпели неудачи. При реке Ведроше, на Митькове поле (недалеко от Дорогобужа), в 1500 г. литовские войска, предводительствуемые гетманом, князем Константином Ивановичем Острожским, потерпели сильное поражение. Гетман вместе с некоторыми знатными панами попал в плен. Война продолжалась до 1503 года. В этом году, благодаря стараниям и посредничеству венгерского короля Владислава, старшего брата Александра, между враждующими сторонами заключено было перемирие на шесть лет. При этом Литва должна была уступить Москве Чернигов, Стародуб, Рыльск, Путивль и другие города, числом до 19[14].
Ян Альбрехт был занят внешними делами Польши. Ими же приходилось заниматься главным образом и брату его Александру, ставшему после смерти Альбрехта в 1501 г. польским королем. Ввиду опасного положения государства, неблагоразумно было делать какие бы то ни было стеснения православным, сокращать и отменять те права, которые были даны им прежде. Это могло произвести внутренние смуты, которые сделали бы положение государства еще более опасным. Православные могли бы силой требовать своих прав и этим причинять беспокойства и настроения, совсем не желательные для польско-литовского правительства. Вооружать против себя православное население польско-литовскому правительству нежелательно было еще и по той причине, что опасный для Литвы враг — московский князь выступал, как сказано выше, защитником православия и войну вел под знаменем того же православия. Поэтому стеснение и ограничение прав Сторонников греческого исповедания могло способствовать росту среди них симпатий к Москве как защитнице их веры и возбуждать в них нерасположение к своему польско-литовскому государю. Этим, вероятно, и можно объяснить тот факт, что расположенный к католицизму Александр (припомним его благоволение к стороннику Флорентийской унии Иосифу, епископу Смоленскому) ограничивался лишь частными мерами для совращения в латинство православных, но не издавал общих стеснительных законоположений. Напротив, вынуждаемый внешними обстоятельствами, он издал несколько распоряжений в пользу православных. Прежде всего, после своего избрания литовскими панами на великокняжеский престол, он издал (6 августа 1492 г.) привилей, которым подтверждал права и вольности, данные его предшественниками духовенству, князьям, боярам и шляхте Литовско-Русского государства, без всякого различия по вероисповеданию; при этом в привилее определенно говорится, что содержание его распространяется и на Русь, и на русских панов, и шляхту. Вместе с подтверждением прежних вольностей Александр дает и новые, которыми уже владела польская шляхта[15]. В 1499 г. нареченный митрополит Иосиф (Болгаринович) представил ему «свиток прав великого князя Ярослава Володимеровича», т.е. церковный устав Ярослава Мудрого. В этом уставе говорилось о невмешательстве светских лиц и властей в суды духовные и в церковные дела и доходы, так как «вси тые дела духовные в моц митрополита Киевского» и подведомственных ему епископов. Представляя этот «свиток» князю, митрополит
жаловался на те стеснения, которые причиняли православной иерархии разные должностные лица и паны своими вмешательствами в подлежащие ведению митрополита и епископов дела, — жаловался на это и просил, чтобы князь подтвердил им Ярославов устав (по мнению преосв. Макария, составляющий позднейшую переделку подлинного устава Ярослава)[16]. Александр, питавший расположение к названному митрополиту как стороннику Флорентийской унии, подтвердил особым привилеем этот свиток (20 марта 1499 г.). По этому привилею, «мает митрополит Иосиф и по нем будущие митрополиты» и все епископы Киевской митрополии «судити и рядити, и все дела духовные справовати, хрестиянство греческого закону, подле тех прав, выпису того свитка Ярославля, на вечные часы». Все князья и паны «римского закона как духовные, так и светские», воеводы, старосты, наместники «как римского, так и греческого закона», все должностные лица городских управлений (в том числе и там, где есть или будет Магдебурское право) не должны чинить «кривды» церкви Божией, митрополиту и епископам, а равно и вмешиваться «в доходы церковные и во все справы и суды их духовные», ибо заведование всеми ими, как и распоряжение людьми церковными, принадлежат митрополиту и епископам. Князья и паны, католики по вере, могут подавать православные церкви, находящиеся в их имениях, и то «с благословеньем митропольим», по своему усмотрению только в том случае, если «церковь была в поданьи здавна державцы того именья» (т.е. если право подаванья издавна принадлежало державце-владельцу), если же эта церковь издавна была «поданье митрополье або владычне», то и впредь право подаванья ее остается за митрополитом или епископом; но если священник будет назначен, то не имеет власти «того священника от той церкви рушити без осмотренья и воли митрополичое оный державца». В случае оскорбления кем-либо—католиком или православным — русского священника, разбор этого дела подлежит суду митрополита или епископа, «ибо то есть суд духовный»[17]. Таким образом, была поддержана неприкосновенность святительского суда и церковного имущества в пределах Великого Княжества Литовского.
Кроме этих двух подтверждений, принадлежащих православной церкви прав, известны еще и другие грамоты этого великого князя Литовского, данные им православным церквам, епископам, монастырям и целым областям. В 1494 г. он подтверждает грамоты своего отца архимандриту Филарету на настоятельство в Киево-Печерском монастыре и наместнику Смоленскому о невмешательстве его в епископские суды и имения[18]. В 1497 г. пожаловал грамоту Киевскому Пустынско-Николаевскому монастырю на выморочную пашенную землю[19]. В 1498 г. подтвердил грамоту Троцкому Рождество-Богородичному монастырю[20]; в 1499 г. — Брянско-Черниговскому владыке на пожалование им своему боярину церковного села; в 1500 г. уставной грамотой Полоцку определил, чтобы живущие там владычные и монастырские люди пользовались наряду с прочими мещанами Магдебурским право[21]. В 1498 г. Виленское духовенство получило княжескую грамоту, которой подтверждались его прежние права, нарушенные митрополитом Макарием (последний увеличил сборы с духовенства), а в 1499 г. — Полоцкое соборное, у которого епископ Лука отобрал три села и церковных людей. Великий князь предписывал епископу возвратить своим клирошанам (духовенству кафедрального собора) взятое у них[22]
Следует еще упомянуть о грамотах Александра: одной уставной жителям Витебской области (1503 г.), которой подтверждались все права Витебской земли, предоставленные ей Казимиром Ягеллоном, в числе коих находилось обещание ни в чем не стеснять последователей православия, хотя бы его придерживались «литвин або лях»[23], — и о двух епископу Полоцкому Луке (1503 г.); одной из них великий князь возвратил ему те три села, которые в 1499 г. отобрал у него в пользу полоцких крылошан, а другой подтвердил судебные и имущественные права православной церкви, данные в 1499 г. митрополиту Иосифу[24]; в 1504 г. епископу Холмскому подтвердил грамоту Владислава III от 1443 г., которой последний уравнивал русское духовенство в отношении «прав, вольностей, обычаев и иммунитетов» с духовенством римско-католическим[25]8; в том же 1504 г. нареченному владыке Смоленскому Иосифу Солтану дал он грамоту на три имения в Бельзском уезде, а в 1505 г. всем жителям Смоленской земли подтвердил привилей великого князя Казимира о неприкосновенности их православной веры («греческого закона»), прав и вольностей и некоторых других9. Нельзя не упомянуть также и о том, что, при возникавших часто недоразумениях, вследствие злоупотреблений правом патроната между епархиальными владыками и богатыми помещиками — патронами, Александр принимал сторону епископов. Так, Пинские князья Иван и Федор Ивановичи Ярославичи начали «новины вводити»: самовольно, без согласия и благословения своего епископа, Туровско-Пинского владыки Вассиана, не только строили по городам и волостям церкви, но и назначали священников и распоряжались ими. Епископ жаловался на них князю, и последний запретил Ярославичам делать указания своеволия, а всем обывателям Туровской епархии предписал, чтобы впредь никто не осмеливался, под опасением штрафа в три тысячи литовских коп, без воли и благословения владыки «церквей и монастырей закладати и будовати», и вмешиваться вообще в церковные дела[26]. Но вместе с признаками расположения и терпимости к православной церкви Александр проявлял и вредную для нее деятельность. Под влиянием католического духовенства, имевшего большое значение в государстве, и сильных панов-католиков, он принимал меры к усилению католичества среди православных. В Городне поселил бернардинов (в 1494 г.) на плацу, где находился замок великих князей литовских[27]; в Вильне построил доминиканский монастырь, чтобы монахи его занимались совращением в латинство схизматиков и еретиков, и одарил этот монастырь угодьями[28]. Бискупу Виленскому Альберту Войтеху предоставил по его просьбе право светского меча (secularis gladii potestas). Альберт Войтех жаловался на то, что в его епархии и смежных с ней областях живут татары, армяне и православные (et alii sub ritibus Graecorum), не подчиняющиеся католической церкви; они причиняют католическим клирикам, бискупу и костельным имуществам немалый вред, бискуп ничего не может предпринять против разорителей костельного имущества; они остаются безнаказанными, авторитет бискупа умаляется, а католическая вера поносится. Ввиду этого, великий князь Александр и дает Войтеху gladii potestas secularis для охранения церковной свободы от всех нападающих на нее и причиняющих несправедливости католической церкви. Папа Александр VI буллой своей от 23 июня 1501 г. подтвердил это право за Виленским бискупом[29]. Понятно, этим правом бискуп мог злоупотреблять по отношению к православным. Венчание Александра с Еленой, при котором не позволено было, вопреки условию с отцом ее, присутствовать православному (нареченному) митрополиту Макарию, и попытка, через Виленского бискупа и бернардинов, склонить ее к латинству также свидетельствуют об его отношении к православию. Из-за этого брака ему пришлось перенести много неприятностей: польские паны были недовольны из-за православия его жены и даже не хотели признавать ее королевой; папа Александр VI пожелал, чтобы королева приняла латинство, и советовал употреблять всякие средства для перемены религиозных убеждений Елены (то же самое папа приказывал делать и епископу Виленскому)[30]. И вот король очутился между двух огней: папа и католики требовали обращения Елены, Иоанн III настаивал на выполнении данных перед браном обещаний[31]. Положение бедной Елены было незавидным. Только неудачная война Александра с Москвой изменила к лучшему ее положение. Король просил преемника Александра по римской кафедре — Юлия II о позволении Елене оставаться в православии, на что и последовало папское согласие. Этим Александр оградил себя от упреков со стороны латинского духовенства[32]. К попыткам Александра усилить католицизм в русских областях присоединилось еще одно зло—то самое, которое впоследствии особенно много причинило бед православной церкви. Разумеется, злоупотребление со стороны короля правом патроната. Король предоставлял церкви и монастыри, кому хотел, нисколько не сообразуясь с нравственными качествами того, кому делалось «подаванье». В 1496 году он взял в свое «подаванье» монастырь св. Николая на Лучне, на который предъявлял свои права Полоцкий епископ Лука[33]; в том же году Киево-Михайловский монастырь он отдал какому-то Григорию Поповичу, просившему его об этом, с тем, чтобы тот, постригшись в монахи, владел им пожизненно[34]. Позволял себе Александр отдавать некоторые монастыри в пользование женщинам; напр., монастырь Пречистой отдал некоей Ленковой из Овруча, а монастырь св. Иоакима и Анны (в Овруче) — княгине Дашковой[35]; знаменитый Пересопницкий монастырь отдал сначала княгине Марии Черторыйской, а потом сыну ее и его потомкам[36]. Ко числу мер, направленных Александром против православных, надо отнести еще его попытку навязать русским Флорентийскую унию. Смоленский епископ Иосиф Болгаринович согласился принять ее. Им-то король и пожелал воспользоваться, как орудием для достижения единения восточной церкви с костелом. Для этого он провел его в митрополиты; но попытка Иосифа склонить православных к унии возбудила только недовольство православных, успеха же не имела: православные были настроены очень враждебно против нее, а чуть ли не единственный ее сторонник, митрополит Иосиф умер через несколько месяцев по отправлении к папе письменного заявления о готовности русской церкви подчиниться римскому первосвященнику. Наконец, для более полного представления о юридическом положении православных в Польше в правление Александра, следует еще упомянуть о формуле королевской присяги, находящейся в Volumina'x и произнесенной самим Александром. В ней читаем следующее: «Ego A. Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Litvaniae, Russiae, Prussiae et cet., dominus et haeres. Juro, spondeo et promitto ed haec sancta Dei Evangelia, quod omnia jura, libertates, privilegia, literas, immunitates regni mei Poloniae ecclesiasticas et saeculares, ecclesiis, regno quoque Poloniae ejusdemque praelatis, principibus, baronibus, nobilibus, civibus, incolis et qumbuslibet personis cujuscunque status ac conditionis existentibus per divos praedecessores meos principes, reges et quoscunque dominos et heredes regni Poloniae, praesertim vero divos Casimirum antiquum, Loysch, Vladislaum avum, Vladislaum patruum, Casimirum patrem et Ioannem Atbertum germanum meos, reges Poloniae, justas et legitimas donatas, marutenebo, servabo, custodiam et attendam in omnibus conditionibus aut punctis et omnia illicite ab eodem regno alienata, aut distracta proposse meo, ad proprietatem ejusdem regni mei aggregabo, terminos etiam regni mei Poloniae non minuam, sed proposse meo defendam et dilatabo; sic me Deus adjuvet et haec sancta Dei Evangelia»[37].
