Андрей Петрович Богданов

РУССКИЕ ПАТРИАРХИ: 1589- 1700 гг.

Оглавление

Высший Священноначальник

Великий "мудроборец"
"Грекофилы" и "латинствующие"

Многие крупнейшие дела патриарха Иоакима были оставлены историками в тени. Усилия по устроению Церкви и противодействие реформам царя Федора, роль архипастыря в возведении на престол Петра I, его поведение во время раскольничьего бунта и стойкость, проявленная в переговорах об "утишении" Московского восстания 1682 г., — эти и еще многие деяния отступили в исторической литературе на второй и третий план. Их затмила острая полемика, развернутая учеными литераторами и публицистами в предпоследнее перед Синодальным периодом патриаршество и, похоже, не угасшая до сего дня. Позиции авторов в этом вековом споре и определяют, главным образом, их отношение к Иоакиму и оценку его деятельности[1].
Сама полемика изначально имела несколько уровней, внешне не всегда сопоставимых, но глубоко взаимосвязанных. Первый, вызвавший наиболее эмоциональную реакцию участников и историков "слой" составил спор о пресуществлении Святых даров. Он породил миф о зловещей угрозе проникновения "яда латинской ереси" в святая святых русского православия — в сам чин (сценарии) литургии. Легко представить себе, как оценивало большинство авторов столь злодейскую попытку российских христопродавцев — ставленников католиков и в особенности "злокозненных иезуитов".
Но "латинствующей", западнической, южнорусской по происхождению партии смело противустали во главе с патриархом истинные патриоты — представители партии московской, старорусской, защитники древлепреданного "греческого" благочестия. Очевидно, что укрепившее свои позиции в исторической литературе — и временами господствующее в ней — движение западников не могло дать своих "предшественников" в обиду. Иоаким со товарищи превращались на страницах книг и статей в ретроградов и — самое страшное ругательство — противников европеизации России, переделки ее на западный манер.
Обращение ко второму "слою" старинного спора — полемике о языке просвещения — полностью подтверждает, казалось бы, позицию западников. "Латинствующие" горячо отстаивали необходимость изучения латыни — общеевропейского языка науки; сторонники патриарха требовали ограничиться изучением греческого — языка православного богословия. "Западники" XVII в. выступают просветителями, а "грекофилы" оправдывают метко данное им в ходе полемики именование "мудроборцы" — то есть борцы с мудростью. Правда, западники Нового и Новейшего времени от подобного открытия ничего не выигрывают. На поверку их "предшественники" оказываются ярыми патриотами, защитниками национального достоинства России, обличителями слепого, "обезьяньего" иноземного заимствования и сторонниками государственного меркантилизма.
Остается малоизученным, однако, еще более глубокий третий "слой спора — именно тот, который и придал книжной полемике остроту политическую, благодаря которой в ней принужден был выступить сам патриарх и иные иерархи, а точку попытались поставить топором палача на Лобном месте... Речь шла о вечном вопросе, не случайно заданном Христу Пилатом: "Что есть истина?" Точнее — что есть источник истины: авторитет и слепая вера или укрепленный наукой разум? Сами того не замечая, историки (и западники и славянофилы) продолжили наиболее глубокую и важную линию спора: могли ли россияне допетровского времени "рассуждати себе" (мыслить самостоятельно), или их уделом было подчинение авторитету и подражание?!
Такая постановка вопроса практически исключает беспристрастность: в любые времена автор волей-неволей становится на одну из позиций. Ведь от века к веку "пастырям" все сложнее подавлять гражданское самосознание "стада". Однако мы можем попытаться понять логику и мотивы патриарха Иоакима, последовательно восстановив роковой ход событий, в которых ему пришлось принять участие. Они начались задолго до описанного в предыдущем очерке Московского восстания 1682 г. и прихода к власти царевны Софьи Алексеевны.
Просветители

В 1665 г. выдающийся поэт, публицист и просветитель Симеон Полоцкий, учитель детей царя Алексея Михайловича (в том числе и царевны Софьи), открыл в Заиконоспасском монастыре свою школу. Это было одно из первых в Москве училищ повышенного типа. Призвав в его стены грамотных молодых людей из московских приказов, Симеон начал преподавание латинского и польского языков, грамматики и риторики, поэтики и философии. Предполагают, что Полоцкий знакомил учеников и с началами исторических знаний.
Финансировал строительство школы и ее работу сам царь Алексей Михайлович — через приказ Тайных дел. Первым учеником школы и ее "счетоводом" стал тайных дел подьячий Семен Медведев. Знания, полученные в школе Симеона Полоцкого, а главное, вдохновляющий пример учителя оказали определяющее воздействие на внутренний мир и всю дальнейшую жизнь Медведева. Семен вышел из школы Полоцкого убежденным борцом за "свет разума".
Преследования со стороны нового правительства А. С. Матвеева заставили Медведева искать прибежища в дальнем монастыре. Смерть царя Алексея Михайловича и падение правительства А. С. Матвеева изменили в московской жизни многое. Весной 1677 г. Медведев, постригшийся под именем Сильвестр, был уже в Москве, где и поселился вместе со своим учителем в Заиконоспасском монастыре против Никольских ворот Кремля.
17 июля Федор Алексеевич самолично явился в монастырь. Оба ученика Симеона имели долгую беседу. Царь расспрашивал Медведева об обстоятельствах его опалы и полностью освободил от нее Сильвестра, выразив ему явное благоволение. Медведев так писал об этом своему приятелю: Федор Алексеевич "меня о моем пострижении, и чего ради не восхотел на Москве жиги, сам расспрашивал милостивно; и выслушав мой ответ, благоволил неединократно приказать мне жить на Москве, и перед иными милостию... пожаловал — приказал мне дать на иных всех, разве отца Симеона, богатейшую" келью. Перед Медведевым открылась широкая дорога ученой деятельности. Пользуясь богатой библиотекой Полоцкого, Сильвестр энергично расширяет свои знания, переводит сочинения учителя с латинского и польского языков, готовит их к изданию, вносит в текст многочисленные уточнения и дополнения.
Знания и рациональный ум Медведева обращаются царем на государственную пользу. 19 ноября 1678 г., минуя должности "четца" и "писца", Сильвестр становится справщиком (редактором-составителем) государева Печатного двора, через год Медведев — уже старший справщик. За десять лет службы на Печатном дворе Сильвестр с тремя-четырьмя товарищами подготовил к печати более 150 изданий, в том числе множество учебных, разработал методику перевода и исторической критики текста, внес немалый вклад в становление славяно-русской библиографии.
Новой литературе вскоре стало тесно в рамках контролируемого патриархом Иоакимом Печатного двора. С помощью царя Федора Полоцкий и Медведев организуют при дворе новую, светскую типографию — Верхнюю. Историки нередко рассматривают ее как царский каприз, игрушку для издания сочинений фаворита — Полоцкого. В действительности это было мощное предприятие, оснащенное 6 станами высокой печати и первым в Москве станком для оттисков офортов с медных матриц.
На Печатном дворе в то время насчитывалось 12 станов, а печатать с медных матриц там научились лишь в начале следующего столетия. При Верхней типографии был свой приказ, которому подчинялись 23 опытных печатника и немалый обслуживающий персонал. Патриарх Московский и всея Руси Иоаким недаром воспринял эту затею как серьезную угрозу своему праву контроля над благочестием печатной продукции и проклял книги, выпущенные типографией "без благословления" главы Церкви.
Основание Верхней типографии было лишь одним шагом в борьбе сторонников просвещения с контролем церковной власти. Уже давно, с середины 1660-х гг., Симеон Полоцкий ратовал за создание в России государственного высшего учебного заведения. Именно Полоцкий организовал выступления на Большом церковном соборе 1666—1667 гг. Паисия Лигарида (якобы митрополита Газского) и двух патриархов — Паисия Александрийского и Макария Антиохийского, обращенные к царю и "всяких чинов людям". Ораторы говорили, что "нестроения" Церкви проистекают от невежества, и призывали к основанию в России училищ славянского, греческого и латинского языков к равной пользе церкви и государства.
Но "мудроборцы" не дремали. Вместо образования государственного училища последовало закрытие школы Симеона. В том же году летом Полоцкий получил грамоты двух восточных патриархов и грамоту Иоасафа патриарха Московского и всея Руси, разрешавшие создание в стране высших училищ "свободных учении мудрости" на славянском, греческом и латинском языках и накладывавшие церковное проклятие на всякого "учений ненавистника, завистника или пакостителя". И вновь начинание Симеона было похоронено, теперь уже на долгие годы.
Воцарение Федора Алексеевича, поддержка верного ученика Медведева — влили в Симеона новые силы. В 1679 г. Россия и окрестные страны наполнились слухами о скором открытии в Москве университета. Не в силах прямо противостоять наступлению просветителей, "мудроборцы" обрушили на них обвинения в ереси. Приближенные патриарха Иоакима и Иерусалимский патриарх Досифей клеймили латинский язык и европейские науки.
Признавая на словах, что "ученье — свет, а неученье — тьма", противники свободного просвещения призывали учить только греческий язык и учиться только у греков, уничтожить в России все латинские книги, а укрывателей их сжечь. "Греко-филы" требовали огнем и каленым железом "угасить малую искру латинского учения, не дата той раздмитися и воскуритися, да не пламень западнаго зломысленнаго мудрования, растекся, попалит и в ничто обратит православия восточнаго истину"[2].
В разгар борьбы за "малую искру" науки скончался Симеон Полоцкий, завещав любимому ученику, "единомудру себе в науках Сильвестру Медведеву", рукописи и библиотеку. Медведев принял знамя просвещения твердой рукой. В следующем, 1681 г. он на средства царя Федора открыл в Заиконоспасском монастыре славяно-латинское училище, тем самым выступив против патриарха, основавшего греко-славянские школы при Печатном дворе. Сильвестр начал преподавание в училище, совмещая его с активной работой в Верхней типографии, творчеством придворного поэта, заботами настоятеля Заиконоспасского монастыря.
Зимой 1682 г. Медведев нанес мощный удар по позициям "мудроборцев": несмотря на активное сопротивление патриарха, пытавшегося внести коренные изменения в первоначальный замысел, Сильвестр добился утверждения царем составленной им Привилегии Московской славяно-греко-латинской академии. Этот документ стал подлинным памятником борцам за просвещение России[3]. Он декларировал основные принципы организации государственного автономного высшего учебного заведения для подготовки просвещенных деятелей Российского государства.
Двери в Академию распахивались перед всеми сословиями, ей передавалась знаменитая царская библиотека. Многие статьи Привилегии охраняли преподавателей и учеников от своеволия чиновников и церковных иерархов, от огульных обвинении в ереси. Государственная власть брала на себя защиту Академии и ее членов от любых посягательств, передавая решение касающихся их юридических и богословских вопросов академическому совету.
Опровергая заявление "мудроборцев", что "вся Славянин по природе народа своего смерзается от учения и художества немецкого", Привилегия указывала, что студенты будут изучать все "науки гражданский и духовный" на славянском, латинском и греческом языках, за исключением разве что магии и церковных ересей. Впрочем, решение вопроса, что следует считать ересью, предоставлялось не освященному собору под председательством патриарха, а ученому совету Академии во главе с ее ректором.
В противовес Иерусалимскому патриарху Досифею, убеждавшему русские власти, что "не подобает верным прельщатися через философию и суетную прелесть", что России достаточно иметь начальную школу на греческом языке и с греческими учителями, которым запрещалось бы "забавляться около физики и философии", Медведев утверждал, что высшее образование, национальная наука есть источник силы и славы государства. Просвещенная Россия, писал Сильвестр, увидит весь мир, ибо только знанием "все царства благочинное расположение, и твердое защищение, и великое распространение приобретают".
По замыслу Медведева, Академия силами российских преподавателей должна прежде всего готовить высокообразованных государственных деятелей. Привилегия декларировала, что выпускники Академии (независимо от происхождения!) будут "милостиво пожалованы в приличные чины их разуму". Юношей же, не окончивших курс наук, каких бы чинов ни были их родители (за исключением знатнейших фамилий), царь Федор обещал "в наши государские чины, в стольники, в стряпчие и в прочие... ни за какие дела, кроме учения и явственных на войнах" подвигов, "не допущати".
Но при жизни просвещенного государя и самого автора Привилегии проекту не суждено было воплотиться в практику.
Медведев хорошо сознавал неустойчивость правления Софьи и компромиссный характер ее политики. Более того, летом 1682 г. в зашифрованном сложным "эзоповым языком" обращении к своей соученице Сильвестр советовал ей примириться с патриархом, чтобы совместно отразить выступление расколоучителей. Вскоре эти компромиссы обернулись против него самого.
Милостиво "утишив" Московское восстание, царевна Софья оказалась в положении, точно охарактеризованном в донесении датского посла фон Горна своему королю от 28 ноября 1682 г.: "Несогласия между вдовствующей царицей (Натальей Кирилловной) и старшей принцессой (Софьей Алексеевной) с каждым днем множатся, а оба государя (Петр и Иван), которых подстрекают мать и сестра, начинают посматривать друг на друга с неприязнью. Таким же образом разделились и бояре, причем большинство их (как и большинство молодого дворянства) склонилось к стороне царя Петра Алексеевича. Некоторые, впрочем, крепко держатся за старшего, как и большая часть плебса, хоть и скрыто, но, как чувствуется, основательно. И должно произойти чудо Господне, чтобы в ближайшее время не стряслось великого несчастья"[4].
"Чудо" совершила Софья. Она не могла опираться на "плебс", но сумела использовать исходящую от него угрозу для давления на своих противников "в верхах" и заставить всех, включая патриарха Иоакима, согласиться с ее временным и неформальным пребыванием у власти. В этих условиях о продолжении политики царя Федора не могло быть и речи. После недолгих колебаний ради альянса с патриархом была разгромлена Верхняя типография. Еще 17 февраля 1683 г. справщикам и печатникам типографии повелевалось указом царским стоять у станков по прежнему", а 28 февраля печатные станы и шрифты было указано сдать на Печатный двор"[5]. В январе 1685 г. царевна ничего не ответила Сильвестру Медведеву, который подал ей на новое утверждение Привилегию Московской академии. А весной в Россию прибыли заблаговременно вызванные Иоакимом "греческие учителя" братья Лихуды. С их помощью "мудроборцы" перешли в решительное наступление на сторонников просвещения.
Спор о пресуществлении Святых даров

