ВИЗАНТИЙСКИЕ ИСТОРИКИ

См. оглавление

МЕНАНДР ВИЗАНТИЕЦ. {311}

{312}*

Известие о Менандре

О Менандре ничего почти не известно, кроме того, что говорит он сам о себе. Это небольшое известие сохранено Суидой и приведено здесь в целости (см. отр. 1). Еще два слова о нем в его продолжателе Феофилакте Симокатском (см. здесь отр. 66). Историю свою начинает Менандр там, где кончил свой рассказ Агафия, а именно с 558 г., когда пришли во Фракию гунны катригуры, усмиренные Велисарием, и оканчивает смертью Тиберия в 582 г. Протиктором, или протектором, назывался он потому, что был приписан к придворной страже (protector, προσκεπαστς). Весьма интересно в Менандре подробное описание сношений византийского двора с царством персидским и туркскими ордами, о которых находим у него такое раннее известие. Для русских любопытны и те немногие данные, которые относятся к славянам и служат дополнением к данным Прокопия (см. Менандр, отр. 47, 48, 63). {313}

Содержание сохранившихся отрывков

1, 2. — Из предисловия Менандрова: о его жизни и сочинении. — 3. Споры персов и римлян за Лазику; примирение. Юстиниан возбуждает гуннов утигуров к войне против гуннов катригуров (558 г.). — 4. Авары требуют у Юстиниана жалованье и землю. Юстиниан старается удалить их (558 г.). — 5. Юстиниан убеждает аваров напасть на гуннские племена: утигуров, салов и савиров, которых они и бьют. — 6, 7. Авары убивают посла антов Мезамира и опустошают их земли. — 8. Аммиг, вождь франков, враг римлян (561 г.). — 9. Юстиниан задерживает в Византии аварских послов, просящих земли; взаимная неприязнь (562 г.). — 10. Сильзивул, или Дизавул, вождь туркский, ведет войну с эфталитами, потом с аварами. Слово Катульфа Эфталита. Мысли. — 11. Петр, патрикий, посол Юстиниана, Иездегузнаф и Зих, послы Хозроя, ведут переговоры о мире. Статьи договора. Так как посол персидский не уступал Византии Суании, то Петр едет к самому Хозрою; переговоры их (562 г.). — 12. Похвала истории Петра о сношениях его с Хозроем. — 13. Отказ Петру в Суании. По заключении мира он едет в Царьград, где вскоре умирает. — 14. Юстин отвергает условия аваров (565 г.). — 15. Иоанн едет от Юстина к Хозрою для переговоров о Суании, возвращается в Царьград без успеха (565 г.). — 16. За неумение лишен своего звания. — 17. Зих, а по-{314}том Мевод едет посланником в Византию, ни Мевод, ни вверенные ходатайству его послы саракинские ничего не получают от Юстина (566 г.). — 18. Послы туркские, пренебреженные персами, едут в Византию для вступления с ней в торговые сношения (568 г.). — 19. Посольство Зимарха к туркам (568 г.). — 20. Описание пути Зимарха и переговоры с Дизавулом, вождем туркским. — 21, 22. Зимарх, возвращаясь в Византию, подвергается на пути большим опасностям. — 23. Авары, терпя голод, получают продовольствие от франков. — 24. Послы лонгобардские вооружают аваров против гепидов и Византии. — 25. Лонгобарды отвергают союз аваров и просят помощи у Византии. — 26. Ваян (Баян), хаган аварский, намереваясь осадить Сирмий, сажает византийских послов в цепи (568 г.). — 27. Отступает от Сирмия (568 г.). — 28, 25. Таргитий, аварский посол, требует Сирмия и денег, но отпущен Юстином ни с чем (568 или 569 г.). — 30. Мысли. — Римляне пренебрегают хвастовством аваров. — 31. Вон, византийский вождь, уклоняется от военной хитрости аваров. — 32. Турки подстрекают Юстина возобновить войну с персами (570 г.). — 33. Юстин отвергает все предложения аваров (570 г.). — 34. Мир между римлянами и аварами (570 г.). — 35. Аварские послы, ограбленные разбойниками, получают свои вещи от Тиберия (570 г.). — 36. Отложение персарменов. — Кончина Исаозита, христианина. — Менандр хвалит историка Прокопия. — 37. Нисивий осажден Маркианом (572 г.). — 38. {315} Яков вручает Тиберию и Софии дерзкое письмо Хозроя (575 г.). — 39. Врач Захарий отправлен послом к Хозрою и заключает двухлетнее перемирие (.575 г.) — 40. Траян, посланный после Захария, заключает перемирие на 5 лет (576 г.). — 41. По отвержении этого перемирия Тиберием персы врываются в римские пределы. — 42. Феодор, сын Вакхов, отправлен послом к Хозрою, которому сопутствует он в войне с армянами. — 43. Послы савиров трактуют о мире с Тиберием-кесарем. — 44. Валентин, византийский посол к туркам, поруган вождем их Турксанфом (576 г.). — 45. Мысли. — 46. Турки нападают на Византийскую империю (576 г.). — 47. Римские и персидские послы сходятся на пределах обеих держав (577 г.). — 48. Захарий и Мевод толкуют о восстановлении мира между обеими державами. — Византийцы уступают Персармению и Ивирию (Грузию), но требуют возвращения Дар (577 г.). — Склавины (славяне) врываются во Фракию (578 г.). — 49. Ваян, подстрекаемый Тиберием, с большим войском вторгается в страну, занимаемую склавинами (славянами) (578 г.). — 50. Тиберий посылает деньги некоторым из вождей лонгобардских, чтобы их усмирить (578 г.). — 51 Хозрой посреди мира возобновляет с византийцами войну (578 г.). — 52. Персы неожиданно покоряют римскую крепость (578 г.) — 53. Танхосдро нападает на пределы Римской империи (578 г.). — 54. О Танхосдро. — 55. Захарий послан к Хозрою, а Ферогдаф — к Тиберию для заключения мира (579 г.). — 56. Захарий и Феодор отправлены в {316} Персию с кроткими условиями мира, но приняты Ормиздой, царем персидским после Хозроя, очень дурно и ни с чем возвращаются домой. — 57. Маврикий назначен воеводой Востока (579 г.). — 58. Маврикий осаждает персидскую крепость Хломарон (580 г.). — 59. Он исправляет ратное дело. — 60. Несправедливость византийского правительства к данникам до военачальства Маврикиева. Маврикий ведет неудачную войну в Ивирии. — 61. Захарий вторично отправлен в Персию заключить мир; после долгих споров с послом персидским Андиганом ничего не выходит (580 г.). — 62. Мысли. — 63. Тиберий для охранения Италии от лонгобардов многих из них привлекает на свою сторону дарами (580 г.). — 64. Ваян (Баян), вождь аварский доходит до Сирмия, пытается переехать через Саву под предлогом войны против славян (580 г.). — 65. Требует у Тиберия Сирмий. — 66. Феогнид, вождь византийский, отстаивает Сирмий. — 67. Византийцы принуждены сдать Сирмий Ваяну (581 г.). {317}