Так как в приведенной клятвенной формуле содержится подтверждение прав и привилегий всех подданных Польши вообще, без обозначения национальности и вероисповедания, то можно утверждать, что и за православным населением Короны (в Червоной Руси) признаются те права и привилегии, какие даны ему Казимиром Великим и сыновьями Ягелла. Затем новое подтверждение всех прав польского народа (а следовательно, и православно-русского населения), дано было Александром на генеральном съезде (in conventione generali), происходившем в 1505 году в Радоме. Здесь им была издана генеральная конфирмация всех прав (generalis confirmatio omnium jurium). В этой конфирмации король заявляет, что, хотя уже он и обещал держать ненарушимо (inviolabiliter tenere) все привилегии, данные Польше и ее населению блаженной памяти королями, предшественниками его, Александра, равно как и самим Александром, но теперь, согласно общей просьбе и убеждениям собравшихся на съезде советников (сенаторов) и послов всего королевства, по особенной королевской доблести и щедрости (ex speciali virtute et munificentia), чтобы королевское обещание было более надежным и твердым (solidiorem firmioremque), Александр утверждает все привилегии, льготы, подтверждения (indulta, munimenta), постановления, пожалования (donationes), свободы, прерогативы, иммунитеты, какого бы пола, положения и чина лицам они ни были даны предшествовавшими правителями Польши. Все это будет он хранить твердо и ненарушимо во всех их видах (modis), употреблениях, положениях, объяснениях (descriptionibus), членах, пунктах и условиях. «Если же мы, — говорит король в своем подтверждении всех прав, — сделаем нечто противное свободам, привилегиям, иммунитетам и указанным правам королевства, то желаем, чтобы оно все целиком было ничего не значащим, недействительным, пустым, как бы ничем; хотим и самим делом определяем и содержанием настоящего уничтожаем (illud totum cassum, irritum, inane, nullumque volumus, ac decernimus ipso facto, atque irritamus, cassamus, tenore praesentium mediante)»[38].

[Тут разрыв слитного текста печатного издания с. 59]

Примечания

[1] Бобржинский, II, 7
[2] Бобржинский, т.II, 15-16, Szujski, t. II, 121-123
[3] Бобржинский, т. II, 16.
[4] Леонтович, Очерк Ист. Лит.-рус права, — Жур. Мин. Нар. Просв., 1893 г., декабрь, с. 284-86.
[5] А. 3. Рос. I, № 50, с. 62-65.
[6] Соловьев, кн. I, 1444.
[7] Соловьев, кн. 1,1453.
[8] Сборник Император Рус. Истор. Общества, т. XXXV, с. 149, 161-162, срав. 377; Szujski, II, 124; Соловьев, кн. I, 1456
[9] Сбор. Импер. Рус. Истор. Общ. , т. XXXV, с. 377
[10] Соловьев, кн. 1,1461
[11] Сбор. Импер. Рус. Истор. Общ., т XXXV, с. 187
[12] Пол. Соб .Рус. Лет. VIII, 238-39, Соловьев, кн. 1,1466-67, Макарий IX, 97-98, Грушевський Ист. Укр., IV, 235
[13] Volum. Legum, I, 129-130
[14] Szujski II, 125 и 127, Соловьев, кн. I, 1476
[15] Danilowicz, Scarbiec, t. II, № 2044, р. 226-228
[16] Макарий IX, 127
[17] А. 3. Р. I, №166, с. 189-190
[18] А. З. Р.I, №117и118,с. 143-44.
[19] А.З. Р.I, №151,с. 174.
[20] Макарий IX, 121.
[21] А.З. Р. I, № 168 и 185.
[22] А. 3. Р. I, № 152 и 174.
[23] А.З. Р.I, № 204, с. 351-353.
[24] Ibid., I, № 209, с. 356-57, Сборник Муханова (2-е изд.), № 84, с. 134-135; Макарий IX, с. 153.
[25] Арх. Ю. 3. Р. ч. I, т. I, № 105, с. 443. 9 Ар. Сбор. IX, № 3; А. 3. Р. т. I, № 213, с. 359-63.
[26] А.3. Р. II, № 109, с. 134-35
[27] Макарий IX, 81
[28] Ibid IX, 108-109
[29] «Themer, t. II, №307, р. 293-94, Bultnski II, 175, прим 1-е
[30] Макарий IX, 107-108.
[31] Bulinski t. II, 62.
[32] Ibid. II, 63; Макарий IX, 150.
[33] А.Ю. и З. Р. I, №233, с. 297.
[34] А.З. Р. I, № 141,164-45.
[35] 6 А.З. P. I, № 140, c. 164.
[36] Ibid. I, №212,с. 359; А. Ю. и З. Р. т. I, №41, с. 31-32.
[37] Volum. Legum, 1,152. Заглавие целого ряда формул присяги для короля и разных должностных лиц (consiliariorum regni, воевод, старост, державцев и т.д.): Alexander rex inserit statute Laski formas juramentorum. Над королевской формулой написано: regis juramentum, quod etiam nos, Alexander, praestitimus. Формула эта произнесена им во время коронования См. Volum. Legum, I, 161
[38] Volum. Legum, I, 161-62.

Подобного же рода общее подтверждение прав в пределах Короны сделано было и Сигизмундом I, или, иначе говоря, Старым (1506-1548). В 1507 году, вскоре после своего коронования, он издал привилей, которым подтверждались все прежние права. В этом привилее говорится, что Сигизмунд под влиянием прелатов, магнатов и панов (baronum et procerum), или, вернее, всего сената (senatus) и шляхты (nobilitatis), полномочные послы которой (от каждой в отдельности земли) собрались для обсуждения будущего положения государства, подтверждает «все права, все привилегии, все статуты и определения (decreta), все, наконец, владения (denique dominationes), свободы, иммунитеты и всякого рода запродажные и жалованные грамоты и записи (et quascunque venditionum et donationum literas et singraphas), для всех земель королевства вообще и каждой в отдельности, дарованные предшествовавшими королями и князьями польскими, а в особенности Казимиром Ягеллоном, Альбрехтом и Александром, людям и жителям всякого рода (generis), всякого состояния и всякого пола (sexus)»[1]. Мало того. В 1530 г. на генеральном сейме в Кракове, где поляки избрали в преемники Сигизмунду I его сына Сигизмунда Августа, первый дает обещание, что и сын его, по достижении совершеннолетия (при жизни ли отца, или после его смерти), подтвердит «все права, свободы, привилеи, грамоты, иммунитеты нашего королевства Польского, церковные и светские, предоставленные предыдущими королями Польши, ее прелатам, баронам, панам, шляхте, мещанам (ctvibus), жителям (incolis) и всяким лицам всякого звания и состояния»[2]
Указанные выше акты Сигизмунда Старого отличаются слишком общим характером и имеют отношение к землям с православным населением (в пределах Польши) лишь настолько, насколько польское право (jus polonicum) имело силу и значение в них. Но за продолжительное время правления Сигизмунда I можно увидеть и более частные постановления сеймов, относящиеся непосредственно к русским землям. В постановлениях Краковского сейма 1507 г., приуроченного ко времени коронования этого короля, встречается одна конституция, имеющая отношение лишь к Русской земле (Галиции). Вот дословный ее текст. «Подтверждается постановление короля Альбрехта относительно беглых на Руси (in Russia) и относительно освобождения шляхты той же земли от уплаты таможенных и ярмарочных пошлин» (заглавие). — «По просьбе (ad supplicationem) русских желаем и определяем, чтобы относительно всех беглых соблюдалось постановление короля (Яна Альбрехта) и чтобы шляхта этих земель, как и в прочих местах (terris) королевства, была свободна и изъята от уплаты таможенных и ярмарочных пошлин (theloneorum et foralium), да и, впрочем, чтобы она утешалась (gaudeat) той же свободой»[3]. По смыслу этой конституции шляхта русских земель (Галиции) уравнивалась во всем со шляхтой остальных земель Короны. Конечно, в начале XVI в. полонизация сделала громадные успехи и большинство русской по происхождению и православной по вероисповеданию здешней шляхты успело уже ополячиться и окатоличиться, но все-таки еще многие из русской шляхты придерживались православия и в это время[4]. Что касается упоминаемого постановления Яна Альбрехта относительно беглых, то здесь, очевидно, разумеются конституции 1496 г. — одна de fugitivis kmethonibus (по смыслу ее беглый крестьянин предавался земскому суду) и de kmethone fugitivo repetendo tam de regalibus, quam non regalibus bonis[5]. Значит, здесь идет речь об уравнении православной Галицкой шляхты с католической и о предоставлении ей тех же прав, которыми пользовались обыватели Короны. Хотя еще Ягелло в своих Эдльнском и Краковском статутах (1430 г. и 1433 г.) обещал привести Русскую землю, как и все прочие области Польши, к одному праву и одному общему для всех их закону[6], но, видимо, это обещание не было приведено в исполнение, и шляхта русских земель несла больше повинностей, чем жившая в чисто польских землях. Как видно из приведенной конституции, первая должна была до сего времени платить thelonea et foralia и еще, вероятно, другие какие-либо налоги, так как в противном случае излишне было бы вставлять в ту же конституцию замечание о предоставлении шляхте русских земель возможности утешаться и впрочем такой же самой свободой (in aliis eadem gaudeat libertate), которой пользовалась шляхта остальных польских земель[7]. Неисполнение обещания, подтвержденного государственным актом, характерное явление в Польше Известно, что Владислав Ягеллон должен был давать те же самые права и льготы, которые были уже раз дарованы Ягеллом[8]. Другим документом, говорящим о положении православной церкви в Польско-Литовском государстве при Сигизмунде I, надо признать, на основании Volumin'oв, привилей Сигизмунда I Дорогичинской земле (дан в Вильне в 1516 г.)[9]. Привилей этот подтверждает то, что дано было Дорогичинскому округу королями Казимиром и Александром Содержание его таково. Предшественники Сигизмунда Старого предоставили шляхте и земянам (nobiles et terrigenae) Дорогичинского округа возможность пользоваться земским польским правом (juri terrestri polonico), по обычаю шляхты-земян Короны. Представленные Дорогичинскими обывателями Сигизмунду грамоты и подтверждения (literas et munimenta) Казимира Ягеллона и Александра доказывают, что в них multa articulatim supervacanee descripta, между тем как в польских статутах (in libris statutorum regni nostri Poloniae) все содержится specifice et per expressum; кроме того, в этих грамотах и подтверждениях прибавлено нечто к отягощению обывателей Дорогичинской земли. Поэтому король снова (de novo iterum) дает и распространяет (damus et conferimus) польское право на Дорогичинский округ «во всех его пунктах, артикулах и положениях (conditionibus), как оно содержится latius (пространнее) в записях статутов Польского королевства». С этого времени все земские и городские должностные лица (officiales terrestres et castrenses) упоминаемого Дорогичинского округа должны судить всех и шляхетных, и нешляхетных (tam nobiles, quam ignobiles), кто бы они ни были: русские, евреи, армяне, христиане, язычники — по польским законам (secundum idem jus polonicum) и с соблюдением порядка, установленного записями статутов Польского государства. Должности земские (officiates terrestres) будут замещаться свободно избранными на сеймах лицами с одобрения (cum ratihabitione) великого князя Литовского, а городские — по назначению великого князя (pro arbitrio nostro duntaxat) лицами из обывателей того же Дорогичинского округа, но все должностные лица должны быть католической веры (dummodo uterque ipsorum officialum romanae religionis essent)[10]. В случае недовольства решением суда и старосты (capitanei), апелляция должна быть направляема к великому князю Литовскому. Но ко всякому преступлению и ко всякому судебному процессу, равно как и при всяких записях (insriptionibus), каждым судьею и старостою в Дорогичинском округе должно применяться, как и во всей Польше, только польское право[11]. Таким образом, православные и теперь ставились ниже католиков: Сигизмунд не допускал их, по крайней мере в пределах Дорогичинского округа, ни к выборным земским должностям, ни к городским, куда великий князь назначал по собственному усмотрению. Не без значения, очевидно, было Городельское постановление, проведшее резкую грань между католиками и православными! И мы видим при Сигизмунде I не один случай признания силы за Городельским постановлением 1413 г. В 1522 году, после смерти Виленского воеводы Николая II Радзивилла, Сигизмунд I назначил на его место Войцеха Мартина Гаштольда, бывшего воеводой в Троках, а вакантное Троцкое воеводство предоставил каштеляну Виленскому и наивысшему гетману Литовского войска, князю Константину Ивановичу Острожскому. Литовские магнаты протестовали против назначения на должность воеводы русского и православного князя и ссылались при этом на Городельское постановление. Сигизмунд, для оправдания своего распоряжения, издает 25 марта 1522 г. (во время Гродненского сейма) особый привилей, в котором заявляет, что, хотя Троцкого воеводства, по положению земского привилея Великого Княжества Литовского, данного Ягеллом и Витовтом (т.