Лучшим способом расправиться с учеными издавна служило обвинение в ереси. Но взгляды Медведева по религиозным вопросам были вполне ортодоксальны. Тогда "мудроборцы решились на прямую провокацию, которая должна была ударить не только по Медведеву, но и по всем знатокам богословия, ставящим ученое рассуждение выше указаний "сверху". 15 марта 1685 г. братья Лихуды выступили в Москве с мнением о "пресуществлении Святых даров", идущим вразрез с традицией Русской православной церкви. Сильвестр немедля откликнулся трактатом, в котором разъяснял читателям спорный вопрос.
Замысел "мудроборцев" учитывал тот факт, что по вопросу о пресуществлении позиции православной и католической церквей совпадали (точнее — с древних времен не разошлись). В Константинополе и Риме, Киеве и Москве время пресуществления определялось однозначно. Но позже на православном Востоке появилось и иное мнение, опираясь на которое "мудроборцы" решили поразить своих противников.
Трактат Медведева вызывал поток отборной брани в сочинении Евфимия Чудовского. С удивительной наглостью этот приближенный Иоакима называл мнение Медведева "ядом ереси латинской", утверждая, что "сицевыя мысли никогда Церковь святая восточная имяше, ниже имать" (хотя сам не так давно излагал эти мысли как общепринятые). Осенью 1687 г. последовал новый опус Евфимия, доказывающий, что яд "латинской ереси" притек в Россию с Украины, что еретиками были все киевские ученые со времен Петра Могилы, а московские сторонники просвещения, начиная с Полоцкого и Медведева, объявлялись лишь агентами пошатнувшихся в вере киевлян и злокозненных иезуитов. Обвинение было сформулировано.
Использовав публицистическую кампанию против Сильвестра, патриарх к концу 1687 г. добился ликвидации его училища в Заиконоспасском монастыре. Вместо Академии в том же монастыре были открыты "еллено-славянские схолы" братьев Лихудов. Позже они были представлены историками как "академия". Современники не были столь легковерны, выражая свои сожаления о гибели замысла Медведева и царя Федора[6].
На Медведева обрушились церковные репрессии. Но Сильвестр не сдался. Вооруженный единой силой разума, он дал бой авторитету патриарха и всех церковных властей. Его полемика о пресуществлении Святых даров стала важным событием в истории русской общественно-политической мысли. В написанной к концу 1687 г. фундаментальной (на 718 страниц) историко-богословской "Книге о манне хлеба животного" Медведев обрушился на "источник веры" московских иерархов — заимствование мнений у греческого духовенства, официальную "грекофилию". Кто, писал Сильвестр, не только из христиан, но и из басурман не посмеется, что уже 700 лет, как Россия просвещена святым крещением, однако и ныне говорят, будто мы православной веры истинно не знаем и во мраке неразумия пребываем! "Ныне, — констатирует автор, — увы! Нашему такому неразумию вся вселенная смеется.., и сами те нововыезжие греки смеются и глаголют: Русь глупая, ничтоже сведущая!"
Полемист наглядно опровергает это утверждение, приводя ученый разбор мнения "нововыезжих греков", показывая, что использованные ими книги изданы в католических государствах и "со старыми греческими книгами несогласны", а методы работы с текстом рассчитаны лишь на обман невежд. Книга Медведева, утверждающая не только мнение о пресуществлении, но и достоинство национальной мысли, была высоко оценена современниками. Москвичи излагали ее содержание в "тетрадях", массами ходивших по рукам. Ни мнение патриарха, ни выпущенная Лихудами книга "Акос" не убедили читателей; как заметил один из них, "всяк разумный... признать должен, яко оных греков аргументы не богословские, но буесловские". Все больше людей шло к Сильвестру с просьбами дать новый материал для "уличения" Лихудов, утверждавших, что "всяк не еллин — варвар".
В завершенной к сентябрю 1688 г. книге "Известие истинное", Медведев смело и четко раскрыл свои убеждения. Выступая против авторитета современных ему иерархов, доселе он строго придерживался авторитета древних авторов. Теперь ученый доказывал, что этот авторитет прямо связан с исследованием и уразумением того факта, что сами "древние" тексты нуждаются в исторической критике. Прежде всего, Сильвестр создал очерк истории книжной справы на государевом Печатном дворе. "Известие истинное" является важнейшим источником о работе русских редакторов XVII в.
Основной идеей книжной справы было, по словам Медведева, воссоздание наиболее правильного текста публикуемого сочинения. В первую очередь речь шла, конечно, о сочинениях отцов Церкви. Поэтому правилом Печатного двора, освященным авторитетом многих русских и восточных патриархов, стало сравнительное изучение наиболее древних рукописей: "первых харатейных (то есть пергаментных. — А. Б.) древних книг, которые с древними харатейными греческими книгами сходны". Установление наиболее правильных чтений в разноязыких рукописях, требовало от справщиков углубленного знания языка и грамматики, хорошего общего образования.
Но действительная история книжной справы, о которой рассказывает Сильвестр, была далека от этих принципов. Тщательно проведенное сравнение разных издании одной книги убеждает читателя, что они имеют немало разночтений, вызванных не только необходимостью уточнить текст согласно старым источникам, но часто ошибками и произволом справщиков. Эти произвольные изменения текста особенно усилились при Евфимии Чудовском (справщик с 1652 г.), а получив поддержку патриарха Иоакима во второй половине 1670-х гг., Евфимий и его сторонники дошли "до такого безумия", что "все наши древние книги славянский харатейныя" стали считать "неправыми", "зане обличают их неправое мудрование". Специально остановившись на методах работы с источниками в сочинениях братьев Лихудов, Медведев раскрыл читателю их неблаговидные манипуляции с текстами, показал, что более древние рукописи опровергают "греческое" мнение о пресуществлении.
Исторические и источниковедческие экскурсы "Известия истинного" сорвали маску "греческой учености" с противников рационального исследования, пытавшихся лишь придать благопристойный вид авторитарным решениям. Стало очевидно, что под прикрытием призыва "учиться у греков" московские "грекофилы" отказываются от исторического анализа .вопросов. Они "точию честию своею величаются и не хочут неведения своего людем ради себе стыда объявить, но точию повелевают всем себя без всякого разсуждения... слушать". Действительно, требование "слушать без разсуждения" было главным в позиции русских церковных властей, стыдливо прикрывавшихся "грекофилией".
Для "мудроборцев" народ был лишь объектом манипулирования, не имевшим права на собственное мнение. Не в силах подавить сопротивление Медведева и ряда других церковнослужителей в Москве, патриарх Иоаким специально указал в своей грамоте, что эти споры не должны дойти "до мирского уха", ибо рассуждение о пресуществлении есть дело "таинников самых... токмо нам ведателно и явително между собою". Но и рациональное обсуждение вопроса среди самих "таинников" не соответствовало авторитарной позиции "грекофилов". Об этом наглядно свидетельствует переписка патриарха с церковными властями Украины.
Послав в начале 1688 г. на Украину книги Медведева и Лихудов якобы для обсуждения, Иоаким указал тамошним властям, что московские иерархи "желают, дабы (украинцы) одно разумели с греками теми двема и дабы оно свое разумение на письме прислали". Однако, как отмечал в письме к Ф. Л. Шакловитому гетман И. С. Мазепа, "все духовные не токмо подписаться на оно, что Медведев правду пишет, а они (Лихуды. — А. Б.) ложь, но и умирать готовы".
Аргументами "мудроборцев" стали гонения на Варлаама Ясинского, Димитрия Ростовского и других православных украинцев, книги которых были объявлены еретическими. Затем в сентябре 1688 г. патриарх поставил своих подчиненных перед выбором: присоединиться к "святой Восточной церкви" (в его лице) или остаться при мнении, изложенном "иезуитами" в книге Феодосия Сафоновича. Для украинских церковнослужителей, всю жизнь боровшихся с католической и униатской экспансией, это было невиданное оскорбление. Лишь весной 1689 г., получив новую грамоту из Москвы, они прислали ответ, доказательно защищающий Медведева и Сафоновича.
Это вызвало у патриарха острый приступ гнева. В своей грамоте он выразил раздражение тем, что его подчиненные "силлогизмами и аргументами токмо упражняются". "Един ответ токмо хощем от вас иметь, — писал Иоаким, — прочее: последуете ли всеконечно Восточней Христовой Церкви о пресуществлении?" Непокорившихся патриарх обещал предать проклятию как "отступников".
Переписка показывает и истинное отношение московских грекофилов к мнению тех "греческих учителей", которых они демагогически именовали "источником веры". Восточные патриархи в это время в значительной мере содержались на московское жалованье. Одному из них, Дионисию Константинопольскому, Иоаким отправил форменный приказ "писать и запрещать малороссам тяжко... да не имут в презрении духовную (то есть иоакимовскую. — А. Б.) власть". Дионисий получил из Москвы тексты "своих" грамот царям и патриарху Иоакиму вместе с инструкцией, "как подобает действовать".
Эта инструкция не обинуясь сообщала, что грамоты должны быть написаны (то есть переписаны) "якобы соборне". "Писать же подобает, якобы от части вашея писали есте, услышавши таковая... новая учительства... а не яко аз (Иоаким. — А. Б.) писал вам и возвестил сия". За услуги Иоаким обещал дать 50 золотых. Одновременно Московский патриарх грозил Дионисию, будто холопу, если "не отпишете со всяческим прилежанием, яко подобает"[7].
Разум против власти

Люди самых разных взглядов и положения обращались за советами и разъяснениями к Медведеву. В его келье собирались придворные, богатые промышленники и купцы, священники и дьяконы, посадские "черные" люди и стрельцы. Массы людей отказывались подчиниться авторитету патриарха, не разобравшись прежде в существе вопроса. По словам "мудроборцев", москвичи "освоеволились", не слушая "пастырей своих". Не являясь священниками, они дерзнули "о св. евхаристии разглагольствовать и испытывать, и о том все везде беседовать и вещать, и друг с другом любопретися! И не токмо мужие, но и жены и детищи испытнословят".
Обсуждение затронутых в сочинениях Сильвестра проблем шло повсеместно: "в схождениях, в собеседованиях, на пиршествах, на торжищах". Где бы люди ни встретились, писал современник, "временно и безвременно, у мужей и жен"... разговор сводился к вопросу: в какое время и какими словами церковной службы «пресуществляется хлеб и вино в тело и кровь Христову»?[8] Казни и пытки смутьянов уже не могли компенсировать церковной власти падение ее авторитета.
В этих условиях заключение, которое вывел Медведев из своего очерка книжной справы, представляло далеко не академический интерес. Священнослужители, писал Сильвестр, всегда от всякой правды, которой не могут противиться, защищаются словами Христа, который сказал: "Слушали вас, мене слушает, а отметаяйся вас, мене отметается". Но они не говорят, в чем их следует слушать согласно Евангелию, и используют "словесы Христовы" для устрашения "неискусных человек в рассуждении".
Медведев открыто выступает против слепого подчинения мирян авторитету церковнослужителей. Суждение любого представителя власти должно быть истинным. В противном случае его "весьма слушати не подобает". Мысль эта не нова в христианской литературе. Но в России конца XVII в. она была подлинно взрывоопасна. Фактически Сильвестр декларировал право народа на собственное суждение, отличное от мнения церковных властей. Утверждая, что это суждение может быть истинным, он подрывал монополию на "правду" — краеугольный камень светской и духовной власти.
Главная идея 'Известия истинного" была отлично понята современниками. Медведев, по словам "мудроборца" Евфимия Чудовского, хочет своей книгой "попрать всю власть, царскую же и духовную", именно поэтому он обращается к народу. Сравнение сочинений Сильвестра и Евфимия четко отражает суть идейного конфликта. По мнению "мудроборца", любой подчиненный, противопоставляющий свое мнение произволению начальства, безусловно подлежит церковной анафеме и светской казни.
Евфимия взбесил уже тот факт, что Медведев излагает собственное мнение — "как владыка пишет". Не только пишущих, но и всех "чуждая мыслящих" Евфимий призывает уничтожить. Однако Сильвестр в глазах патриарха и его единомышленников совершил злодеяние, за которое они не могли выдумать достойной казни — он "к людям пишет"!
Противоречие между правом власти и правдой "людей" выходило далеко за рамки спора с "мудроборцами". Но Медведев выступил в защиту разума в области, где конфликт принимал в его время наиболее острую форму — в области церковных обрядов. И оказалось, что Церковь не в силах отстоять авторитет своей иерархии против логики собственных прихожан.
Вскоре уповавшие на авторитет церковной власти деятели начали понимать, что их позиции стремительно разрушаются. "Аще бы не всемогущая десница... не препяла, редкие бы остались твердо стояще в восточном отцепреданном благочестии", — писали они позже, признавая, что мнение Сильвестра нашло самое широкое распространение[9].
Теологическое ханжество не мешало "мудроборцам" быть прагматиками, упорно стремившимися воплотить "божественную волю" в форме доноса. Сначала они усиленно обвиняли сторонников просвещения в "латинской ереси". Это не помогало. Все больше людей, не только на посаде, но и при дворе, отдавало предпочтение аргументам Медведева и его сторонников. Просвещенные государственные деятели, такие, как канцлер и "генералиссим" князь Василий Васильевич Голицын, уже в 1687 г. "о патриаршей дурости подпалялись", а к 1689 г. ясно "выразумели" сущность его мудроборческой позиции[10].
Очевидец отмечает, что, прикрывая свое наступление на сторонников просвещения словами о "древнем отцепреданном благочестии", "мудроборцы" уже ругали друг друга за то, что выдвинули столь успешно опровергаемые Медведевым тезисы. Особенно доставалось инициатору многих "грекофильских" мероприятий Евфимию Чудовскому. "Немалое диво, — писал современник, — что Евфимий, такой простяк, привлек на свою сторону учителей Софрония и Иоанникия (Лихудов. — А. Б.); не рады, впрочем, были и они, что в такое дело впутались". Не только Лихуды — сам Иоаким уже "не рад был, впутавшись в такое дело, и много раз со слезами жаловался на монаха Евфимия, который подбил его на это"[11].
Выход был найден в новом доносе, поданном на высшем уровне: самим патриархом царевне Софье. На этот раз Сильвестра обвиняли... в сношениях со старообрядцами и подготовке восстания на Дону! Несмотря на нелепость доноса, игнорировать его было невозможно. Медведев был вызван во дворец для допроса. Он опроверг ложные обвинения, и Софья Алексеевна пообещала "не выдать" ученого патриарху.
Тогда по Москве был распущен слух, что Сильвестр хочет убить Иоакима и готовит покушение на все церковные власти; за ним была установлена слежка. Утомленный многообразными "досаждениями", Медведев обратился к правительству с просьбой отпустить его в дальний монастырь, где он надеялся укрыться от преследований и в тишине продолжить ученые занятия.
Но человек, своей упорной борьбой за приоритет разума дискредитировавший патриарха, был в этот момент выгоден Софье Алексеевне — ведь Иоаким явно склонялся на сторону "петровцев". "И она, великая государыня, изволила сказать: до тех де мест, как будет князь Василий (Голицын. — А. Б.), с службы его не отпустит". Голицын сочувствовал деятельности Сильвестра, переписывался о нем с гетманом Мазепой и прислал ученому книгу, полученную через гетмана от Иннокентия Монастырского, также выступившего против "мудроборцев". Однако лично ссориться из-за какого-то монаха с патриархом никто из власть имущих не хотел[12].
Как раньше правительство пошло на закрытие Верхней типографии и допустило, чтобы вместо училища Медведева в руководимом им Заиконоспасском монастыре разместились "еллено-славянские схолы" Лихудов, так и в марте 1689 г. оно сквозь пальцы посмотрело на скандальное увольнение Сильвестра с Печатного двора. Ободренный такой позицией правительства, патриарх распорядился тайно схватить и заточить "ученого старца".
Тогда на помощь Медведеву пришли стрельцы — те стрельцы, которые немногим позже не поддержали ни Софью, ни Шакловитого, ни Голицына. Посовещавшись между собой, они решили "отца Сильвестра... не отдавать" ни патриарху, ни властям. Добровольцы из разных полков приходили в Заиконоспасский монастырь послушать учителя и круглосуточно дежурили у его кельи, иногда по 150 и по 200 человек. В поддержку Медведева выступили и московские посадские люди, отказавшиеся признавать "мудроборческие" нововведения в своих приходских церквах. С Украины для полемики с грекофилами выехали в Москву выдающиеся богословы-полемисты Иннокентий Монастырский и Димитрий Ростовский[13].
Лобное место

Авторитет патриарха был спасен государственным переворотом в августе 1689 г. Использовав специально нанятых провокаторов, заговорщики организовали в Москве неожиданно начавшийся и так же быстро окончившийся стрелецкий "всполох", который заставил царя Петра, бросив мать и беременную жену, неодетым бежать в Троицу, и позволил обвинить правительство регентства в подготовке покушения на жизнь царя[14].
По воле Иоакима, ставшего одним из главных действующих лиц заговора, Сильвестр Медведев был назван зачинщиком "бунта", вторым среди главнейших "изменников" (после Федора Леонтьевича Шакловитого). Ему инкриминировались подготовка заговора с целью убийства царя Петра, членов его семьи, патриарха и церковных властей, а также желание занять патриарший престол.
Шакловитый думал о ликвидации Петра и его матери, видя в них основное препятствие власти своей возлюбленной царевны Софьи. Он изучал возможности такого покушения, доверившись в этом группе ближайших помощников из стрелецкой верхушки. Те, в свою очередь, обратились за советом и благословением к Медведеву. Согласно материалам следствия, Сильвестр настойчиво просил Шакловитого отказаться от его замыслов и своим авторитетом запретил стрелецким начальникам даже думать о покушении, указав им, что террор всегда влечет за собой новые зверства.
"Надобно перетерпеть", — говорил ученый старец, хотя сам не тешился надеждами на милость тех, кто стоял за спиной юного Петра Алексеевича. Он знал, что "перетерпя де, опричь худа им, которые были на стороне... царевны, ждать нечего", но не мог оправдать расправы над своими противниками[15].
Подход Сильвестра к способам решения любых разногласий в корне отличался от методов "мудроборцев". Силе и власти Медведев противопоставил разум и убеждение. В пылу богословских споров ученый не позволял себе личных выпадов, оскорблений и тем более клеветы на оппонента, как это было принято даже в верхах Церкви. В ту пору высшие иерархи (как, впрочем, и государи) позволяли себе ругань, заявляя, например, что "патриарх мало и грамоте умеет... ничего не знает, непостоянен, трус... а поучение станет читать, только гноит, и слушать нечего!". Это говорил об Иоакиме его ближайший помощник, митрополит Иосиф Коломенский.
В то же время гонимый Сильвестр отзывался об Иоакиме, что "он де, святейший, человек бодрой и доброй", только "учился мало и речей богословских не знает", и потому "напрасно де смутили душу святейшего патриарха греки". "Мудроборцы" называли Медведева "диким и лесным медведем", говорили, что он скудоумен, "понеже неучен есть, непричастен есть грамматики, пиитики, риторики, и не может глаголати ниже еллински, ниже латински, ниже славенски; ...непричастен сый всех языков и писаний учения!" А этот "дикий" Медведев в самый разгар полемики писал, что Лихуды "учены — правда и истина велика".
Велика была и стойкость этого внешне смиренного человека. Сильвестра пытали вдвое больше, чем главу Стрелецкого приказа Шакловитого и его приближенных — военных людей. Шакловитый признал под пыткой самые нелепые обвинения; многие из истязуемых оговаривали себя и других. Медведев доказал необоснованность всех выдвинутых против него обвинении. Многоопытные заплечных дел мастера и боярская розыскная комиссия не смогли доказательно мотивировать вынесенный Сильвестру смертный приговор.
"Мудроборцы" расправились со своим противником, но он еще нужен был живой, чтобы во всеуслышание разгласить об "отречении" сторонника просвещения как "латинствующего еретика". Уподобившись, по словам приближенных, "самому незлобивому Христу Богу", патриарх Иоаким приказал держать Сильвестра в заточении в самых жестоких условиях, в "яковых можно пребывати", запретил говорить с ним кому бы то ни было, повелел "бумаги и чернил отнюдь не давати"[16].
Более года 50-летний ученый провел в узилище. Однако разум, как это обычно бывает, страшил власти и в темнице. Истерзанный "огнем и бичьми до крове пролития" Сильвестр продолжал оставаться опаснейшим врагом патриарха; его сторонников отлучали от Церкви, против него писались толстенные "обличительные" книги, заступавшуюся за него "чернь" казнили. "Немые учители у дыб стоят в Константиновской башне, — говорили на Москве, — вместо Евангелия огнем просвещают, вместо Апостола кнутом учат"[17].
Заслужившие недоверие народа духовные "учителя" могли его лишь "страхом единым в покорении имети". Однако только после кончины патриарха Иоакима они решили публично казнить Медведева. В феврале 1691 г. мыслителю было предъявлено нелепое обвинение в волхвовании с целью завладеть патриаршим престолом и... царской короной (достоверность обвинений "мудроборцев" не интересовала в принципе). Сильвестр был "паки пытан огнем и иными истязаниями" и казнен главоотсечением на Красной площади, против Спасских ворот: на Лобном месте, удостоившись чести, равной со Степаном Разиным! Тело ученого старца было погребено "в убогом доме со странными в яме, близ Покровского убогого монастыря".
Судорожные попытки "мудроборцев" после смерти Иоакима удержать власть были бесполезны. В течение нескольких лет все участники травли Медведева были с позором разогнаны с насиженных мест. Сами братья Лихуды, послужившие орудием "мудроборцев", стали преподавать в "еллено-славянских сходах" латынь и физику с философией. Они еще успели пострадать за такую смелость от своих бывших союзников и хозяев. Но рационалистическая мысль уже пробивала себе дорогу в церковных стенах, а вскоре рухнул и расшатанный безумной борьбой с разумом патриарший престол.
Примечания

[1] Подробнее см.: Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев (его жизнь и деятельность). Спб., 1896; Богданов А. П. Сильвестр Медведев // ВИ. 1988. № 2. С. 84—98; он же. Перо и крест: Русские писатели под церков-I судам. М., 1990. С. 231—383 и др.
[2] Богданов А. П. К полемике конца 60 — начала 80-х годов XVII в. об организации высшего учебного заведения в России. Источниковедческие заметки // Исследования по источниковедению история СССР XIII— XVIII вв. М., 1986. С. 177—209; он же. Борьба за развитие просвещения в России во второй половине XVII века. Полемика вокруг создания Славяно-греко-латинскон академии // Очерки истории школы и педагогической мысля народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. С. 74—88.
[3] ДРВ. М., 1788. Т. VI. С. 390—420.
[4] Богданов А. П. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла. С. 89.
[5] О типографии см.: Голенченко Г. Я. Белорусы в русском книгопечатании // Книга. Исследования и материалы. М., 1966. Т. 13. С. 106—119.
[6] См.: Богданов А. П. Из предыстории петровских преобразований в области высшего образования // Реформы второй половины XVII—XX вв.: подготовка, проведение, результаты. М., 1989. С. 44—63; он же. Борьба за организацию Славяно-греко-латинской академии // Советская педагогика. 1989. № 4. С. 128—134.
[7] Подробнее см.: Шляпкин И. А. Св. Димитрий Ростовский и его время (1651—1709). Спб., 1891.
[8] По признанию самих "мудроборцев": Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века. Казань, 1865. С. 114—116.
[9] Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века. С. 141-142.
[10] Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Спб., 1858. Т. I. С. 349—350; Смирнов П. Иоаким патриарх Московский. М., 1881. С. 233—235 и др.
[11] Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев. С. 237—238, 255.
[12] Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. Спб., 1884. Т. I. Стлб. 551,632,520,552 и ин. др.
[13] Там же. Ст. 141—142,146, 251,545—546, 607, 630; ВторовН. Н., Александров-Дольник К. О. Воронежские акты. Воронеж, 1850. Кн. I. С. 73—74; Шляпки» И. А. Указ. соч. С. 194—207 и др.
[14] Второв Н. Н., Александров-Дольник К. О. Указ. соч. С. 80—91; Аристов Н. Я. Московские смуты в правление царевны Софьи Алексеевны. Варшава, 1871. С. 126—149 и др.
[15] Розыскные дела... Стлб. 595—722.
[16] АИ. Т. V. С. 338—339.
[17] Подробнее см.: Шляпкин И. А. Указ. соч. С. 211—229, 235.