е. Городельского), и не должно предоставлять никому из русских и схизматиков (nulli Rutheno atque schizmatico), а непременно на это воеводство, как и другие должности, надо назначать только католика, но, в виде исключения из общего правила, он (Сигизмунд) дает Троцкое воеводство князю Острожскому, бывшему перед этим Виленским каштеляном, во-первых, ввиду его многочисленных заслуг в войнах против Москвы и татар; во-вторых, ввиду настойчивых просьб панов рад обоих государств (votis et intercessionibus consiliariorum utriusque dominii nostri). Как исключение, назначение князя Острожского сначала Виленским каштеляном, а затем Троцким воеводой, нисколько не должно подрывать значения Городельского постановления; на будущее время и Сигизмунд, и его преемники, великие князья Литовские, обязаны не предоставлять подобного рода дигнитарств и должностей никому из русских, но только литвинам, католикам по вере[12]. По заведенному в Литве обычаю, виленский воевода занимал в господарской ряде первое, непосредственно после епископов, место (primum et immeditum locum), по Гаштольд ex speciali benevolentia et observantia к князю Острожскому уступает последнему свое первенство; после смерти Острожского Гаштольд (или его преемник по Виленскому воеводству) снова будет сидеть выше Троцкого воеводы. Король согласился на это[13]. Другой пример ссылки на Городельское постановление видим в 1529 году. Как известно, в этом году был издан первый Статут Великого Княжества Литовского. По вопросу о раздаче урядов в Литве этот Статут (арт. 3-й в III разд.) гласит, что должности будут предоставляться только оседлым обывателям великого княжества, но о препятствиях к занятию их со стороны веры и национальности кандидатов ничего не сказано. Поэтому, в виде дополнения и пояснения к Статуту, Сигизмунд I в своем привилее от 18 октября 1529 г. в категорической форме и притом словами Городельского акта определяет порядок замещения достоинств и урядов Великого Княжества Литовского. В третьем пункте этого привилея читаем следующее. «Светские достоинства и уряды (officia) будем хранить ненарушимо и в надлежащем порядке (in ordine suo) так, как они издавна, по примеру Польши (ad instar regni Poloniae), установлены в пределах Великого Княжества Литовского нашими предшественниками, а именно, достоинства воеводы и каштеляна в Вильне и Троках, а равно и там, где они нами или преемниками нашими будут учреждены. Точно так же наш сын и наши преемники сохранят их навсегда. Эти достоинства воеводы и каштеляна, постоянные земские и наши придворные (nostrae curiae) уряды нами и нашими преемниками не должны быть предоставляемы никому другому, как только исповедникам католической веры и подчиненным Римской церкви. Те же самые достоинства и упоминаемые уряды точно также, как державы (tenutae — поместья) и наследственные имения (bona haereditaria — вотчины) в Великом Княжестве Литовском будут предоставляться несомненным уроженцам (indigenis veris) Великого Княжества Литовского, а не пришельцам (advenis) и иноуроженцам (alienigenis) или чужеземцам (extraneis). И в раду нашу (ad consilia nostra), когда там будут идти рассуждения о благе государства, будут допускаться одни только католики и уроженцы (indigenae) Великого Княжества Литовского, потому что разница в культе и национальное различие ведут часто к различию в мнении и обнаружению того, что должно быть хранимо в секрете»[14].
Таким образом, и при Сигизмунде I было подчеркнуто юридическое ограничение православных подданных Великого Княжества Литовского и преимущественное положение в его пределах католичества в сравнении с православием. Еще раз было объявлено, что православные не допускаются к высшим и наиболее почетных должностям воеводы и каштеляна, к постоянным земским и придворным урядам, а также и в государственную раду: только католики имели право занимать все эти должности и звания. Но и теперь эти ограничения православных не получали широкого практического применения и могли соблюдаться лишь в редких случаях. Шляхта Литовского государства стремилась сравняться во всем со шляхтою Коронных земель, которая к началу XVI ст. приобрела преобладающее влияние на государственные дела Польши. Еще в 14S4 г. Нешавским статутом коронной шляхте было предоставлено право принимать участие в решении таких вопросов, как издание нового закона и объявление войны. Конечно, шляхта пользовалась этим правом и выражала свою волю и отношение к государственным делам на так называемых сеймиках и сеймах. Сеймики представляли не что иное, как собрание всей шляхты каждой отдельной земли, которая выбирала из своей среды уполномоченных или послов (nuntii) на вальные сеймы, где эти уполномоченные заодно с королевской радой, или сенатом[15], и занимались законодательной деятельностью. Такой порядок к началу XVI в. прочно устанавливается и в 1505 г., на Радомском сейме, получает юридическое подтверждение. В одной из конституций этого сейма (так называемой «nihil novi») читаем следующее: «...определяем и постановляем, что на будущее время нами и нашими преемниками, без общего согласия советников (т.е. сената) и земских послов, не должно быть постановляемо ничего такого, что может быть ко вреду и отягощению Речи Посполитой, к ущербу и невыгоде всякого частного лица, а также к нарушению общего права и общественной свободы»[16]. По смыслу этой конституции польский король сам по себе, без согласия сената и посольской избы, не мог постановлять ничего нового и, следовательно, для издания всякого нового закона необходимо взаимное согласие короля, сената и земских послов[17]. Это еще более усиливало значение польской шляхты и делало ее положение очень привлекательным в глазах шляхты Великого Княжества Литовского. Последняя без различия племени и вероисповедания добивалась от своих господарей расширения своих прав и большего влияния на государственные дела, следуя в данном случае примеру своей польской братии. Великие князья Литовские к началу XVI ст. делают большие уступки своей шляхте и издают целый ряд общеземских привилеев как подтверждающих раньше данные права и вольности, так и содержащих в себе новые уступки шляхте. Так как русский элемент в Литовском государстве, особенно в так называемых аннексах, т.е. в соединенных с Литвой русских областях, в XVI в. был еще очень силен, то эти княжеские уступки простирались и на русских, остававшихся верными православию. Из общеземских привилеев Сигизмунда I, гарантирующих права и вольности шляхты Литовского государства, можно указать на один привилей 1506 г. и два 1529 года. 7 декабря 1506 г., вскоре после своего избрания на великокняжеский и королевский престолы, Сигизмунд Старый издал в Гродно привилей, в котором наиболее интересными являются первые два пункта. В первом из них великий князь дает торжественное обещание прелатам, князьям, советникам своим (consiliarios nostros) Литвы, Самогитии, Руси и др. областей, баронам и шляхте — литвинам и русским (Lithuanos et Ruthenos) не умалять их в чинах и достоинствах (in ipsorum honoribus et dignitatibus), но жаловать и возвышать (promovere et sublimare) их сообразно с требованиями способности и заслуг. Вторым пунктом привилея 1506 г. подтверждаются все законы (jura), вольности, привилегии, грамоты, как на латинском, так и на русском языках (literas Latinas et Ruthenicas), и иммуниты Великого Княжества Литовского — церковные и гражданские, предоставленные кафедральным, коллегиальным, монастырским и приходским церквам, священным и чтимым местам, всему великому княжеству и его прелатам, князьям, баронам, шляхте, общинам (civitatibus), мещанам, жителям и всем вообще лицам всякого сана и положения—все права, справедливо и законно данные предшественниками Сигизмунда I, особенно же королем Ягеллом и великими князьями Витовтом, Сигизмундом Кейстутовичем, Казимиром Ягеллоном и Александром. Общеземскому привилею Александра, данному им при избрании на великокняжеский престол (1492 г.), придается особенное значение, и его Сигизмунд I обещает держать, хранить, соблюдать и выполнять in omnibus articulis, clausulis atque punctis. В остальных пяти пунктах привилея 1506 года заключается обещание господаря: а) не уменьшать княжеских имений в Литве и стараться о возвращении неправильно отторгнутых; b) ни в чем не умалять, по занятии польского престола, литовских владений (dominia) и консилиариев (сенаторов), но сохранить все ab omni levitate et depressione; с) оставить наследственные имения (вотчины) за теми лицами, которые, утратив почему-либо документы на них, представят достоверное свидетельство о том, что они и их предшественники бесспорно владеют этими имениями еще со времени великих князей литовских Витовта, Сигизмунда и Казимира; d) строжайше наказывать тех, кто будет возводить на других тяжкие обвинения без серьезных и вполне убедительных доказательств; и, наконец, е) не издавать никаких новых постановлений и не отменять старых без совета и согласия панов рад Великого Княжества Литовского. Привилей заканчивается клятвенным обещанием Сигизмунда хранить свято все, что было дано населению Литовского государства предшествовавшими ему великими князьями[18].