Регентство (1682—1689)
Интеллигенты

Рассказанная нами история "грекофилов" и "латинствующих" правдива, но полнота ее вызывает естественные сомнения: позиции участвующих в борьбе сторон слишком уж ясны и определенны, правые и виноватые очевидны. В жизни так не бывает. Временно нам пришлось отвлечься от контекста событий, чтобы разобраться в сущности спора, окутанного туманом легенд, открыть причину упорной борьбы патриарха Иоакима со строителем Заиконоспасского монастыря Сильвестром Медведевым и его единомышленниками.
Теперь мы знаем, что архипастырь вовсе не выступал против учености. Тщательно раздуваемое "грекофилами" неприятие Иоакимом "латинства" просветителей основывалось не только и даже не столько на подозрениях в склонности последних к католицизму, сколько на отношении Медведева со товарищи к церковному авторитету, точнее — к авторитаризму в целом.
Наивно полагать, что Коперник, Галилей или Джордано Бруно не были католиками, а осужденные русскими церковными соборами мыслители-гуманисты — такие, как Артемий Троицкий в XVI в. или Сильвестр Медведев в XVII, — допускали сомнения в истинности канонов православия. Сам Ломоносов, весьма крепко выражавшийся в адрес "попов", не впадал в атеизм, желая лишь разграничить сферы господства научного и церковного авторитета. Впрочем, "эффект Сократа" (ложно обвиненного, как известно, в неуважении к языческим богам) с равной силой проявляется при столкновении научной мысли и с авторитетом атеистической власти.
Итак, Иоаким со клевреты обвинён нами не столько лично, сколько в качестве противной стороны в вечном споре. Даже Евфимия Чудовского можно признать безнравственным только в этом смысле — ибо писание доносов с противоположной точки зрения, со стороны власти, есть дело высокоморальное и заслуживающее наград. В конце концов, не можем же мы поставить к позорному столбу едва ли не всю нашу служилую интеллигенцию, век за веком создающую для власти официальную истину и защищающую ее на бастионах иерархии (собственной, государственной или идеологической), не щадя "заблудших" коллег.
Так Сильвестр Медведев не потерпел, когда польский шляхтич Ян Белобоцкий в свите Смоленского епископа Симеона прибыл в 1681 г. в Москву с надеждой преподавать в Академии. Этот прежний кальвинист, вольно именовавший себя и католиком во время странствий для учебы по Германии, Франции, Италии и Испании, нахватавшись радикальных идей европейского свободомыслия XVII в., был пропитан модными эзотерическими (тайными, исключительно посвященным предназначенными) знаниями. Медведев не желал его присутствия в Академии так же, как грекофилы не могли потерпеть открытия университета по проекту Сильвестра.
Полагают, что именно по наущению Медведева другим выходцем из Польши на Белобоцкого был подан донос, призывающий "кровью взыскать" его "хулы и лукавства". По крайней мере, когда еретик был вызван к патриарху и обязан осудить католичество вкупе с протестантизмом, его новое "Исповедание веры" (утверждающее безразличие конфессии и главенство внутренних побуждений верующего) подверглось резкой критике Сильвестра.
Ян преспокойно крестился в православие, сдал экзамен на знание языков и получил должность в Посольском приказе, освоил русский вплоть до стихосложения, женился и жил припеваючи, подрабатывая преподаванием в домах знати. Столь же безболезненно, как критику Медведева, он пережил в 1685 г. диспут с братьями Лихудами, уличавшими конкурента в ереси, а затем и донос Евфимия Чудовского, что сей злой еретик "тожде мудрствует и прельщает и доднесь".
Медведев, Лихуды и Евфимий не зря беспокоились, апеллируя к патриарху. "Краткая беседа милости со истиною о Божий милосердии" (обещавшая всеобщее прощение грешников) и в особенности перевод Белобоцким "Великой науки" и «Риторики» Раймунда Люллия с комментариями поклонников скрытой мудрости (вроде Корнелия Агриппы и Джордано Бруно) пали на благодатную почву мистических настроении русского общества (включая староверов) и проросли в XVIII в. пышным кустом теософских исканий, в частности масонского, розенкрейцерского и пантеистического толка.
Московский архипастырь, в отличие от ученых-полемистов, ничуть не ужасался религиозному индифферентизму Белобоцкого, искренне отвечавшего оппонентам, что "коли он пребывает в греческой вере — и он будет послушание отдавать патриарху, а если он будет в Риме — и он будет отдавать послушание папе Римскому"[1]. Эта формула согласия веры с властью слишком походила на ту, что патриарх изложил некогда царю Алексею Михайловичу...
Об Иоакиме вообще следует сказать, что он без тени сомнения привечал обладателей глубоких знании, тесно сотрудничал с весьма образованными и талантливыми современниками, если те не покушались на монополию его сана. Являясь человеком по преимуществу служилым, он был в значительной степени избавлен от интеллигентского "недоверия, презрения и отвращения" к "оригинально мыслящим людям" (по выражению Анатоля Франса).
Большим оригиналом, к слову, был верный патриарший "ушник" Евфимии Чудовский, работавший справщиком на Печатном дворе еще с 1651 г. и служивший келарем в Чудовом монастыре с 1667 г. Помимо полемических сочинений, в том числе доносительных, Евфимии оставил воистину громадное книжное наследие, отличающееся ярко выраженным стремлением к созданию нового, "еллино-славянского" литературного языка: смеси церковно-славянского с греческим.
Помимо огромного количества переводов с греческого в наследии Евфимия Чудовского есть солидные переводы с латинского и польского языков, сохранился и написанный его рукой русско-латинский словарь. Кроме церковно-полемических сочинений ученого старца известны его трогательно смиренные поучения. Как библиограф, Евфимии сделал много более Сильвестра; даже "Оглавление книг, кто их сложил", считающееся первым опытом русской научной библиографии, некоторые приписывают ему, а не Медведеву.
Наконец, "подобно большинству московских книжников конца XVII в. Евфимии пробовал себя и на поэтическом поприще"[2]. Конечно, его блеклые ученые вирши нельзя сравнить с сочинениями придворных поэтов — Симеона Полоцкого, Сильвестра Медведева и в особенности Кариона Истомина, писавшего стихи много талантливее и быстрее всех, в любое время и по любому случаю, живо, оригинально и без видимых усилий.
Именно Карион, а не ученый червь Евфимий неизменно писал для патриарха Иоакима проповеди, составлял его грамоты и послания для российских и зарубежных адресатов, оформлял патриаршие палаты и готовил праздничные действа со стихотворными орациями. Блестящий литературный дар Истомина вскоре завоевал ему место первейшего придворного поэта Государева двора, а острый ум позволил в плотно заполненные творчеством дни обрести и глубокие, разносторонние знания, к 1690-м годам сделавшие Кариона выдающимся просветителем, творчески реализовавшим в России передовые идеи чешского мыслителя-гуманиста и педагога Яна Амоса Коменского.
Патриарх знал, что его доверенный референт не симпатизирует "грекофилам" и тем паче "мудроборцам", а в царском дворце усердно хвалит утвердившуюся у власти царевну Софью. Но Истомин никогда прямо не противоречил Иоакиму в церковных вопросах — в сфере непосредственной деятельности патриарха. Этого было достаточно. Научные и литературные дарования, увлечения и политические симпатии приближенных не затрагивали Иоакима, пока не касались области его служебного авторитета.
Следует учитывать, что Истомин, сделавший блестящую карьеру при Иоакиме, сохранивший свое место при патриархе Адриане и со временем ставший во главе Печатного двора, никогда не позволял себя "подставить". Карион мог искренне скорбеть, что вместо университета в Москве появились лишь "еллино-славянские сколы" Лихудов, мог мечтать об осуществлении просветительного проекта Медведева — но при этом не сказать ни слова против начальства. Вполне в духе Иоакима, он служил существующей власти и, тонко предвидя, скажем, приближение заката Софьи, вовремя переключился на восхваление идущих к власти Нарышкиных[3].
Однако последнее было скорее свойством характера поэта, нежели требованием патриарха к своему ученому окружению. Ярким примером научной и политической терпимости в рамках патриаршего двора была личная дружба Иоакима Савелова с главой родового монастыря Романовых — Новоспасским архимандритом Игнатием Римским-Корсаковым. Этот выдающийся ученый, композитор и публицист, искушенный переводчик и поэт был "грекофилом", но совершенно в ином ракурсе, чем патриарх или Евфимий Чудовский.
Блестящий, европейского уровня знаток античной литературы, Игнатий в духе Возрождения считал, что ключом к высокой культуре служит чтение греческих оригиналов, тогда как пользование более распространенной латынью и национальными языками хотя и необходимо, но не столь почтенно для ученого. Если начетчик Евфимий видел в распространении латыни яд западных схизм, то Игнатий и в "ногайской" античной философии с мифологией не усматривал ничего пугающего.
В апологии греческого языка и учености Римский-Корсаков ссылался не только на любимых им древних латинских авторов (Цицерона, Полибия, Авла Геллия, Лукреция Кара и др.), но и на сочинителей Нового времени, вплоть до "Антония Поссевина, славного генерала иеэувитцкаго". Для Игнатия несомненен был авторитет знаменитых университетов (в Венеции, Патавии, Париже, Лондоне, Лунде, Праге и даже Риме), в которых "греческое учение... и до днесь поучается вместе с латинским". Общая культурная основа, общие корни европейской науки были важнее для автора, чем конфессиональная принадлежность ученых и учебных заведений[4].
Подобные рассуждения Игнатия не мешали Иоакиму всячески способствовать церковной карьере ученого. Возможно, что выходцы из московских дворянских родов Савелов и Римский-Корсаков были знакомы давно, но тесный контакт между ними прослеживается с начала 1680-х гг., когда полемическое сочинение Игнатия в защиту греческого языка так или иначе способствовало борьбе сторонников патриарха против проекта Московской академии царя Федора и Сильвестра Медведева.
В 1682 г. строитель Соловецкого подворья в Москве Игнатий сотрудничал с патриаршим казначеем Тихоном Макарьевским (автором обширнейшего исторического сочинения — "Латухинской Степенной книги"), а уже на следующий год стал архимандритом престижного Спасо-Ярославского монастыря, знаменитого своими книжниками и библиотекой. Назначение Римского-Корсакова архимандритом политически важного и любимого Иоакимом Новоспасского монастыря в сентябре 1684 г. ознаменовалось активным участием Игнатия в борьбе против влияния "иноверцев" в столице.
Солидаризируясь с людьми разных конфессий в почтении к наследию античности и Возрождения, Римский-Корсаков в практическом плане считал необходимым препятствовать проникновению на Русь католицизма и протестантизма. Речь шла уже не об иноземных книгах, в которых Игнатий, в отличие от Евфимия Чудовского или Константинопольского патриарха Досифея, не видел для здравомыслящего человека никакой опасности. 22 мая 1684 г. в Москве началось дело невиданное: с разрешения канцлера и дворового воеводы В. В. Голицына лютеране и католики вместе (!) приступили к строительству кирхи-костела.
Канцлер учитывал значительную пользу, которую Россия получала от притока иноземных специалистов, вынужденных покидать западные страны из-за религиозных преследований. Из протестантских стран на восток бежали католики, из католических —- протестанты всех мастей, из тех и других — бесчисленные сектанты. Слухи о невероятной веротерпимости российских властей к иноземцам превращали в сознании западных европейцев таинственное Московское царство в землю обетованную, подобную Новому Свету.
Отступление коммунистическое: "Свет возгорится с Востока"

Начиная с Сервантеса и Лопе де Вега многие на Западе воспринимали наши гражданские "нестроения" как "революционные". Томмазо Кампанелла в 1618 г. разразился из итальянской тюрьмы "Посланием великому князю Московскому и православным священникам", пророча России великое будущее на основе явления "новой звезды в созвездии Кассиопеи на московском меридиане". Предсказания коммунистического будущего России в духе "Города Солнца" подкреплялись в западном сознании бурными спорами вокруг "Нового учения" бежавшего В 1355 г. в Литву Феодосия Косого и поддержавшей его белорусско-литовской радикальной реформации.
Рационалистическое, христологическое и антитринитарное движение в Восточной Европе объединило "правду рабов" Феодосия Косого и Фауста Социна, коммунистический опыт Моравских братьев (анабаптистов)[5] и последующую практику создания "городов Солнца" с обобществлением имущества, конфессиональным, сословным и национальным .равенством Литовскими и Польскими братьями.
Воздействие учения Косого и его сподвижников о "духовном разуме", обладание которым позволяет человеку воздвигнуть на земле Царство Правды, основанное на общности имущества, эгалитарном и коммунистическом утопизме, было высоко оценено их врагами. Как писал униатский полемист Анастасий Селява: "Когда уже однажды брошены были семена лжеучения (с Запада. — А. Б.), черт принес московских чернецов, которые подлили того же яда... сам черт научил их еретичеству, за которое они были посажены в Москве и, пришедши в края наши... большое число... совратили. С этого ядовитого источника и пошел заразный поток".
Между тем в начале нового столетия за пророчеством Кампанеллы последовал поэтический отчет из России выдающегося немецкого лирика Пауля Флеминга. Пасторально воспевая труд и нравы русских крестьян-общинников, Флеминг вспоминал мифический Золотой век, когда "не было ни твоего, ни моего, не было преимуществ одного перед другим, не было обмана". Поэма эта издавалась в последующие десятилетия многократно, в том числе в переводе на английский, голландский, французский и итальянский языки[6].
Во второй половине кровавого XVII в. Россия выигрывала в глазах Запада уже не только в сравнении с Европой, но и с обетованным Новом Светом. "Мир сам себя хоронит и с собственным гробом идет к своей могиле", — писал эмигрировавший в Амстердам бюргер из Бреслау Квирин Кульман, описывая бедствия в "дорогой Германии", Голландии, Франции, Англии, Шотландии, Испании и Польше. "Неужто пурпур Америки, — восклицал в отчаянии проповедник объединения человечества в одно царство на основах общности имуществ, свободы и равенства, — останется чистым от кровавых пятен, которыми Европа обагрила свою царственную одежду? О нет! Жестокость забывших Христа христиан из Старого Света переходит в Новый, чтобы иметь более простора для своей отвратительной кровожадности".
Мысль отечественных идеологов, подобных Игнатию Римскому-Корсакову, что именно Российское православное самодержавное царство объединит, спасёт и просветит мир, была для Кульмана особенно заманчивой. Он слышал о прелестях Российской державы от ее уроженца (сына иноземного московского офицера) Отто Генина, живописца, после долгих странствии решившего вернуться под сень родных осин. О восточной империи с восторгом рассказывали Кульману гонимые на Западе Моравские братья.
Свободомыслие доходило до того, что в московской Немецкой слободе наблюдалось несколько десятков последователей пантеистического мистицизма Якоба Бёме, сделавших даже русский перевод его сочинений, а лидер этой секты купец Кондрат Нордерман в 1669 г. открыто излагал свои мессианские идеи в письме царю Алексею Михайловичу. Государь, сам ранее любопытствовавший насчет возможностей астрологической прогностики и медицинской ятроматематики[7], оставил "видения" Нордермана без последствий, чем еще более распалил надежды сектантов.
Удивительно ли, что Кульман был убежден "от Духа Святого", что "свет возгорится с Востока, что именно там, на Востоке, будет образовано новое царство с новым народом"?! В 1687 г, он напечатал в Амстердаме и отослал царевне Софье, Ивану и Петру Алексеевичам "Послание к Московским царям" в жанре воззвания. "Восстаньте, цари Московские! Восстаньте!" — призывал поэт-коммунист. И грядите в поход, да "все четыре ветра (конца вселенной) будут единым Царством Христовым!" 1 апреля 1689 г. сам Кульман явился на Псковской таможне, назвался голландским купцом и получил разрешение на проезд в московскую Немецкую слободу. Местное лютеранское духовенство, услышав его проповедь, немедля подало донос... патриарху Иоакиму. Слух патриарха не был, однако, оскорблен иноземцами: дело целиком взял на себя Посольский приказ во главе с князем В. В. Голицыным. В этом просвещенном учреждении Кульмана, Нордермана и Генина выслушали внимательно, временами ободряя пытками.
Розыскные документы свидетельствуют, что Квирин Кульман вполне верно с точки зрения российской официальной идеологии истолковал слова Христа: "будет едино стадо и един пастырь". Войны и нестроения современного мира, считал проповедник, предваряют "великое и главное дело, а именно: пременение вере, и будет вскоре едино стадо и един Христос". Московские войска, ведомые самим Богом, победят турок и "таким подобием" обратят в христианство магометан, а за ними всех людей "из дальних восточных стран".
Затем последует победоносная война с папой и католицизмом. Начав поход с Польши, "благочестивое и христолюбивое воинство" (по выражению Игнатия Римского-Корсакова) не остановится, пока "и камня не останется от Рима и от Вены, когда не останется ни одного папежника, разве что в Америке" (куда, как уповал Карион Истомин, "россы" тоже когда-нибудь "полетят"). "И тогда, — заявил заинтересованным слушателям Квирин Кульман, — будут всей вселенной люди единой веры христианской... и будет едино стадо, и един пастырь, и невидимая глава будет над всеми пастырь-Христос, а видимые будут начальствовать во всей вселенной четыре патриарха".
Подобные заявления, вплоть до уподобления Ивана, Петра и Софьи Святой Троице (как в панегирике братьев Лихудов), не могли навлечь на Кульмана пыток и тем паче казни. Подвел утопических коммунистов несдержанный язык привыкшего к свободомыслию Немецкой слободы Нордермана, который выложил внимательным слушателям, как ему видится социальная организация вселенского царства:
"Будет во всей вселенной едина вера христианска, такая, какова была сначала у апостолов: все будут имения, и сходы, и соборы общие... А царей, и королей, и великих государей князей, и иных вельмож не будет, а будут все равные, и все вещи будут общественные, и никто ничего своим называть не будет". Конечно, вещал проповедник, "тяжело будет к покаянию привести вельмож и тех, которые на свете нарицаются великие господа — меж которыми почитаются высшего и низшего духовного чина — и их товарищей, которые чают, что от Бога честь имеют миру служить, — но большей частью не от Бога присланы и не от мира призваны, но как воры и разбойники под порогом в овчарню подкрались"[8].
Вера в великую миссию Российского царства не мешала Голицыну как политику видеть реальную расстановку сил в мире и правильно учитывать интересы конфессий. Основную часть служилых иноземцев в России составляли всех мастей протестанты, отношение к которым, как к в основном защищающейся в условиях контрреформации стороне, удобным союзникам на международной арене и хорошим торговым партнерам, было наиболее мягким. Еще в 1669 г. православное духовенство напрасно молило власти изничтожить две лютеранские кирхи, действовавшие в Архангельске в навигацию.
Двадцать лет спустя Голицын, дозволивший лютеранам построить кирху в самоей Москве, был удовлетворен вовремя поступившим от пасторов доносом и подшил к розыскному делу на новоявленных коммунистов заключение "экспертов": лютеран Мейнке с Фагецием и кальвиниста Шондервурта. Оно гласило, что учение Кульмана со товарищи призвано "простых людей... в сатанинскую школу ввести". Но этого было мало. Должной критики сочинениям Кульмана и привезенным им книгам пасторы дать не смогли.
В политических планах Голицына с первых дней пребывания на посту канцлера важнейшее место занимали страны католические. Чтобы остановить наступление турок в Европе, мало было с огромным трудом создать Священную лигу непосредственно поставленных под угрозу государств: России, империи Габсбургов, Польши и Венеции, требовалось удержать Францию от агрессии на Рейне, против Испании и т. д. В сложном балансе сил номинальное главенство Римского папы над лигой с участием России воспринималось Голицыным не более чем разумный политический ход, против которого не возразил даже патриарх Иоаким.
Архипастыря не заботило содержание зарубежных отношений, даже если речь шла о православно-католическом крестовом походе. Но столь незначительная для политика уступка, как разрешение католического богослужения в Москве (пусть в храме, совместном с лютеранами), касалась прерогатив патриарха — следовательно, вызвала резкое противодействие Иоакима. К тому же Голицын в ходе дипломатических отношений с императором нечувствительно допустил в Москву иезуитов: сначала под посольским прикрытием, а в 1687 г. просто в качестве частных лиц (с рекомендациями от императора Леопольда), поселившихся в Немецкой слободе и открывших школу(!).
Это отнюдь не означало, что канцлер счел иезуитов друзьями, хотя во время аудиенций умел заставить представителей католиков и протестантов поверить, будто он крайне расположен к их государствам, конфессиям и даже культурным традициям. Резидентура Посольского и разведка Разрядного приказов исправно снабжали Голицына сведениями и документами о враждебных делах и планах иезуитов и происках их агентов. Однако аналогичная информация касалась всех политических противников и союзников России, независимо от конфессиональной окраски. Канцлер извлекал пользу из знаний о реальном положении вещей и противоречиях интересов международных партнеров. Даже дома, в Москве, наличие иезуитов создавало должный баланс с протестантами. В деле коммунистов именно ученые иезуиты заключили, что книга Кульмана "воистину есть злоплевелная и бунтующая... людей против веры истинной христианской. И есть нечто подобное пророчеству будущему об Антихристе" (то есть идеям староверов). Что же касается сочинения "Свет из тьмы" Яна Амоса Коменского: "такая книга у императора сожжена многажды на площади потому, что (она) бунтовная на государя своего под покровом веры".
В самую точку попали, однако, не иезуиты, а профессионалы Посольского приказа, которые констатировали: "Приезжий иноземец Кульман и московский Нордерман веру держат той ереси, именуемой квакеры, которых в Голландской и Английской землях и в иных тамошних местах множество, подобны здешним раскольникам, живут своеобычно и все имеют у себя обще, и никого не почитают, и пред монархами шляпы не снимают, и не только государями — но и господами их не именуют, и говорят, что начальствует над ними един Господь Бог, а они де, монархи, люди такие же, что и они, квакеры".
Итак, канцлер Голицын понимал, что столкнулся с разновидностью религиозного течения, практикующего "под покровом веры" народный "бунт" против власти и собственности. Подобное явление уже достигло опасной стадии в России второй половины XVII в., но гораздо ярче проявилось в революционных событиях на Западе, в особенности После казни короля в Англии. Московскому правительству, давно старавшемуся объединить европейских монархов в борьбе с революционной заразой, была хорошо известна роль сектантов в революциях и бунтах (вроде недавнего восстания Монмута в той же Англии).
Поскольку Немецкая слобода полностью находилась в юрисдикции Посольского приказа, канцлер имел право не привлекать к делу православное духовенство. Смертный приговор подследственным был вынесен без малейшего участия Русской православной церкви.
Отго Гении сумел принять яд в тюрьме. Квирин Кульман и Кондратий Нордерман 4 октября 1689 г. (уже после ссылки Голицына) были сожжены вместе с изъятыми у них сочинениями.
Благодаря решительности князя Голицына мечте о "свете", который "возгорится с Востока", был нанесен сильный удар. Она смогла осуществиться в России и едва не завладела всем миром только более чем два столетия спустя.
Позиция канцлера, считавшего допущение в Москву священнослужителей западных христианских конфессий меньшим злом, нежели превращение Немецкой слободы в заповедник всяческих, в том числе опасных для общества и государства, сектантов, была разумной. Но с точки зрения патриарха, не только снятие ограничений с неправославных культов — сама политика широкого привлечения "иноверцев" в Россию выглядела опасной и даже предательской.
В "Духовном завещании" Иоакима, написанном рукой его верного секретаря Кариона Истомина, яростное обличение конфессиональной и культурной политики правительства регентства только суммировало бесчисленные выпады патриарших проповедей 1680-х гг. против допущения контактов россиян и иноверных (к которым причислялись "латины, люторы, кальвины и злобожные татары"). Патриарх по меньшей мере требовал их изоляции: запретить "под казнию накрепко" упоминать о своей вере, а православным — всякое общение с ними.
Игнатий Римский-Корсаков, напротив, не видел возможности отгородиться от окружающей вселенной, которую Российское православное самодержавное царство призвано было спасти и просветить. Работая над Сводным чиновником патриарших выходов и служб, архимандрит Новоспасский самолично перевел с латинского книгу Г. Кассандра "О различных литургиях, и о уставе, и о чине вечери" с подробным разбором католического богослужения. "Ради знания латинския бредни", — как пометил на рукописи друг Игнатия, еще один видный интеллигент из патриаршего окружения архиепископ Афанасий Холмогорский.
Римский-Корсаков не обошел своим вниманием и протестантов, якобы случайно написав помещенное в том же рукописном сборнике "На лютеранский катехизис возобличение". "Случилось мне, — заметил Игнатий, — видеть книгу катехизис на российском языке, изданную типографски от лютеровых еретиков в граде их еретическом Несвиже".
Римский-Корсаков последовательно и в удивительно резкой для его творчества форме оспаривает лютеранские взгляды на иконопочитание, клятву, монашество и свободу воли. "Нечестиво, окаянный, — язвит он автора, — отнимаешь самовластие от людей"; "лжешь и о том, преступник, будто нет самовластия в человеке!" Игнатий упорно демонстрирует тлетворность сути лютеранского понимания соотношения Бога и человека, но кому он это пишет?
Ответ мы находим в третьем произведении полемического сборника: "Слове на латин и лютеров, яко в Московском государстве и во всей Российской земле не подобает им костела или кирхи еретических своих вер созидать". Адресат — "некий от первосоветников", повелевший возвести в Москве лютеранско-католический храм, — по имени не назван. Однако сочинение живо воспроизводит личную беседу Новоспасского архимандрита с канцлером Голицыным.
Игнатий довольно мягко указывает правителю на ошибочность его политики в отношении неправославных культов. Он демонстрирует их вредоносность по существу, отмечает опасность отмены вероисповедных ограничений для Русской православной церкви и умов подданных. Полемист не преминул указать на пользу таких ограничений для национальной торговли, процветания русского купечества и промыслов. В итоге Игнатий старался убедить Голицына отменить разрешение на строительство храма Старой купеческой общины (открывшего свои двери с начала 1686 г.).
Подчеркнуто уважительное отношение к канцлеру, столь отличное от грубых нападок на него в выступлениях патриарха, показывает, что возражения Римского-Корсакова против политики регентства диктовались принципиальной позицией архимандрита в вопросах свободы вероисповедания, а не стремлением нанести урон правительству (отчетливо видном в действиях Иоакима). Это расхождение предельно обнажилось в выступлениях верных друзей — патриарха и архимандрита — по поводу Крымских походов.
Отступление риторическое: о военном и антивоенном красноречии