Рассматриваемый привилей не дает шляхте ничего нового, но только подтверждает то, что было уступлено панам и боярам Казимиром Ягеллоном и Александром; поэтому он и называется подтвердительным привилеем[19]. Подтвердительным же является и краткий привилей 1529 г., данный Сигизмундом 118 октября, после того, как литовские прелаты, князья, паны, рыцари и бояре признали на Виленском сейме девятилетнего Сигизмунда Августа своим великим князем. Сигизмунд I этим привилеем снова подтверждает все прежние права и свободы и клятвенно уверяет своих подданных, что будет хранить и соблюдать все права, привилегии и грамоты — свои и предшественников своих — во всех их артикулах и пунктах крепко, ненарушимо, непоколебимо. В числе других прав и свобод упоминаются здесь свободы и иммунитеты церквей соборных, монастырских и приходских. Привилей свой Сигизмунд заканчивает уверенностью, что литовские прелаты, князья, паны и бояре навсегда останутся верными как ему самому, так и сыну его Сигизмунду Августу и его преемникам[20].
Что касается другого, пространного привилея, изданного одновременно с предыдущим (тоже 18 октября 1529 г.), по просьбе собравшихся на Виленском сейме прелатов, князей, баронов, панов, рыцарей и бояр Литвы, Руси и Жмуди, то он отличается от краткого привилея 18 октября 1529 г. тем, что в нем подробно и обстоятельно перечисляются те права и вольности, которые жаловал великий князь духовенству, панам и боярам. В нем 32 статьи, из коих большая часть содержит в себе подтверждение того, что было дано раньше; именно — сюда вошли 2 пункта Городельского постановления 1413 г., по несколько статей из привилеев 1447 г., 1492 г. и 1506 г., 2 статьи добавлены вновь. Больше всего говорится в нем о политических и имущественных правах духовенства, панов и бояр Литовско-Русского государства, причем, как уже выше сказано, православная знать, в силу Городельского постановления 1413 г., не допускается к занятиям дигнитарств, надворных и земских урядов и участию в господарской раде. По отношению к церквам всякого рода в Литве, Руси и Жмуди Сигизмунд I и теперь обещает хранить и соблюдать все их наданья (dationes), привилегии, пожалованья и иммунитеты; все это относится не только к сооруженным и уфун-дованным уже церквам, но и к тем, которые будут когда-либо строиться. Освобождающиеся при церквах кафедральных, соборных, монастырских и приходских, право подаванья (jus patronatus) которых принадлежит великому князю, места пастырей будут предоставляемы только уроженцам Великого Княжества Литовского, известным и пригодностью к тому, и честной нравственностью (in idoneitate et morutn probitate fuerit compertus). Если же полезное, почтенное и пригодное для этого лицо будет другой нации, то оно будет назначаемо на подобного рода места только в случае нужды и при том с согласия и по совету панов — рад духовных и светских. Как и другие привилеи, и этот заканчивается общим заявлением господаря сохранять все вообще и в частности — права Великого Княжества Литовского — как общие (publica), так и частные, а именно, — все привилеи, грамоты, пожалования, вольности, изъятия (exemptiones) и иммунитеты, содержащие в себе всякого рода милости и уступки всему Великому Княжеству Литовскому вообще и в частности отдельным учреждениям и лицам, церквам кафедральным, монастырским и приходским, епископам, князьям, баронам, шляхте, боярам и всем жителям Литовского государства, милости и уступки, когда бы то ни было дарованные им королями и великими князьями, предками и предшественниками Сигизмунда I; мало того, — последний обещает, что все это будет хранимо не только им самим, но и сыном его Сигизмундом Августом[21].
Хотя в приведенном выше пространном привилее 1529 г. ясно и определенно подтверждалось постановление Городельского съезда 1413 г, направленное к ограничению прав сторонников восточного обряда, но тем не менее станы сейма 1529 г. (в Вильне) просили Сигизмунда возобновить, снова подтвердить и подкрепить в новом, но буквально сходном со старым, списке Городельский привилей[22], чтобы вследствие утончения пергаментной кожи и обветшания привешенных к ней печатей не произошло какой-либо темноты и двусмысленности в правах, свободах и иммунитетах шляхты, которые содержались в этом привилее. И Сигизмунд, снисходя к этой просьбе, «как справедливой и разумной», уважил ее и сделал так, как хотели собравшиеся на сейме прелаты, бароны и паны, но, по замечанию некоторых исследователей, текст этого привилея был утвержден в несколько измененном виде[23].
Таким образом, при Сигизмунде I неоднократно была подтверждаема обязательность в пределах Великого Княжества Литовского тех юридических ограничений и стеснений православных, какие содержались в Городельском привилее 1413 года. Православным ясно давалось чувствовать, что их религия и их церковь только терпимы в государстве и потому должны быть ниже латинства и костела, должны занимать второстепенное положение. Русский элемент оттеснялся на второй план и лишался политического значения. Магнаты-литовцы, католики по вере, боровшиеся с русско-православным элементом в течение XV в., теперь начинают брать перевес над последним (вспомним неудачное восстание в 1507-1508 гг. Михаила Глинского, считавшегося главою и вождем русской партии) и оттеснять его от почетных и важных в смысле общественно-политического влияния должностей. Этим и объясняют неоднократные ходатайства литовских сеймов перед Сигизмундом I о подтверждении закона, не допускающего русских и православных к высшим должностям, придворным и земским урядам и участию в господарской раде. Но сам факт неоднократных ходатайств о подтверждении Городельского привилея свидетельствует о том, что содержащиеся в нем ограничения православных нестрого проводились в жизнь, и отступления от него были не исключительным явлением. Как и в XV в., православные князья и паны и при Сигизмунде Старом продолжают занимать важные посты и видные уряды, конечно, главным образом в русских областях; занимали они места и в господарской раде. Наступательное движение Москвы, которая в своих войнах с Литвой заявляла себя защитницей православия и для оправдания своей агрессивной политики выставляла религиозные мотивы, заставляло литовское правительство быть осторожным в отношении к своим православным подданным и, по возможности, не стеснять их, по крайней мере, привилегированного шляхетского сословия. Осторожность и сдержанность литовского правительства в отношениях к православию будут особенно заметны, если сравним положение православия при Сигизмунде I в Литве с положением его в коронных областях: в последних православным жилось несравненно хуже, чем в Великом Княжестве Литовском. В общем, отношение Сигизмунда I к православным должно быть признано благоприятным и желательным для последних. При нем православным не навязывали никакой религиозной унии; латинское духовенство не предпринимало никаких особенных мер к распространению своего учения среди православных; сам король старался относиться справедливо и к католикам, и к православным, без предпочтения одних перед другими. В уставных грамотах, даваемых королем отдельным областям, предоставлялись одни и те же права всем подданным христианам; при введении в некоторых городах Магдебурского права, в магистрат допускались и православные наравне с католиками. Православное духовенство не было обижаемо, и ему король жаловал такие же грамоты, как и латинскому. Из всех русских областей на притеснения могла жаловаться одна только Галиция, где в XVI в. уже был силен латинско-польский элемент, дававший знать себя местному русскому населению[24]. Но в общем Сигизмунд I оставил после себя хорошую память в русском народе. В 1589 г. на Варшавском сейме, в присутствии короля Сигизмунда III, смоленский каштелян Иван Мелешко говорил: «Дорога нам память Сигизмунда I: он немцев, как собак, не любил, ляхов с их хитростями весьма не жаловал, а Литву и нашу Русь страстно любил, и при нем нам было весьма хорошо»[25].
Из грамот Сигизмунда I в пользу православных прежде всего обращает на себя внимание его подтвердительный привилей 1511 г., выданный им на вальном сейме Великого Княжества Литовского в Берестье (Бресте Литовском). Православное высшее духовенство, с достопамятным митрополитом Иосифом Солтаном во главе, обратилось к нему с просьбой подтвердить все те духовные права, которые со времени принятия христианства Русью были предоставлены, на основании номоканона греко-восточной церкви, Киевскому митрополиту и подведомственным ему епископам, а именно: право судить, править и действовать по правилам соборной и восточной церкви (чтобы никто из светских лиц не смел судить «дел духовных»). Вместе с тем были представлены королю и привилеи Витовта, Казимира Ягеллона и Александра, которыми утверждались эти права восточного духовенства. Просьбу православной иерархии поддерживали староста Луцкий, Брацлавский и Винницкий, маршалок Волынской земли, гетман наивысший, князь Константин Иванович Острожский, пользовавшийся уважением короля, а с ним вместе и другие князья и паны греческого закона, присутствовавшие на этом сейме. Сигизмунд, по рассмотрении поданных ему привллеев и просьбы, издал свой привилей, которым предоставил митрополиту управление всеми церквами греческого закона, назначение епископов, архимандритов, игуменов, священников, диаконов, всего священнического чина греческого закона, суд над духовными и светскими лицами, исправление всех духовных дел и наказание виновных и непокорных, сообразно с правилами соборной и восточной церкви. Епископам, находившимся под ведением Киевского митрополита, подтверждалось их право суда и ведения («судити и рядити, и справовати») всех духовных дел в своих епархиях по давнему обычаю. Лицам римского исповедания как светского, так и духовного звания, воеводам, старостам, наместникам (безразлично, католики ли они, или православные), а равно и всем административным и должностным лицам, войтам, бургомистрам, радцам и пр. запрещалось чинить какие бы то ни было кривды митрополиту и епископам и не вмешиваться в церковные доходы и вообще в церковные дела и суды. Во всех замках и городах господарских всей княжеской отчизны Великого Княжества Литовского и Русского право суда, управление духовными делами и заведование церковными крестьянами, по давнему обычаю, оставалось за митрополитом и епископами. Привилей заканчивается определением отношений к православным приходским церквам владельцев (помещиков), придерживающихся латинства. Если церковь в поместье пана-католика издавна находилась в подаваньи митрополита или местного епископа, то это право и теперь остается за ними; если же оно прежде принадлежало державце имения, то и на будущее время за ним оставляется право подавать эту церковь с благословения митрополита; но раз уже данного к его церкви священника он не может отстранить без воли митрополита. Вместе с тем король подтверждал и все статьи («члонки»), находящиеся в списке прав русского духовенства[26]. Из распоряжений Сигизмунда, направленных к поддержанию интересов православного духовенства и, в частности, власти митрополита, известны его грамоты: 1509 г. войтам, бургомистрам, радцам и всем жителям митрополичьей епархии, с предписанием повиноваться распоряжениям митрополита, касавшимся духовных дел[27]; и 1512 г. Слонимскому уезду и его обывателям о послушании и подсудности их в духовных делах митрополиту и поставленному им лицу («десятилнику»)[28].