21 февраля 1687 г. Россия впервые услыхала сразу две речи, отразившие то противоположное отношение к войне, которое пройдет красной нитью через вековые публицистические споры и будет ожесточенно дискутироваться на развалинах державы в нашем столетии: после распада Российской империи (в связи с Брестским миром) и развала СССР. Авторами этих бесспорно ярчайших образцов ораторского искусства были Карион Истомин и Римский-Корсаков, озвучили речи патриарх Иоаким и архимандрит Игнатий.
Архипастырь произнес речь после литургии в Успенском соборе в присутствии царей, царевны и высших чинов Государева двора, обращаясь к высшему командному составу армии: "боярам и воеводам в полки идущим" (от "генералиссима" Голицына до генералов и полковников). В то же самое время (пока шла литургия и говорил патриарх) Римский-Корсаков на соборной площади апеллировал к средним и младшим командирам "благочестивого и христолюбивого российского воинства": подполковникам и майорам, ротмистрам и капитанам, пятисотским, сотникам, есаулам и чинам московского дворянства.
Темой проповеди патриарх избрал слова Евангелия: "Егда же услышите брани и нестроения, не убойтеся" (Лк. 21). Иоаким начал в том духе, что возложившие упование на Господа способны "не бояться страха" от слуха и даже от зрения охвативших мир "многих напастей, военных браней и страстей различных". За умножение беззакония карает Господь сей мир ужаснейшим соблазном ненависти и смертоубийства.
Такая ненависть ("только ради имени Господня, если и грехов ради") постигла братьев-христиан и даже само Российское царство — хотя "Российскому государству с оными злыми варварами о земле для поселения брани бы творить не о чем; расстояние имеют до пределов довольное". Но магометане "пустошат многие страны и государства и несносные тяготы людям христианским сотворяют".
"И государство благочестивое, и веру православную от агарянского безбожия, — вопрошал патриарх, — и житие наше не должно ли защищать? И братии своей, христианам, помогать и освобождать от пленения языческого и разорения не велит ли закон?.. Да некогда... оных погубив, и нас до конца подвигнутся разорять".
Закон-то велит, к тому же "ныне воинства многие всюду во многих государствах собираются на злого христианского губителя, проклятого турчина". Следует лишь спасти свои души от целой тьмы прегрешений, что подстерегают воинов, "смерть видящих пред очами". Может, говорил патриарх, когда-нибудь "не только мы, но и все христиане от турецкого тиранства и всегдашнего разорения спасемся, сотворив волю Божию в терпении многом, и от гнева Божия и казни военной избавимся".
Упомянув о надежде, Иоаким пустился развивать мысль, что "никакая казнь Божия не столь страшна, тяжка людям и пагубна, как военная брань... Ибо никогда столько глады и моры, -- вещал патриарх, — огни и звери, реки и моря людей погубили, сколько меч военный и огнестрельные козни пожрали. Потому что в малые часы превеликие множества народа под острием меча и огнепальным оружием пали. И земли вконец нежительством опустошились, и в иноверные языки горько пленились всякого пола и возраста. Неисчислимо военных погублений во Святом писании и в летописях обретается!"
Иоаким, конечно, просит победы "в таком пути военном и бедоносном зело", молит, чтобы "оный враг христианского люда" не одержал верха над россиянами. Впрочем, надеяться патриарх велит, "в смерть идущи", только на внутреннюю чистоту и молитву, обещая по крайности "оставление грехов и жизнь вечную в Царствии небесном".
Вторую речь — к уходящим в поход полковым священникам, — согласно приписке Кариона Истомина на автографе, патриарху просто не дали произнести: отговорились отсутствием времени. Сочиненный на тему "Да будет воля Твоя" текст усиливал ощущение того, что поход предстоит "не безбедный, но зело тяжкий и трудный, паче же и смертный". Священники должны непрестанно готовить воинов к страданиям и смерти, которые могут оказаться спасительными для души (а могут и нет). Ведь "хотя и по воле Божией военные брани бывают, но для чего, во благо ли, или в погибель за грехи человеческие и неправды — мало (люди) разумеют".
При таких напутствиях патриарха легко понять, почему часть знати явилась в войско Голицына в траурной одежде на покрытых черными попонами конях. Последствия патриарших "утешений" могли быть и хуже, однако к священникам с заранее подготовленным "Словом к православному воинству о помощи Пресвятой Богородицы" обратился, после своей основной речи, Игнатий Римский-Корсаков[9].
Диаметрально отличную от патриаршей направленность своего выступления на соборной площади архимандрит подчеркнул уже в заглавии "Слове благочестивому и христолюбивому российскому воинству... идущему, с Божиею помощию, в защищение святых церквей и всего православия на сопротивные агаряны". Заглавие гласило, что речь Римского-Корсакова имеет целью "благодатию Всесвятого и животворящего Духа, силу и крепость, дерзновение и смелость, мужество и храбрость, и победу на сопротивных падать".
В противоположность Иоакиму, Игнатий горячо приветствует Крымский поход и безоговорочно предрекает войскам победу. Если патриарх ни разу не называл в своих проповедях имен Софьи или Голицына, то архимандрит славит их в первых же словах речи. Римский-Корсаков уверенно "подправляет" и позицию самого патриарха, живописуя его вместе со всем освященным собором как неутомимого "о вас, мужественных, храбрых и ... крепкоутвержденных ратоборцах богомольца".
Если речи Иоакима были перенасыщены требованиями детального соблюдения православных правил и ритуалов, то Игнатий о них не вспоминает вовсе. Среди множества обещанных им от царского имени материальных и духовных наград воинам: земель, денег, чинов и чести, благодарности Отечества и близких, спасенных от бедствий войны, от освобожденных народов и т. д. не упоминается награда, что обычно называлась первой: Царствие небесное. Даже те, кто, возможно, падет в бою, ободряются обещанием чести и славы для их фамилий и царского вспоможения семьям на брани павших.
Каждым словом публицист вдохновлял командиров на полную и окончательную победу в великой многовековой борьбе Руси с полчищами кочевников, христианства — с басурманами-завоевателями, помогал увидеть поход против Крымского ханства в контексте глобальных задач Российского государства — щита и меча христианских народов, средоточия правой веры, законнейшего наследника Константина Великого, Богом избранного освободителя попранной врагом Византии.
Блестяще сочетая "высокий" и "низкий" стили, оратор показывал, что за российской армией — все святое в этом мире ив вышнем, говорил о тяготах похода, которые по плечу лишь "мужам крепким и храбрым", достойным настоящей славы, и язвительно обличал "лежебок, иже болезни себе не сущие притворили, помыслив себе в сердце успокоение, истинно же сказать — явное бесчестие!". Оратор подчеркнуто апеллировал к мужеству воинов.
Задачей Новоспасского архимандрита было дать командирам то чувство нравственной правоты, то сознание духовной и исторической общности с героями многовековой борьбы за Отечество, которые побудили бы их всеми силами стремиться "отъять днесь поношение Российское". Решение своей публицистической задачи Римский-Корсаков нашел в обращении к историческим корням подвига во имя России, являя слушателям светлые образы ратоборцев, издревле проявлявших "дивную и мужественную храбрость" в сражениях с кочевниками. Игнатий рассказывал о подвиге князя Мстислава Удалого, в единоборстве сразившего богатыря Редедю, о битвах с половцами князей Владимира Мономаха и Давыда Святославича, о славных победах в Диком поле князей Всеволода Юрьевича, Владимира Глебовича и Святослава Юрьевича, о личном мужестве Дмитрия Донского.
"Мужественно, храбрым и смелым сердцем, шествуете на поганых татар, — говорил Римский-Корсаков, — и да поревнуете прежде храбрствовавшим и преславное государство и царство Российской земли расширившим", как царь Иван Васильевич "приобрел с Божией помощью к Российскому царству царства татарские: Казанское, Астраханское и Сибирское", как царь Алексей Михайлович Малую и Белую Россию, "от многих лет польским кралем похищенную... от уст зверя исторг".
С исторических позиций рассматривает Игнатий и святых заступников российского воинства. Так, апостол Андрей Первозванный должен, по его словам, выступить за россиян, раз в июле 1644 г. десница его была пренесена к царю Михаилу Федоровичу в Москву. Апостол Павел, при жизни учитель и строитель Церкви, на небесах поддержит новых ее защитников. Василий Великий "во святителях меч есть обоюдосекательный на еретиков и врагов Церкви Христовой", конечно же, он поможет "тезоименному своему, царскому же верному слуге князю Василию, упросит у Христа Бога... простереть меч на варваров магометан и поженет их".
Залогом святости ратного дела нынешних воинов называет Римский-Корсаков земную деятельность святого Петра митрополита во славу Москвы, святого Алексия митрополита, "не убоявшегося... ордынских царей", святых Ионы митрополита и Ионы архиепископа Новгородского, что предрекли князю Василию Васильевичу: "Ордынские цари не одолеют Российскую державу!" Вдохновляющим примером в земной жизни был святой Филипп митрополит, среди ужасов опричнины "положивший душу за московские народы и не попустивший разделиться Российскому царству".
Видит Игнатий над российским воинством благословение святого Сергия, «иже древле молитвою своею вооружил великого князя Дмитрия Иоанновича... татар победить». Оратор говорит о небесной помощи святых князей Бориса и Глеба сроднику своему Александру Невскому, "на неистовых немцев". Святой князь Александр тоже приведен в пример бессмертного мужества, когда в сече с рыцарями "отступника краля... сам уязвил мечем в лицо". В связи с историческими событиями упоминает Игнатий и Богородицу, помогавшую Мстиславу Удалому и другим ратоборцам. Ведь именно она "во время великого княжения... Василия. Димитриевича" обратила вспять от российских пределов орды Тамерлана!
Специальный исторический экскурс автор предпринял для того, чтобы призвать российское воинство к освобождению .Константинополя. Он рассказывает, как "царство ромейское, еже есть греческое, за многое время сих настоящих времен по части переносилось в Россию" (от Владимира Святославича до "российских царей Романовых"[10]), как еще при строительстве Константинополя явилось о том знамение Константину Великому, как предречена была миссия России святым Мефоднем Патарским и императором Львом Премудрым, как современные греки устами премудрых братьев Иоанникия и Софрония Лихудов взывают отвоевать "царей всея России отчинный их престол".
Римский-Корсаков высоко ценил "глубокий и неотъемлемый мир", о нем просил он Господа. Но в то же время ясно давал понять слушателям, что ныне, по вине агарян, мира нет, что басурманы "уничижают и бесчествуют" Российское государство, называя периодически посылаемые в Крым "любительные поминки" годовой данью, оскорбляя и мучая русских посланников, беспрестанно творя разбой на российской границе.
Потому, прежде чем просить мира, Игнатий молит Бога покорить "мужественным, храбрым и крепким российским людям" "все варварские языки, брани хотящие". Оратор не сомневается в правоте Российского государства и его конечной победе над мусульманской агрессией в Европе.
Патриарху, придерживавшемуся противоположного взгляда на предстоящий поход, со второй речью — к священникам — выступить не дали. Зато Римский-Корсаков произнес новое "Слово к православному воинству" перед огромным собранием войск за городом, у Новодевичьего монастыря, вручая полкам икону Одигитрии. "Слово" энергично и сжато развивало мысль предыдущей речи Игнатия. Опираясь на традицию, отраженную в чинах царского венчания, оратор назвал воинов российской армии "новым Израилем, родом избранным, царским священней, языком святым, людьми обновления" — подлинными наследниками библейских "избранников".
Воспев могущество девы Марии от Евангелия и византийской истории, Игнатий затем все ее заботы переносит на Россию. "Православное великороссийское государство, жребий самой Богоматери, ее помощью расширилось, ее пособием утвердилось, ее хранением в своей крепости доселе пребывает и ее утверждением врагов своих и супостатов преславно побеждает". Принесенная от государей в полки Путеводительница — залог торжества над всеми супостатами.
Борьба с Оттоманской Портой и Крымским ханством приобретает в устах Римского-Корсакова характер священной воины. Но священная война для России — не то, что мусульманский газават или католические крестовые походы. Не захват земель или отвоевание святых мест, а защита и освобождение братьев от агрессоров определяет ее сущность.
"Дело же вам предлежащее, — говорил Игнатий, — есть дело не ваше, но дело Божие, эанеже о вере православной кафолической, о славе Бога небесного, об освобождении Церкви, лютое и нестерпимое от врагов гонение страждущей, и о братии вашей, во пленении агарянском сущей... предстоит вам подвизаться".
В отличие от "Слова воинству", "Слово о помощи Богородицы" содержит и церковно-дидактические элементы. Игнатий требовал от воинов духовной чистоты. Оратор призвал их к воздержности от "лукавых дел" и к молитвам. Впрочем, в противность Иоакиму, спасение воинских душ Римский-Корсаков связывал не с богомольностью (для обоих ораторов весьма сомнительной), а со святостью их воинского труда!, "ибо о Божией ратующим славе как победить есть славно, так и умереть душеспасенно".
Отредактированные и оформленные Игнатием по веем правилам книжного искусства, речи его к воинам вошли в число лучших историко-публицистических произведении XVII в. 14 марта богато оформленный экземпляр "Слова воинству" был поднесен царевне Софье Алексеевне; в 1689 г. Афанасий, архиепископ Холмогорский и Важский, сделал с авторской рукописи еще один список. Вероятно, для царевны было оформлено в книжечку и "Слово о помощи Богородицы''. Единственный сохранившийся его парадный экземпляр принадлежал (вместе с исчезнувшим позже "Словом воинству") библиотеке митрополита Суздальского и Юрьевского Илариона — знаменитого бессребничеством и милосердием основателя Флорищевой пустыни. Еще в XIX в. в пустыни имелся и подписанный Игнатием дарственный экземпляр "Слова воинству".
Особая близость Илариона к царю Федору (у которого он был восприемником сына и советчиком в выборе второй жены) заставляет думать, что превращение его архиепископии в митрополию 11 декабря 1682 г. (согласно плану епархиальной реформы) могло быть учинено государем в противность патриарху. Да и во время Московского восстания 1682 г. Иларион, согласно "Созерцанию" Сильвестра Медведева, мужественно содействовал планам царевны Софьи, приведя к Троице-Сергиеву монастырю представителей всех стрелецких полков с повинной[11].