Кроме общего подтверждения прав русского духовенства во всем Литовском княжестве, Сигизмунд издавал и подтверждал уставные грамоты отдельным областям, по просьбам местных князей, бояр и шляхты. Так, например, в 1511 г. на Берестейском вальном сейме он дал уставную подтвердительную грамоту Полоцкой земле[29], а еще раньше, в 1507 г. (8 декабря), в Гродно — такую же грамоту земле Киевской[30]. В этих грамотах он предоставлял одни и те же права церковные и гражданские всем жителям этих земель без различия вероисповеданий. В городах, где введено было Магдебурское право (в Великом Княжестве Литовском), православные мещане не отличались юридически от своих собратьев — католиков: жалованные грамоты короля городам на получение этого права требовали, чтобы половина радцев, избираемых мещанами, исповедовала латинство, другая — православие, один бургомистр — католик, другой — православный. Грамоты Полоцку (в 1510 г.), Минску, Новгородку (в 1511 г.), Бресту (тоже в 1511 г.) и др. подтверждают это[31].
Предоставляя привилеи православным вообще, Сигизмунд в то же время не лишал своего благоволения и отдельных лиц, особенно митрополита и представителей высшей иерархии. В 1518 г. он утвердил, по ходатайству князя Константина Ивановича Острожского, за митрополитом Иосифом село Прилепы со всеми его правами[32]. По просьбе Владимирско-Берестейского владыки Вассиана, утвердил (в 1508 г.) за Владимирской кафедрой несколько имений, доставшихся соборной церкви города Владимира по завещанию маршалка Федора Янушевича, а за Луцкой кафедрой, по просьбе тамошнего епископа, два имения — пожертвования того же маршалка[33]. Точно такие же подтверждения Сигизмунд делал и Пинским епископам Вассиану и Арсению на земли, принесенные в дар соборной церкви в Пинске княгиней Александрой Семеновной, и на город Туров с тремя селами, уступленный Пинско-Туровской кафедре не раз уже упомянутым князем Константином Ивановичем Острожским и его супругой[34]. В случае возникновения каких-либо распрей и недоразумений среди православных иерархов, последние обращались за разрешением их к королю и потом подчинялись его решению. В 1511 году Полоцкий владыка Евфимий жаловался на митрополита Иосифа за то, что тот не называл его архиепископом (такой титул носили предшественники Евфимия по кафедре), и на Владимирского владыку Вассиана из-за первенства, которое тот присваивал себе. Сигизмунд, по наведении справок, во всем удовлетворил жаловавшегося архиерея[35].
Но при всем том и в правление Сигизмунда I не обходилось без несправедливостей по отношению к православным и распоряжений, не согласных с канонами восточной церкви. Больше всего от них страдала Галиция, к началу XVI в. подвергшаяся сильной полонизации, последовавшей за усиленной колонизацией ее плодородных земель поляками во второй половине XV века[36]. Число поляков здесь чрезвычайно увеличилось; они приобрели здесь громадные имения и захватили в свои руки все должности. Русский элемент был совершенно устранен от влияния на местные общественные дела. Русская шляхта вместе с расширением своих прав утрачивала свою национальность и религию и в значительной степени олатинилась и ополячилась. Высшие слои русского общества утратили свою национальность и большею частью ополячились, оставшаяся же верной православию и своей народности шляхта не имела большого влияния на общественные дела. Православное городское население было ограничиваемо в правах и подвергалось всякого рода стеснениям: православных мещан не допускали к занятию должностей в магистратах, ограничивали их права в цехах, в некоторые из последних русские совсем не допускались и т.д. Все это делалось с явным намерением обессилить и ослабить русское мещанство. Сельское население было закрепощено за шляхтой и не имело никаких прав. Духовенство также было ограничено в своих правах и находилось в полном унижении. Одним словом, коренное русское и православное население Галицкой Руси в XV в. поставлено было ниже пришельцев — поляков и католиков: латиняне везде занимали преимущественное положение. Ограничения и стеснения к концу XV в. сделались настолько тяжелыми, что православным невмоготу было больше терпеть их, и они начинают упорную борьбу за свои права как гражданские, так и церковные. Борьба начинается львовскими мещанами; ее поддерживают мещане других городов и православная шляхта. Больше всего православным приходится терпеть из-за своей веры, которую католики называли сектой[37]. Православные церкви даже в королевских официальных бумагах носят обидное для русского населения названия синагог[38]. Православные епископы не называются иначе, как владыками[39], а священники — popones[40]. Православные священники были облагаемы податями и налогами, а в частных имениях нередко обязаны были нести панщину наравне с крестьянами[41]. От православных требовали соблюдения католических праздников и хождения со всей семьей в костел (по крайней мере, это требовалось от православных купцов во Львове, купивших лавки у католиков[42]; от них не принимают свидетельств в судебных делах с католиками; в судах берут с русских пошлины в увеличенном размере; заставляют русских приносить присягу не по русскому обычаю, а по особой формуле[43]; запрещают им публично отправлять свои обряды: не дозволяют священникам ходить к больным по улицам и площадям города со св. Дарами при зажженных свечах, хоронить покойников публично и с церковными обрядами (publice et in ornatu)[44]. Чтобы облегчить свое положение, православные города Львова обратились к королю с жалобами на притеснения со стороны католиков, а последний, по ходатайству князя К.И. Острожского, назначил для рассмотрения этих жалоб особую комиссию и в 1521 г. издал привилей, в котором следующим образом определяются отношения между православными и католиками: 1) русские в делах большей или меньшей важности приносят присягу не в латинских костелах, а в православной церкви; 2) во всех делах могут быть свидетелями перед судом, к чему прежде не допускались; 3) священники их могут ходить в город к больным со св. Дарами в церковном облачении, но без свечей, а на русской улице — с зажженными свечами; 4) латинский магистрат хотя и имеет право ставить православным приходских священников, однако должен избирать для этого сведущих в деле веры мужей; 5) тела умерших православных священник может провожать через город в церковном облачении, но без свечей, пения и колокольного звона и только на русской улице можно петь, звонить и возжигать свечи[45].
Привилей ясно свидетельствует о стремлении польского правительства принизить православие перед католичеством, подчеркнуть то, что оно только терпимо. Православным, видимо, нечего было рассчитывать на справедливое отношение к себе со стороны правительства, но они не прекращали борьбы за улучшение своего положения. Так как в землях Львовской и Галицкой (в Галицкой епархии) у православных еще с начала XV ст. не было епископа, то в религиозном отношении они терпели больше, чем православные Холмской и Перемышльской земли. Галицкая епархия после смерти епископа Иоанна, присвоившего с ведома Ягелла титул митрополита Галицкого[46], была подчинена Киевскому митрополиту, который, не назначая сюда епископов, правил ею посредством своих наместников, из которых один правил Галицким округом и находившимся в Галиче монастырем, известным под именем Крылоса, со всеми принадлежащими ему имениями. Сначала наместники эти назначались митрополитом, но в половине XV ст. право назначения их переходит в руки Львовского старосты Станислава из Ходча (de Chodecz), которому король передал tutorium, или иначе — opiekalnictwo, над монастырем Крылос[47]. В 1458 г. Станислав из Ходча передает свое право на Крылос за 25 грошей Роману Осталовичу, что и подтверждает особой записью. Из этой записи видно, что староста-опекун получал с Крылоса и принадлежащих ему сел все доходы и все пошлины, какие прежде платились в пользу митрополита всеми священниками Галицкого округа, и имел право суда и наказания над священниками, подведомственными Крылосу. Все эти права Станислав из Ходча переуступает Осталовичу до конца своей жизни (ad extremam consummationen vitae suae), если король даст свое согласие, а митрополит не воспрепятствует этому[48]. Из-за «опекальництва» над Крылосом в начале XVI ст. происходят недоразумения между сыном Станислава из Ходча, тоже Станиславом и тоже старостою Львовским, и латинским Львовским архиепископом Бернардином Вильчком: каждый из них претендует на право назначения наместников русского обряда во Львове, Крылосе и других местах. Дело дошло до Сигизмунда I, который в 1509 г. передает это право архиепископу. В изданном по этому поводу на имя старост Подолии и Галицко-русских земель декрете король заявляет: «Желая своим королевским авторитетом способствовать умножению в этой стране (Галицкой Руси) римско-католической веры и принимая во внимание буллы апостольской столицы, данные, согласно с обетами наших предков при эрекции Львовской церкви, а также желая, по долгу католического (christiani) государя, чтобы схизматики легче были приводимы или привлекаемы к католической вере, или, по меньшей мере, исправляемы в своих заблуждениях, — мы издали... такой декрет, чтобы нынешний архиепископ Львовский, а равно и его преемники, теперь и на будущее время, могли и должны избирать и поставлять русских наместников во Львове, Крылосе и иных местах своей Львовской епархии»[49]. Таким образом, православные должны были подчиняться власти и юрисдикции католического архиепископа, который при назначении этих наместников думал не об интересах православия, а о привлечении схизматиков к католичеству[50]. Не обходилось, конечно, и без насильственных мер со стороны архиепископа по отношению к православным вообще и православному духовенству в частности. По крайней мере, в 1538 г. православные Галичины и Подолии в своей челобитной митрополиту Макарию вспоминают о том, что «крылошан Галицкых у поворозе ис Крылоса их вожено и чрез Днестр их плавлевано»[51]. Львовским старостам не нравилось то, что опекальництво перешло из их рук к архиепископу; поэтому между старостою и архиепископом Вильчком происходит борьба, которою православные и воспользовались для улучшения своих церковных дел. В 1522 г. вместо многих наместников, по воле короля, которого просили об этом некоторые советники (ad intercessionem quorundam consiliorum), был назначен на всю епархию только один наместник. Это был шляхтич Яцко (Иоакине) Гдашицкий; ему были подчинены церкви и духовенство округов: Львовского, Галицкого, Коломыйского, Каменецкого и Снятинского. Архиепископ считал его расположенным к католичеству и потому не только согласился на назначение Гдашицкого наместником, но и дал свое согласие на возведение его в сан архимандрита. В том же 1522 г. (1 сентября) Сигизмунд I, по воле и с согласия (de voluntate et consensu) Бернардина Вильчка, удостоил Гдашицкого сана архимандрита, подчинил ему, кроме указанных выше округов, еще и Жидачевский округ и предоставил ему вместе с правом суда над местным духовенством и все те права, которыми когда-то пользовался во всех этих округах владыка или митрополит Галицкий[52]. В то же время король особыми грамотами известил местное население и должностных лиц о назначении Гдашицкого наместником и предписывал оказывать последнему содействие в исполнении им своих обязанностей[53]. Гдашицкий не оправдал возлагаемых на него католиками надежд: он оказался ревностным поборником православия и начал действовать заодно с Львовскими мещанами, соединившимися в церковное братство и оказывавшими ему энергичную поддержку. Такую же поддержку он встречал и со стороны русской православной шляхты. Немало помогали Гдашицкому и польские паны Ходечи — воевода русский Оттон и великий маршал коронный и староста Львовский Станислав, не ладившие с Львовским архиепископом[54]. Опираясь на сочувствие православного населения Галиции, Гдашицкий действовал в пользу православия и не подчинялся католическому архиепископу. В 1526 г. он добился того, что Киевский митрополит признал его своим наместником в Галиции и Подолии.
Полезная для православия деятельность Гдашицкого возбуждает сильное недовольство против него со стороны католиков. Львовский архиепископ своими частыми жалобами добился того, что король отстранил Гдашицкого в 1535 г. от наместничества, под тем предлогом, что он будто бы вел себя «не совсем похвально» (non satis laudabiliter)[55]. На его место архиепископом был назначен Яцко Сикора, который своей враждебной по отношению к православию деятельностью вооружил против себя русских в Галиции; они обращались с жалобами на него к королю, но, видя бесполезность своих жалоб, начали просить митрополита Макария II об улучшении их положения. Митрополит прислал им «справцею» попа Гошовского, но последний оказался не лучше Сикоры, и потому русские[56] избрали из своей среды львовского мещанина Макария Тучапского, известного своей ревностью к православию, и просили в 1535 году митрополита признать его своим наместником[57]. Митрополит согласился на это. В то же самое время и король, по ходатайству некоторых своих советников и по просьбе православного населения (viris sectae Ruthenicae) русских земель, утвердил (1-го августа 1535 г.) Макария Тучапского в звании митрополичьего наместника. К тому же Макарию должно было перейти по смерти Гдашицкого и архимандритство в монастыре св. Георгия в предместье Львова (ante Leopolim). Ввести в эту должность Макария Тучапского, по распоряжению Сигизмунда I, должны были православный Перемышльский епископ Лаврентий и шляхтич Андрей Рагозинский; при этом, в королевской грамоте говорилось ясно, что Тучапскому давалось Галицкое наместничество, «которое держал Яцко Сигара».[58]
Горячий сторонник православия, немало послуживший ему еще до своего наместничества, Макарий Тучапский был весьма полезным для православных и, по свидетельству православного Русско-Галицкого и Подольского духовенства и мирян, «много праце подъял» и «всуды был горазд почал рядити и нарядил»[59]. Но своей энергичной деятельностью, встретившей полное сочувствие и поддержку со стороны православного населения Галицкой Руси, Макарий вооружил против себя Львовского архиепископа, который поддерживал назначенного им самим на должность наместника Яцка Сикору, того самого Сикору, которого православные терпеть не могли, как «проклятого человека», нового еретика и презрителя их веры[60]. Началась тяжелая и опасная для Тучапского борьба его с латинским архиепископом. Последний ссылался на королевский привилей 1509 г., которым назначение православного наместника было предоставлено ему, Львовскому архиепископу. Назначена была королем для разбора этого дела комиссия. Православные обратились за поддержкой к покровительствовавшему Тучапскому Краковскому каштеляну Тарновскому, подняли для защиты своего наместника всю православную Галицкую и Подольскую шляхту, но, не надеясь выиграть дело в этой комиссии, перенесли его на Краковский сейм (1536 года). На этот сейм явилось много православных: митрополит Макарий выслал сюда своего боярина; но дело Тучапского было проиграно: король признал за архиепископом власть не только по отношению к наместнику, но и по отношению ко всем православным бывшей Галицкой епархии. Макарию Тучапскому грозила опасность подвергнуться пожизненному заключению в Тынецком монастыре, где бы он и «смерть мусел имети». Тогда Тучапский и православные, при посредстве одного пана, нашли дорогу к королеве Боне и посулили ей двести волов, если она поможет им. По приказанию королевы один из ее приближенных, Анибал Строцци, отправился к канцлеру и там от приготовленного уже в пользу Львовского архиепископа привилея «печать урвал и самого на штукы подрал». Под влиянием Боны Сигизмунд I обещал дать православным привилей, а архиепископу велел написать, что дело его откладывается до тех пор, пока он не представить подлинного привилея 1509 года; Сикора был устранен, а наместничество оставлялось за Макарием[61]. Но этим дело не кончилось. Архиепископ не отказывался от своих прав, русские старались освободиться от его власти и не жалели волов для корыстолюбивой королевы, пока, наконец, не добились преследуемой ими цели. После Пиотрковского сейма (1538 г.) Макарий Тучапский «з великою бедою и наклады, и працею», пообещав Боне еще 140 волов, получил-таки желаемый «привилей и иншии листы» и, таким образом, «вытягнул и вырвал» православных из-под власти архиепископа и епископов римского закона. Архиепископ и слышать не хотел об освобождении из-под его власти православных, заявлял, что без его ведома король не мог дать того привилея, и требовал Тучапского на предстоявший в начале 1539 года в Кракове сейм к суду. Конечно, бискупы поддерживали своего львовского собрата. Тогда король посоветовал православным обратиться к митрополиту с просьбой рукоположить Тучапского во епископа Львовского, ибо, если он будет владыкою, то ни архиепископ, ни все латинский бискупы ничего не в состоянии будут сделать ему[62]. Православные так и сделали. Митрополит (в 1539 г.) возвел Макария в сан епископа с тем условием, что он будет по-прежнему считаться наместником митрополита в Галиции и Подолии, его викарием (episcopus curialis, ex brachio... mitropolitae Kijoviensis), будет во всем подчиняться митрополиту[63]. Таким образом, православная Галицкая Русь приобрела себе православного епископа; но сопровождавшие это приобретение обстоятельства наглядно показывают, в каких тяжелых условиях находилось здесь православие. Эти условия мало изменились к лучшему и с возведением Тучапского в епископы. Хотя король и признал его епископом, но католическая шляхта не удерживалась от разного рода несправедливостей по отношению к владыке-схизматику: она препятствует ему отправлять богослужение, не позволяет судить священников, отнимает подданных с церковных имений. И Макарию стоило громадных усилий отстаивать свои права и интересы православия[64]. Нарушение прав сторонников православного исповедания не ограничивалось одной Галицией, но, при усилившемся с начала XVI ст. самоволии шляхты, сделалось повсеместным явлением в пределах Польско-Литовского государства. Окончательно привившееся в XVI ст. право патроната давало очень много поводов к причинению вреда и несправедливостей православию со стороны тех лиц, которые держали в своих руках «подаванье». Всякий владелец села, или державца его, всякий староста в королевщинах считал себя полноправным распорядителем местной церкви или небольшого монастыря и проявлял большие злоупотребления при их подаваньи. И сам король, предоставивший своей супруге Боне громадное влияние на дела государства, показывал в этом отношении дурной пример своим подданным. Особенно это правонарушение замечалось при замещении вакантных церковных должностей. Вместо прежнего выбора кандидатов на эти должности, теперь все более и более входит в обычай непосредственное назначение их самим королем по рекомендации и ходатайству каких-нибудь влиятельных лиц. Духовные места король давал, кому хотел, нисколько не сообразуясь с нравственными достоинствами своего кандидата. Епископии, монастыри и церкви часто даются, как награды за какие-либо государственные или военные заслуги, причем не обращается никакого внимания на нравственные качества того, кому они давались. Многие сами добивались их, так как получение духовной должности давало им материальное обеспечение, и для получения желаемого не останавливались ни перед какими средствами. Часто места даются еще при жизни занимающих их лиц. Примеров тому немало. Около 1519 г. Сигизмунд дал грамоту пану Василию Евлашковичу, в которой обещал ему за заслуги отечеству его сына Михаила Копти предоставить какую-либо епископию — Владимирскую или Луцкую, — смотря по тому, какая из них раньше освободится[65]. Епископ Владимирско-Брестский Пафнутий просил Сигизмунда I предоставить ему Луцкую кафедру после смерти престарелого владыки Кирилла, на что и последовало согласие короля (в 1526 году). Лаврашевскому архимандриту Алексию, по ходатайству князя К.И. Острожского и митрополита, обещал дать Троицкий монастырь в Вильне, после смерти немощного архимандрита Тихона. В уплату долга из казны некоему Андрею Дягилевичу король предоставил в его пользование три Киевские церкви (Николаевско-Межигорскую, Николаевско-Иорданскую и Христо-Рождественскую) с тем, чтобы он сделался священником[66]. Король не только сам подавал «хлебы духовные», но и другим предоставлял пользоваться правом подаванья. Так, своей супруге, жадной и корыстолюбивой Боне, он передал право подаванья Туровско-Пинской кафедры, и она пользовалась этим. В 1552 году, уже по смерти Сигизмунда I, она предоставила эту кафедру просившему ее архимандриту Лещинского монастыря (в Пинске) Макарию, которого местный староста Станислав Фальчевский признал «на тое местце и уряд духовный годным и цнотливым человеком»[67]. Жидичинский монастырь отдан был королем (1507 г.) К.И. Острожскому с правом подавать туда архимандрита и распоряжаться его имениями, а Городенскому старосте Юрию Радзивиллу (в 1520 г.) в такое же подаванье отдана была находившаяся в его имении Кот-ре — Спасская церковь, со всеми ее землями[68]. Многие монастыри и церкви переходили преемственно от отца к сыну, и это, как видно из наказа Боны своему державцу Пинскому (1520 г.) , сделалось обычным на Руси явлением[69]. Впрочем, такой произвол в делах церковных нисколько не должен удивлять нас, так как Сигизмунд и Бона допускали подобного рода злоупотребления при раздаче и католических церковных должностей. Со времени Казимира Ягеллона короли начинают проявлять особенную самостоятельность в назначении католических епископов и в утверждении монастырских аббатов[70]. Сигизмунд I задался целью поставить в зависимость от себя раздачу всех церковных (католических) бенефиций[71]. Назначение того или другого лица на должность бискупа или арцибискупа зависело от короля; он избирал кандидатов на кафедры, папе же предоставлено было только право апробации указанного королем лица. Кроме епископов, король сам назначал первых в каждом капитуле прелатов, некоторых каноников и значительное количество приходских священников[72]. При этом допускались злоупотребления и по отношению к католической церкви. Бона, несмотря на то, что была усердной католичкой, самым бесцеремонным образом торговала епископскими кафедрами и продавала их за хорошую плату явным сторонникам реформации[73]. Если такой произвол должна была терпеть господствующая в Польше церковь, то что же говорить о терпимом только православии?