Это, конечно, не означает, что искренний любитель и собиратель книг, обогативший созданную им библиотеку Флорищевой пустыни уникальными рукописями Игнатия Римского-Корсакова, Кариона Истомина, Иоанникия и Софрония Лихудов и других замечательных литераторов-современников (присылавших в пустынь книги и после его кончины)[12]. Иларион был явным сторонником правительства регентства и тем паче противником патриарха, который в 1682 г. и отправил его (вместе с Карионом Истоминым и экземплярами новой книги "Увет духовный") сопровождать доведенных до отчаяния восставших в Троицу.
Подозрение в близости к Софье опровергается тем фактом, что позже сам Петр I повелел оставить старого и ослепшего Илариона на кафедре. Второе заключение вытекает из общего либерального отношения Иоакима к духовной интеллигенции — при известной нетерпимости архипастыря к архиереям, осмелившимся противоречить ему в церковной сфере.
Не забудем о том, что наибольший личный интерес к острым публицистическим выступлениям Римского-Корсакова проявлял яркий и безусловный единомышленник Иоакима, архиепископ Афанасий Холмогорский, известный как убежденный грекофил, традиционалист в сфере религии и в быту, упорный борец с расколом и по политическим пристрастиям — безусловный "петровец", поддержавший стремление юного царя получить для России выходы к морям[13].
Афанасий (в миру Алексей Артемьевич Любимов, 1641— 1702) родился в г. Тюмени и получил хорошее домашнее воспитание, видимо, благодаря матушке своей Пелагее (в будущем — игуменье Тюменского Алексеевскою монастыря Параскеве). В 1666 г. он принял постриг в Далматовском Успенском монастыре и продолжил образование под руководством основателя обители Долмата, известного книжника, по убеждениям близкого к староверам (как и покровительствовавший Афанасию игумен монастыря Исаак). Видимо, еще в монастыре юноша на основе множества авторитетных источников составил свой "Шестоднев", в коем отразил, помимо прочего, естественно-научные и космологические представления образованного россиянина конца XVII в.
В том же 1666 г. Тобольский архиепископ Корнилий, узрев в Афанасии человека образованного, сведущего в богословии и энергичного, приблизил его к себе. В должности крестового иеродиакона Тобольского архиерейского дома, а с 1674 г. — игумена Долматовского монастыря, Афанасий приобщился к церковной администрации и хозяйственному управлению, решению монастырских конфликтов, а также, отставив свои симпатии к староверам, зорко следил за единообразием богослужения в соответствии с новоисправленным Служебником. Неведомо за что Корнилий (теперь уже митрополит) в 1677 г. ненадолго ссылал Афанасия в Енисейский острог.
Эти внешние события биографии Афанасия не меняли подмеченного историком В. М. Верюжским факта, что "стремление к образованию, книжности составляет основной мотив его жизни". В 1679 г., приехав по монастырскому поручению в Москву, сибиряк приходит в восторг от патриаршей библиотеки, а Иоаким не отпускает его от себя, делая крестовым иеромонахом. Правда, в марте 1682 г. царь Федор, настаивая на выполнении своего плана епархиальной реформы, добивается возведения Афанасия в сан архиепископа на новообразованную Холмогорскую епархию.
Но последовавшие вскоре бунташные события задерживают архиепископа при патриархе. Именно Афанасий участвует в выносе тела покойного царя Федора и его отпевании, ведет праздничные богослужения и играет видную роль в царском венчании Ивана и Петра 25 июня 1682 г. 5 июля, по свидетельству всех источников, именно этот молодой (всего 41-летний) архиерей, искушенный в вопросах догматики и отлично знающий староверов, играет от Церкви главную роль на организованных царевной Софьей прениях в Грановитой палате.
Неведомо, кто составлял тогда речь самого патриарха (видимо, Истомин). Но разбор и опровержение старообрядческой челобитной на основе многочисленных выписок из древних греческих и славянских книг -— "Увет духовный", изданный в кратчайшие сроки (под присмотром Кариона) от имени патриарха Иоакима, — был за 50 дней написан Афанасием Холмогорским[14]. "Увет", сразу отпечатанный тиражом 1200 экземпляров и выдержавший немало переизданий, еще только расходился по стране, а Афанасий 18 октября 1682 г. уже прибыл в Холмогоры и лично вступил в решительную борьбу с расколом.
Иоаким не прогадал, возвысив ученого сибиряка. Тот сумел опереться на приходских священников, снабдить приходские церкви новоисправленными книгами, а там, где не помогало убеждение, — бестрепетно прибегал к силе светской власти. В стремлении привести церковную жизнь епархии к московскому образцу Афанасий даже завел в Холмогорском Преображенском соборе Чиновники архиерейского служения — подобные тем, что составлял для патриарха в Москве Игнатий Римский-Корсаков.
Созданная Афанасием при архиерейском доме библиотека почти в пять сотен томов была в значительной мере плодом его вдумчивой и усердном собирательской работы. Архиепископ подобрал и обучил замечательных книгописцев, оформителей и реставраторов рукописей, качество работы которых выше всяких похвал. Книги для переписки Афанасий подбирал лично во время поездок в Москву — в библиотеках патриарха, Кариона Истомина, Игнатия Римского-Корсакова, — а также в книгохранилищах Соловецкого, Сийского и других монастырей.
История и современная литературная публицистика занимали в библиотеке Афанасия весьма видное место. Развернув с самого начала своего архиерейского служения масштабное каменное строительство в епархии, Афанасий выписал из патриаршей библиотеки специальную книгу по архитектуре, заказал рисунки храмов и лично наблюдал за работой каменщиков. В связи с книгописным делом возникла у него потребность в миниатюристах-изографах, затем образовалась иконописная мастерская, причем имена художников были занесены в архиерейскую летопись.
При всех заботах архиепископ успевал наезжать в Москву и оставался в курсе важнейших событий. Уже после кончины патриарха Иоакима Афанасий сопровождал Петра I в поездках по Северу и написал записки "О высочайших пришествиях... Петра Алексеевича... на Двину к Архангельскому городу, троекратно бывших". Ему же приписывают сведение в книгу материалов об Азовских походах (которым занимался Карион Истомин и весьма интересовался Игнатий Римский-Корсаков, поместивший книгу "Вести из-под Азова" в свой летописный свод).
Помимо исторического, публицистического и художественного ("художеством" тогда широко именовали всякое мастерство), в книжности проявился естественно-научный интерес архиепископа Афанасия, самолично составившего "Реестр из дохтурских наук" (1695) и, в ходе подготовки Северной войны — "Описание трех путей из России в Швецию" (1700) с информацией о городах, селениях и укреплениях на местах будущих боевых действий, в коих пастырь принимал участие как строитель и пожертвователь.
Но это было позже. А в 1680-х гг. патриарх Иоаким нашел в Афанасии не только энергичного борца против староверов и издавна беспокоившего его проникновения иноземных ересей через морской порт. Именно Холмогорский архиепископ отважно устремился в затеянную Евфимием Чудовским с помощью Лихудов полемику о пресуществлении Святых даров. В "Книге о православном исповедании" (черновик датирован 20 декабря 1688 г.) Афанасий с помощью многочисленных вьюн-сок "от апостольских и отеческих догмат и писаний" силился доказать, правоту грекофилов. Дело это было, мягко говоря, затруднительное. Однако архиепископ не сдавался ив 1690 г. прислал в Москву новую толстую книгу с критикой не только "латинской ереси" в вопросе о пресуществлении, но всех "ново-явившихся" на Руси католических и протестантских идей. На эту книгу Афанасия, как писал архиепископу Игнатий Римский-Корсаков, больной и уже умирающий патриарх Иоаким' "титлу... (заглавие) положил — нарек Щит веры". В письме, написанном после кончины Иоакима и избрания новым патриархом Адриана 24 августа 1690 г., Игнатий тепло вспоминал последние встречи с Афанасием в Москве (летом 1689 г.), после которых успел получить с Холмогор два послания архиепископа, но из-за бурных событий в столице не успел ответить.
Однако общее горе и скорбь по отшедшему архипастырю заставили Римского-Кореакова вспомнить своего приятеля — верного соратника Иоакима в борьбе с расколом и "латинством", "против него же и книгу, Щит православия названную, написал ты советом и благословением святейшего патриарха Иоакима"[15]. Стараниями Афанасия и иных борцов против "латинской ереси" это обширное сочинение распространялось в рукописях: на сегодняшний день оно известно в одиннадцати списках. Распространенная редакция "Щита" включает "Акос" и "Диалоги" братьев Лихудов, деятельность которых при Московском дворе не ограничивалась служением пригревшему заезжих греков партиарху.
Было широко известно, что Иоаким щедро осыпал прибывших в Москву весной 1685 г. ученых братьев пожалованиями, а уже в декабре 1685 г. доверил им преподавание в новооткрытой Богоявленской школе, призванной противостоять распространению в России "свободных мудростей" через Заиконоспасское училище Сильвестра Медведева. В школе Лихудов собрались дети сторонников патриарха и противников правительства регентства[16].
О значении, придававшемся патриархом этой школе, из программы которой был полностью изгнан латинский язык, можно судить по частоте посещений ее Иоакимом и по богатым подаркам, которые он делал преподавателям и ученикам[17]. Благодаря Лихудам патриарху удалось осенью 1687 г. организовать "еллино-славянсхие сколы" в Заяконоспасском монастыре, которые заменили собой не только планируемую Медведевым Славяно-греко-латинскую академию, но и реальную гимназию Сильвестра. Хотя программа "скол" ничем не напоминала Академию, о которой мечтали Медведев и царь Федор, авторитет Лихудов позволял (по крайней мере для людей малознающих) выдавать эти школы за Академию и даже повесить в главном зале портрет царя Федора Алексеевича.
Однако, несмотря на то что Иоанникий и Софроний выступали ставленниками патриарха и основными полемистами против верного царевне Софье Медведева, они пользовались явным благорасположением второго лица в правительстве регентства: всесильного канцлера В. В. Голицына. Это расположение простиралось столь далеко, что глава Посольского приказа не только помог Иоанникию выехать в феврале 1688 г. по личным делам в Венецию, но и вскоре снабдил его документами и жалованьем посланника (!), помогал ученому старцу и его детям улаживать дела в Вене и даже называл его в переписке "зело мне приятным благодетелем"[18].
Секрет близости Лихудов к Голицыну раскрывается содержанием их политических сочинений и панегириков, обнаруженных мною в библиотеке Флорищевой пустыни[19]. Как выяснилось, "самобратья" сочиняли не только орации, исполнявшиеся учениками для Иоакима по церковным праздникам и на патриаршие именины. Начиная с первой политической речи, произнесенной вскоре по приезде в Москву, 9 марта 1685 г., Лихудам весьма часто случалось выступать в роли придворных ораторов в дни торжеств, в особенности на именины многочисленных членов царской семьи. Недаром в декабре 1688 г. Софроний Лихуд был пожалован "за его многие в божественном писании труды и за орации на государские ангелы".
Независимо от повода орации Лихудов светским властям имели актуальный политический смысл. Уже в речи 9 марта 1685 г., основное содержание которой восстанавливается по цитатам в текстах "Слова воинству" Игнатия Римского-Корсакова и воскресного панегирика Лихудов царям и царевне Софье 27 марта 1687 г., авторы от имени угнетенных турками православных народов высказали мысль о священном праве российских государей на Константинопольский престол и Византийское наследие в целом.
В последующих обращениях к царям, Софье и Голицыну греки вновь и вновь развивают эту идею, выражая горячую поддержку внешнеполитическому курсу правительства регентства на борьбу с Турцией и Крымом, угрожающими южным границам Российского государства. Призывы к освобождению народов Балканского полуострова от османского владычества содержатся также в переписке Иоанникия и Софрония с Посольским приказом. При сем похвалы военным и дипломатическим усилиям правительства регентства сопровождались прославлением его руководителей.
Довольно сказать, что в орации Софье Алексеевне 1687 г. братья интерпретировали наиболее лестную аллегорию ее имени, Софию—Премудрость Божию, через греческий прототип: Богородицу Оранту, Нерушимую стену, защитницу христианства. Мало того, они кардинально изменили принятую в панегиристике того времени "небесную" аналогию структуры земной власти, трактуя Софью как члена "царской троицы" (на что не отваживались тогда вернейшие ее сторонники)[20]. Похвальное слово Лихудов В. В. Голицыну на возвращение из II Крымского похода (который Иоаким считал позорным поражением) является наиболее лестным из всех известных панегириков князю.
Если учесть, что эти похвалы звучали в момент, когда правительница с помощью сторонников стремилась увенчать себя царским венцом, а "петровцы", к коим относят патриарха, ей рьяно противодействовали, следует признать, что взгляды Лихудов на внешнюю политику России и ее миссию в православном мире были основаны на глубоких убеждениях. Но если убеждения заставляли близких к патриарху интеллигентов выражать супротивные ему взгляды, противоречить архипастырю и славить его политических противников, то что побуждало Иоакима привечать и любить сих ученых мужей?
Сказать, что он нуждался в образованных и талантливых людях, будет верно. Кто, кроме Евфимия Чудовского (в конце концов собравшего свои злобные обличения на "латинствующих еретиков" в книге "Остен"), братьев Лихудов и Афанасия Холмогорского мог столь усердно насаждать грекофилию и стеной стоять на пути якобы заползающего в Россию "западного зло-мысленного мудрования"? Кого, кроме Игнатия Римского-Корсакова и того же Софрония Лихуда, можно было послать в темницу к измученному пытками Медведеву, чтобы попытаться разумно склонить его к отречению?
Но ведь без всех этих обличений и увещеваний, вызвавших негодование тех, кто ставил научное знание выше авторитета, никакой "ереси латинствующих" на Руси и не было... В гигантских масштабах сходная по смыслу борьба разворачивалась со староверами, прежде отлученными от Церкви за действительное или мнимое (по незнанию) неповиновение, а уж потом подвергшимися "убеждениям". Слов нет, духовное просвещение было единственным реальным путем преодоления раскола, но ведь его-то фактически и отверг патриарх Иоаким на соборе 1681 г., предпочтя действия "караула", "прещение и страх" от светских властей.
Симпатия Иоакима к ученым, внимание и едва не всепрощение к своему интеллигентному окружению заставляют полагать, что политические разногласия не играли для патриарха столь определяющей роли, как привыкли считать. Ведь вполне возможно, что, насаждая в духовных вопросах единомыслие, Иоаким считал светскую политику второстепенным делом. Его могло устраивать и то, что Римский-Корсаков и братья Лихуды, услаждая Государев двор воинственными патриотическими рацеями, оставляли патриарху возможность избегать неких государственно-обязательных словес и насыщать собственные речи близкими его духу опасениями, предостережениями и укоризнами. Наконец: каковы были в действительности политические позиции патриарха?
Между царевной Софьей и царицей Натальей