Обозрение истории правления Сигизмунда I показывает, что при нем православная церковь в правовом отношении ничего не потеряла в сравнении с предыдущим правлением Александра. Католичество, в лице своей иерархии, относилось неприязненно к православным и не прочь было подчинить их папскому престолу, уничтожить ненавистную для католиков схизму (примером чего может служить отношение Львовского архиепископа к митрополичьему наместнику Галиции Макарию Тучапскому), но ничего не могло сделать для ограничения ее прав. Сторонники православия не только не испытывали новых юридических стеснений, но даже, как видно из сеймовой конституции 1507 года, уравнивались в правах с католиками, по крайней мере, в пределах Короны.
В Литве православные постепенно уравнивались в правах с католиками привилеями Казимира Ягеллона, Александра и самого Сигизмунда I. Неблагоприятное для русских Городельское постановление 1413 года, ввиду неоднократного его подтверждения Сигизмундом I, юридически оставалось в силе, но фактически утратило свое значение даже в пределах собственной Литвы, и мы видим примеры занятия православными высших должностей и участия их в господарской раде[74]. Ввиду громадного количества русских, опасно было бы проводить в жизнь старые ограничения их прав. Политические события, которые пришлось переживать Польско-Литовскому государству в правление Сигизмунда Старого, были неблагоприятны для него. Пришлось вести продолжительные и разорительные войны с Москвой (1507-1508 г., 1512-1522 г. и 1534-1537 г.). Частые набеги хищных татарских орд на южные области принуждали Польшу и Литву быть всегда настороже, чтобы отражать варваров. Войны с молдавским господарем, с прусским герцогом, война в Чехии, внутренние волнения в Польше (так называемая куриная война в 1536-1538 гг.) требовали напряжения сил государства, денежных расходов, особенного внимания. Эти обстоятельства и побуждали правительство быть терпимым по отношению к православным. Племенное родство обывателей русских земель Великого Княжества Литовского с Москвой, близость языка, общность религии и общее нерасположение к католичеству и полякам давали основание полякам и литовцам-католикам опасаться того, чтобы православные, при столкновении Польско-Литовского государства с Московским князем, не перешли на сторону последнего, что стало особенно возможным после перехода к Василию III князя Михаила Глинского. Опасение измены русских разделялось в Польше очень многими. Литовское правительство желало привязать к себе русское население, а потому принимало в расчет его настроение, считалось с его желаниями и старалось удовлетворять их. Ограничение прав русских не входило в планы правящих классов, так как это могло ожесточить сторонников восточной церкви и усилить их симпатии к единоверному Московскому государству. Таким образом, невыгодные для Польско-Литовского государства политические события, и особенно военные успехи Москвы, сильно влияли на улучшение положения русской народности в пределах Ягеллоновских владений[75]. Опасения эти не лишены были оснований, так как русские земли, при своей обширности и многолюдстве, представляли собой не какую-либо разрозненную народную массу, но ряд крупных и сплоченных обществ (областей), имевших своих местных вождей и руководителей, которые были в состоянии постоять за свои права и интересы. Этими вождями являлись крупные и влиятельные землевладельцы — областная аристократия, которые принимали активное участие в местном управлении, были руководителями на областных сеймах, выступали представителями русской народности и защитниками ее особенностей. Они оказывали на сеймах сильное сопротивление домогательствам латинско-польской политики и добивались улучшения в положении русской народности в Польско-Литовском государстве[76].
К началу XVI века, как сказано выше, в Польше прежнее схоластическое образование, проникнутое духом католицизма, уступает место гуманистическому, которое постепенно переходило сюда с запада. Многие богачи и аристократы отправляли своих детей в заграничные университеты, где они знакомились с новыми веяниями в науке и увлекались ими. В Польше начинают интересоваться классической литературой и античным искусством, изучают их и, чтобы сделать свои теоретические воззрения принципами практической деятельности, приобретенные сведения пытаются проводить в жизнь. Общество проникается этическими и социально-политическими взглядами древних. Последствием этого увлечения гуманизмом, которому и Польша принесла посильную дань, было ослабление католического фанатизма среди поляков и замена его религиозным индифферентизмом. Это обстоятельство также надо принимать в соображение для объяснения духа терпимости к православным, усилившегося при Сигизмунде I. Не надо, наконец, забывать, для объяснения этой терпимости, и личного характера Сигизмунда I. Как человек любивший свое государство, он старался устранять все, что могло повести к его расстройству и внутренним смутам, а религиозная нетерпимость в Польско-Литовском государстве больше всего вела к раздорам и гибельным нестроениям. Добрый и справедливый, он не мог быть сторонником несправедливых ограничений своих подданных, всецело ему преданных, но не согласных с ним в вопросах веры. Будучи тверд в своих убеждениях и выдержан, он не подчинялся влиянию католической иерархии и держал себя независимо по отношению к ней, а так как в рядах ее стояли лица, ищущие прежде всего материальные блага и руководящиеся корыстными расчетами, а не соображениями высшего порядка, то она и не могла оказывать на него никакого давления[77].
Из сказанного выше видно, что положение исповедывающих православие в правление Сигизмунда I значительно улучшилось. Три условия способствовали этому улучшению: а) прежде всего неудачные для Польши и Литвы столкновения с единоверным их русскому населению Московским государством и вызываемые ими в среде католиков опасения массового перехода этого населения на сторону Москвы; б) перемена воззрений в польском обществе, произошедшая под влиянием распространившихся в Польше идей гуманизма, ослабивших здесь религиозный интерес; в) личный характер короля, склонного все примирять и не любившего прибегать к решительным мерам, поэтому, в общем, его правление и можно признать веротерпимым.

[В печатном оригинале тут на с. 83 разрыв текста звездочками]

Примечания

[1] Volum. Legum, 1,162-63. Здесь не указано точно, когда именно дан этот привилей; так как в нем говорится, что недавно (paucis ante diebus) корона возложена на голову Сигизмунда, то на этом основании можно думать, что он издан вскоре после коронования Сигизмунда Старого.
[2] Volum. Legum, I, 245-46
[3] Volum. Legum, I, 166
[4] Что среди Галицкой шляхты было в XVI в много православных, это доказывается фактом успешной борьбы здесь православия с латинством при Сигизмунде I, результатом которой явилось восстановление в 1539 г. в Галиции православной епархии Архиепископ Георгий Конисский эту конституцию тоже относил к православным (Соф. Рук. , № 423, л. 6 об.)
[5] Volum. Legum, I, 119 и 126
[6] Volum. Legum, I, 42.
[7] Volum. Legum, I, 166.
[8] Грушевський, Ист. Укр. - Рус. , IV, 190 и V, 85-86.
[9] Volum. Legum, I, 174-75 — Terra Dorohiciensis juri polonico adscnbitur
[10] Употребленные в привилее выражения: non nisi cum ratihabitione noslra ducali successorumque nostrorum magni ducatus Lithvaniae ducum per nos et successores nostros Lithvaniae duces свидетельствуют о том, что Дорогичинская земля этим не присоединялась к Короне, на нее только распространялось польское право, но она оставалась при Великом Княжестве Литовском. В противном случае Сигизмунд I говорил бы не ducali... ducatus Lithvaniae, a regali... regni Poloniae.
[11] Volum. Legum, I, 175-75.
[12] Collectanea ex archivo coleg. jur... t. VII, p. 273-74; Грушевський, Ист. Укр... V, 453-54, Czermak..., 39-40.
[13] Collectanea ex archivo coleg. jur., t. VII, p. 274-275.
[14] Collectanea ex archivo coleg. jur, t. VII, p. 280-281.
[15] Сеймики каждой отдельной земли назывались партикулярными; на них не только избирались послы на предстоящий сейм, но и обсуждались те вопросы, которые назначены были для рассмотрения на нем Чтобы избираемые послы являлись на сейме действительными выразителями воли и мнения местной шляхты, сеймики давали им свои инструкции, отступать от которых послы не имели права. Кроме партикулярных сеймиков, были сеймики генеральные, на которые собирались все земские послы каждой польской провинции.
[16] Volum. Legum, I, 137
[17] Бобржинский, II, 20, Кареев, 61
[18] Coll. exarchivo col.jur.. t. VII, p. 270-73.
[19] Жур. Мин. Нар. Прос. 1903 г., апрель, с. 261 (статья г. Якубовского).
[20] Coll. ex archivo col. jur. . t. VII p. 275-277.
[21] Coll. ex archivo col. jur... t. VII, p. 280-286
[22] Privilegiumque ipsum vetustum innovare, approbare iterum et confirmare atque nostris novis tnserere literis.
[23] Coll exarchivo col. jur... t. VII, p. 287-88, сн. Жур. Мин. Нар. Прос. 1903 г., апрель, 268-269
[24] Макарий IX, 284-285.
[25] А. Ю. и 3. Р., II т., № 158, с. 188-89. Профессор Сумцов видит в речи Мелешко не исторический документ, а чисто литературное произведение; он называет его историческим памфлетом и сатирой XVI в. «Киев. Стар.», 1894 г., май, 201 и 211, в отдел. оттиске с. 7 и 17. Содержание речи заставляло согласиться с г. Сумцовым.
[26] Соф. рук. № 423, л.л. 7-8, А. 3. Р., т. II, № 65, с. 81-82.
[27] А. 3. Р., т. II, №51, с. 62-63.
[28] А. 3. Р., т. II, № 77, с 100-101.
[29] А. 3. Р., т. II, № 70, с. 86-89.
[30] Ibid., т. II, № 30, с. 33-36.
[31] Ibid., т. II, № 61, с. 75-79; № 71, с. 90-92; № 73, с. 93-95; Собр. Др. Акт. и Грам. Минской губ., с. 20-21; Макарий IX, 202, прим. 196.
[32] А. 3. Р., т. II, № 78, с. 101-103.
[33] А. В. Ар. К., II, № 2; А. 3. Р., т. II, № 32, с. 37-38.
[34] А. 3. Р,т. II, №№ 101 и 105
[35] А. 3. Р,т. II, №№ 67-68, с. 84-85
[36] Бобржинский, т. II, 10
[37] Supplem. ad hist. Rus. mon., № 53, с. 140.
[38] Арх. Ю. 3. Р., ч. I, т. X, № 5, с. 12-13; Supplem. . № 51, с. 138; № 55, с. 142.
[39] Арх. Ю. 3. Р., ч. I, т. X, № 4.
[40] Ibid. ч. I, т. X, № 5; Suppl. ad his. Rus. mon., № 50.
[41] Akta Grodzkie i Ziemskie... III, № 87; XII, № 886; сравни: Грушевський V, 443 и 281-282.
[42] Зап. Наук. Тов. им. Шевченка 1907 г., кн. V, с. 8-9.
[43] Арх. Ю. 3. Р., ч. I, т. X, № 4.
[44] Ibid. ч. I, т. X, № 6, с. 13-16.
[45] Арх. Ю.-З. Р., ч. 1, т. X, № 6, с. 13-16, Макарий IX, 205-206; Крыловский А, Львовское ставр. братство..., с. 13.