Политическую ориентацию Иоакима русские источники представляют однозначно. Храня верность всесильному, затем ссыльному, вновь поднявшемуся на вершину власти и казненному восставшими А. С, Матвееву, патриарх поддерживал права на престол царевича, а после царя Петра. В этом глава Русской православной церкви был не одинок: значительная часть знати лишь мирилась с ситуацией, когда из-за спины царя Ивана от имени двух юных государей правила царевна Софья, а в Думе и особенно в приказном аппарате ведущие места заняли В. В. Галицын, Ф. А Шакловитый и их сторонники.
Если верить датскому послу Горну, большинство чинов Государева двора составляло правительству регентства оппозицию, сдерживаемую лишь страхом перед новым взрывом народного гнева. Софья и ее единомышленники добились утишения Московского восстания 1682 г. и, преодолевая разномыслие при, дворе, старались реализовать политику, направленную на предотвращение нового возмущения горожан. Главным результатом действий правительства Софьи, В. В. Голицына и их сторонников в 1682-—1689 гг. стал социальный мир, в котором незыблемо сохранялось сословное деление и представители всех слоев российского общества исполняли свое предназначение> а государственный аппарат самодержавной власти неуклонно Придерживался идей "общего блага" и "правого суда".
Однако одно дело было смириться с временным правительством регентства при взрослеющих государях, из которых Иван вскоре женился на первой красавице двора Прасковье Салтыковой, а Петр подтвердил свое совершеннолетие женитьбой в январе 1689 г., и совсем другое -— понять собственную несостоятельность в делах правления изменившимся государством, столь ярко проявившуюся во время "великого страхования" и повального бегства царедворцев из столицы в 1682 г. Правительство регентства благоразумно не желало, а молчаливая до поры оппозиция, пытаясь сохранить самоуважение, не могла признать истинных причин того, почему царевне, девице, "зазорному лицу", пришлось взять в руки кормило великой Российской державы.
Даже историк и почитатель царевны Сильвестр Медведев, при всем его уме и проницательности, отказывался рассматривать политику Софьи как вынужденную, вызванную относительной слабостью карательного аппарата и незавершенностью консолидации господствующих сословий. Не только Медведев — многие современники рассматривали "мягкий" внутриполитический курс царевны как должное, справедливое управление государством.
Мероприятия царевны по совершенствованию законодательства, поддержке торговли и пресечению злоупотреблений властью казались летописцам того времени естественными действиями самодержавия, а не уступкой городскому населению — служивым по прибору и посадским людям, наглядно явившим свою силу в Московском восстании 1682 г. Современники не обратили особого внимания на энергичные меры правительства регентства, направленные к "утешению гражданства". Как ни удивительно, но почти никто из летописцев того времени не счел нужным остановиться даже на главнейших внутренних узаконениях правительства.
Лишь составитель летописного свода в далекой Сибири описал в своем сочинении целый ряд таких важных мероприятий: введение новых торговых мер в 1686 г., расширение статей Соборного уложения о разбойных и тетиных делах, издание "Новоторговых уставных статей" в 1687 г., утверждение нового перевозочного тарифа по челобитью сибирских ямщиков в 1688 г., проведенный тогда же сыск над воеводой за "утеснение енисейских градских людей" и публикацию дополнений к Новоторговому уставу в 1689 г.[21]
В 1689 г., когда придворная группировка Нарышкиных и их клевретов свергла правительство Софьи и Голицына, никто, кроме кучки ближайших сторонников, не поддержал терявших власть. Не поддержали их даже стрельцы — что же говорить о патриархе?! Только в 1698 г. разразилось новое восстание служивых по прибору, требовавших крови бояр-грабителей и возвращения правительства "милости", как при Софье и Голицыне. С тоской вспоминали о периоде регентства и посадские люди, говорившие, что "не стало" при власти Нарышкиных «ни в чем де путного рассмотрения»[22].
Это отсутствие "путного рассмотрения" конкретизировал видный сподвижник Петра I князь Б. И. Куракин. "Правление оной царицы Наталии Кирилловны (Нарышкиной. — А. Б.), — писал он, — было весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое. И в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которые доныне продолжаются со умножением..."
"Правление царевны Софьи, — по словам князя, — началось со всякою прилежностью и правосудием и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было; и все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерция и ремесла, и науки почали быть латинского и греческого языку... и торжествовала тогда вольность народная»[23].
Разумеется, Куракин несколько преувеличивает. Но это преувеличение показательно. Именно так, периодом "земного рая" представлялось многим правление Софьи на фоне последовавшего за ним "жесткого курса". В подобных сопоставлениях кроется одна из главных причин яростного преследования памяти Софьи Алексеевны, объявления ее "стрелецкой царевной". Но у патриарха Иоакима не было ни исторического предвидения относительно грядущего правления лично симпатичных ему Нарышкиных, ни понимания уникальных преимуществ своего положения при компромиссной в самой основе политике регентства Софьи.
Царевна и ее соратники настолько нуждались в укреплении расшатанного (не без помощи Иоакима) авторитета Русской православной церкви, что готовы были на все: от жестокого преследования староверов воеводами и карательными командами до забвения единодушно принятого Думой и дворянством в марте 1682 г. Уложения о Генеральном межевании с требованием конфискации вотчин, полученных по вкладам и купленных монастырями после Соборного уложения 1649 г.
Надзор за строгим преследованием раскола светскими властями царские указы предоставляли епархиальным архиереям. В свою очередь, последним вменялось в обязанность вразумлять ревнителей старой веры в своих приказах и заточать в монастырях. Государство и Церковь совместно следили за попытками раскольников укрыться в Поморье или на южных рубежах, незамедлительно обрушивая "зельное гонение" на скопления несчастных. Уже в 1684 г. Иоаким смог возгласить "Слово благодарственное Господу Богу за его великую милость, яко благоволил чудным своим промыслом Церковь свою от тоя отступников и злых наветников избавить". Наконец, в 1685 г. цари и Боярская дума утвердили общий устав преследования раскола из 12 статей[24].
Как и план Шакловитого относительно "перебора" стрельцов и солдат, указные статьи о расколе предусматривали полное искоренение "шатости". Только меры в данном случае были не хитрые и тайные — а явные и жестокие. Устав об искоренении церковного инакомыслия в России до сей поры является примером последовательного применения силы в идейной борьбе. Все его пункты ужасают совершенством.
1. За сопротивление Церкви упорствующие в расколе подвергаются пытке и сожжению в срубах.
2. Раскаявшиеся содержатся в больших монастырях подкрепким надзором и выпускаются лишь после удостоверения в полном перевоспитании.
3—4. Проповедники самосожжения и перекрещивания (считавшие никониан нехристями) подлежат пыткам и сожжению даже в случае раскаяния.
5—6. Перекрестившиеся по увлечению и оказавшиеся в церковной противности недавно, по неведению или принуждению, даже принося повинную и покорение Церкви, подвергаются казни кнутом и отсылаются на исправление к архиереям.
7. Крепкому надзору и отдаче на поруки подлежат заподозренные, но не уличенные в расколе; коли их тайная приверженность старообрядчеству раскроется — таковых бить кнутом и ссылать.
8. Укрывателям и покровителям староверов: сознательным — кнут, действовавшим "спроста" — батоги.
9. С поручителей, не донесших об упорстве в расколе отданных им на поруки, но доказавших на допросе свое неведение, — штраф в 50 рублей, а в случае невозможности выплатить столь огромную сумму — ссылка.
10. В местах ссылки ответственность за надзор и донесение о любой противности Церкви лежит на воеводах и приказных людях.
11. Оговоренных в расколе пытать, бежавших подозреваемых, проведя о них розыск на месте — ловить и пытать, где бы они ни укрывались, и по пыточным речам выносить приговор.
12. Имение казненных и сосланных раскольников и несостоятельных поручителей описывать и продавать по оценке; только поручители, которые "не знали раскола за лицами, принимаемыми на поруки", могли продавать свои дворы "повольней ценой".
Если правительство обязывало светские власти преследовать староверов по этим свирепым правилам, то Иоаким предписывал епархиальным властям требовать от воевод, вотчинников и помещиков неукоснительного сыска и выдачи раскольников в духовные приказы для последующего монастырского смирения или предания гражданскому суду. Понимая, что у землевладельцев нет желания без всякой компенсации терять работников, патриарх настоятельно рекомендовал архиереям пользоваться указными статьями правительства "яко веслами, ими же удобно есть прогнать беззаконное волнение"[25].