[46] Это тот Иоанн, епископ Луцкий, который в 1398 г обещал Ягеллу дать за Галицкую митрополию «двести гривен русских» и «тридцать коний» А. 3. Р., I, № 12, с. 27
[47] Грушевський М., Ист. Укр..., V, 432-33.
[48] Supplem ad hist. Rus. mon..., № 48, с. 134-35, сравни: Грушевський V, 432-33, и Крыловский, Львов, став, бр., 14-15; Грушевський М, ссылаясь на Akta Grod i Ziem XII, № 4286, относит составление записи Ст. Ходеча к 1458 г, а не к 1508 г, как помечено в Supplem. ad his. Rus..., №48, с. 134-35.
[49] Supplem. ad hist Rus. mon..., № 50; Грушевський М. , Ист. Укр. V, 433
[50] В то же время и сам король не прочь был заниматься назначением церковных должностных лиц для православных. Так, 2 декабря 1516 г он назначил визитатором русских церквей какого-то дьяка (официала) Грицка; ему он дает власть «церкви (synagogae) и священников (popones) названного обряда, по давнему обычаю, наблюдаемому подобного рода официалами, визитовать, исправлять проступки священников и других церковнослужителей и прочее вообще и в частности чинить и исполнять все, что относится к этой должности»; все священники, диаконы и церковнослужители должны ему подчиняться. Арх. Ю. 3. Р., ч I, т. X, №5, с. 12-13
[51] А. 3. Р. т. II, № 198, с 359.
[52] Supplem. ad hist. Rus. mon ..., №№ 51-52.
[53] Арх. Ю. 3. P., ч. I, т. X, №№ 7-8; Крыловский, Львов, став, брат., с. 17.
[54] Крыловский, Львов, став, брат., с. 18.
[55] Supplem. ad hist. Rus. mon., № 53, p. 140.
[56] «Духовные и шляхта, и мещане, так все посполство, от больших и до меньших, земель Русских и Подольских всих закону греческого» .. А. 3. Р., II, № 193, с. 349.
[57] А. 3. Р., I, № 193, с. 349-50, Макарий IX, 237-39.
[58] Supplem ad hist Rus mon,№53, с 140-41, A. 3. P, II, № 185,с. 338
[59] A. 3. P., II, № 197, с. 358
[60] A. 3. P, II, № 197, с 358, № 198, с. 359, Supplem ad hist Rus mon , № 54, p. 141
[61] А. 3. Р., II, № 198, с. 359-60; Грушевський, Ист. Укр. Руси V, 438-39; Крыловский, Львов. ставр. брат., с. 22-24.
[62] А 3. Р., II, № 198, с. 360-61; Макарий IX, 242-43; Грушевський V, с. 439-40.
[63] Supplem. ad hist. Rus mon., № 57, p.p. 145-46; A. 3. P., II, № 201, с 364-65
[64] Зап. Наук. товар, им. Шевченка 1907 г., кн. V, 37-38.
[65] А. Ю. и 3. Р., II, № 105, с. 129-30. Михаил Коптя был посылаем в Перекопскую Орду и на обратном пути провожал татарских послов; во время этой поездки он издержал на себя и на этих послов «немало своих пенязей». В возмещение своих расходов он просил у короля епископской кафедры для своего отца.
[66] А. 3. Р., II, №№ 146 и 125, А. Ю и 3. Р., II, № 110, с. 133-34.
[67] А. Ю. и 3. Р., т. I, № 126, с. 134-35.
[68] А 3. Р., т. II, № 29, II, с. 31; № 106, с. 129
[69] Макарий IX, с. 201
[70] Любович, с. 14-16.
[71] Ibid, с. 18.
[72] Жукович, Кардинал Гозий..,с. 21-23
[73] Ibid, с. 36-37, 39-40; Buliiiski, II, р. 87.
[74] Князь К. И. Остражский был Троцким воеводой, гетманом и членом рады или сенатором, — А 3. Р., I, № 174;т. II, №№ 64,78.., Иван Богданович Сапега— воеводой Подляшским около 1529г. — А. 3. Р., II, № 164, с. 211; Иван Горностай — воеводой Троцким около 1540 г.—А. 3. Р., II, № 201, князь Иван Глинский был до 1507 г воеводой Киевским, а затем Новгородским и членом рады, — А. 3. Р., II, № 7 и др.
[75] Любавский, Лит.-рус. сейм, с. 302.
[76] Любавский, Лит-рус. сейм, с. 151 и 153.
[77] Szujski II, р. 250.

* * *

При сыне и преемнике Сигизмунда Старого, Сигизмунде II Августе, положение православных в юридическом отношении значительно улучшается. Те ограничения, какие наложены были на них при Ягелле известным Городельским постановлением 1413 года, отменяются, вероисповедное различие нисколько не стесняет их, и они совершенно уравниваются в правах и преимуществах с католиками. В Польско-Литовском государстве в дни последнего Ягеллона господствовала религиозная свобода. Общество было настроено в пользу веротерпимости. Одно только католическое духовенство, в лице некоторых представителей высшей иерархии, не разделяло такого общественного настроения. Сильное влияние на развитие среди поляков при Сигизмунде Августе духа терпимости оказывали протестантизм в разнообразных своих формах и расширение прав шляхты, требовавшей себе во всем свободы и не допускавшей по отношению к себе никаких ограничений.
Идеи реформации, пущенные в Германии Лютером, очень быстро перенеслись в Польшу и здесь были встречены очень горячо и сочувственно. Попытки правительства и духовенства остановить их движение и распространение оставались напрасными. Эти попытки были проявлены очень рано. Еще в 1520 году католическое духовенство, собравшееся на Пиотрковском синоде под председательством примаса Яна Ласского, строго воспретило католикам чтение книг, содержащих в себе идеи лютеранства. Запрещение это потом несколько раз подтверждалось последующими соборами. В том же 1520 году Сигизмунд I издал распоряжение (эдикт), которым, под угрозой конфискации имущества и изгнания из отечества, воспрещалось ввозить в Польшу и продавать сочинения Мартина Лютера[1]. Строгие распоряжения против распространения реформации потом повторялись несколько раз как со стороны духовенства, так и со стороны светского правительства. В 1522 году (22 февраля) Сигизмунд I издал второй эдикт против лютеран; видя бесполезность их обоих, король 7 марта 1523 года в Кракове издает третий, наиболее суровый, в котором запрещалось привозить, читать и распространять сочинения Лютера и исповедовать смертоносные догматы протестантизма под страхом смертной казни (сожжение на костре) и конфискации имущества[2]. Но это ничуть не препятствовало тому, чтобы число сторонников «религиозных новшеств», по выражению польских историков, быстро возрастало. Сначала протестантизм распространялся в форме лютеранства, но потом появились и другие его виды: цвинглианство, кальвинизм, социнианство. Все виды и разветвления протестантизма нашли себе радушный приют в Польше и Литве и привлекали к себе многочисленных последователей. Польша стала «убежищем (otworem) для всех иностранных новаторов, которые могли здесь безнаказанно проживать»[3]. Скоро во всем соединенном государстве не было ни одного угла, где бы реформация не имела своих сторонников. Высшие классы в деле отпадения от отцовской религии шли впереди. Многие знатные фамилия обоих государств приняли протестантизм преимущественно в форме кальвинизма. При Сигизмунде I, как уже замечено, новым религиозным веяниям ставились преграды в виде враждебных им королевских эдиктов и соборных постановлений. Сигизмунд же Август в этом случае предоставил полную свободу в деле религии. Сам он с детства был окружен людьми, разделявшими протестантские воззрения. Например, духовник его матери, королевы Боны, Франциск Лисманини был пропитан духом кальвинизма; после женитьбы на Варваре Радзивилл вошел он в близкие сношения с Николаем Радзивиллом Черным, горячим сторонником и покровителем кальвинизма; в своей библиотеке он имел сочинения Лютера и Кальвина, которые и давал для прочтения желающим. Это не могло пройти для него бесследно; он сам проникся идеями протестантства и питал расположение к широкой веротерпимости. Католики говорят, что чтение протестантских книг и беседы со сторонниками протестантских исповеданий развили в его сердце если не что-либо большее, то, по крайней мере, равнодушие к вере своих предков[4]. Иезуитский писатель Коялович сообщает, будто бы король, по убеждению Николая Радзивилла Черного, готов был открыто объявить себя кальвинистом и однажды, в бытность свою в Вильне, направился уже было с этой целью к реформатскому збору (так назывались молитвенные дома кальвинистов), но виленский бискуп преградил ему дорогу, схватил за уздцы коня и сказал: «Это не та дорога, по которой предки вашей королевской милости привыкли отправляться к богослужению, но вот эта», — и направил его к костелу[5]. Но несмотря на свое равнодушие к католичеству, Сигизмунд Август с первых же пор своего правления является его защитником. 13 декабря 1S50 года он дает привилей католическому духовенству, в котором обещал охранять и защищать его права, вольности и привилегии, преследовать и изгонять из государства еретиков, не допускать последних в сенат и вообще к государственным должностям и исполнять все изданные против еретиков постановления. Расположение короля к католическому духовенству объясняют тем, что оно поддержало Сигизмунда Августа в его столкновении со шляхтою из-за Варвары Радзивилл, которую шляхта не хотела признавать королевой[6].
Высшее сословие и шляхта в Польше легко и быстро меняли свои религиозные воззрения и оставляли католичество. Число диссидентов было велико. Приобретя в XVI в. важное политическое значение, шляхта начала добиваться ограничения прав и преимуществ, издавна принадлежавших католической иерархии. Последняя совсем не склонна была отказываться от того, чем она владела, и оказывала шляхте упорное сопротивление. С 1550 года шляхта выставляет на сеймах требования введения во всем государстве однообразного устройства, одних законов, одного суда для всех подданных, одних государственных повинностей для всех, что ослабляло сословные привилегии духовенства. В свои домогательства шляхта включила и требование религиозной свободы, что также являлось посягательством на умаление привилегий католического духовенства, так как последнее, в силу старых порядков и законов Польши, имело право судить всех, кто обнаруживал уклонение от католичества. Борьба шляхты с католическим духовенством выгодна была для православных Польши, так как она объединяла всю шляхту, дорожившую своими сословными вольностями и привилегиями. В деле расширения своих преимуществ литовско-русская шляхта не отставала от польской, и в правление Сигизмунда Августа она добивается того же, что уже было отвоевано поляками.
В 1529 году, как известно, литовцы избрали юного Сигизмунда Августа своим великим князем. Поляки, опасавшиеся, что с избранием особого князя Литва не захочет поддерживать и той призрачной унии с Польшей, какая существовала при Сигизмунде I, решили последовать примеру литовцев и в 1530 году провозгласили его своим королем, и для большей прочности своего дела еще при жизни Сигизмунда I совершили над ним обряд коронования. Все это шло навстречу желаниям Сигизмунда-отца, преследовавшего свои династические интересы; поэтому нет ничего удивительного, что за такое расположение и привязанность польских панов к королевскому дому Сигизмунд Старый решил, как он выражается в своем особом обещании, позаботиться о сохранении за пол