Менандра Византийца продолжение истории Агафиевой

Отрывок 1

Из предисловия к книге первой Suidas, в слове Μένανδρος.

Менандр, протиктор 1, историк, пишет о себе: «Отец мой, Эвфратас, родом из Византии. Он не был образован учением. Иродот, брат мой, занялся было законоведением, но потом бросил эту науку. Что касается до меня, я почитал нужным и заняться законоведением, и довершить это учение — я и довершил его, насколько мне это было возможно, но нимало не воспользовался званием законоведца. Неприятно мне было заниматься судебными делами, часто ходить в царскую галерею 2 и из-за своего красноречия принимать на себя заботы других. Итак, оставив важнейшие занятия и избрав худшие, я бродил по городу зевакой: по душе пришлись мне шум и волнение за разные цвета 3, конские скачки, пантомимные пляски. Даже и на палестрах упражнялся я и дошел до такого {318} безумия, что снял с себя и верхнее платье, а вместе с сим стряхнул с себя и здравый рассудок и все то, что служит украшением в жизни. После того как принял верховную власть Маврикий, государь, к подданным попечительный и притом любитель муз, с наслаждением внимавший произведениям поэзии и истории, так, что он в этом проводил большую часть ночи,— он стал примером своим поощрять других и наградами возбуждал к деятельности самые ленивые умы. В то время я был предан удовольствиям праздной жизни, досадуя на то, что не имею нужного, и стал рассуждать, что не следует мне бродить без цели; итак, чтобы не шататься праздно, я приступил к этому сочинению и начал историю с кончины Агафия 4».

Отрывок 2

Ехс. de sententiis. Mai 353.

Не столько полагал я принести пользы изяществом слога, сколько изложением самих дел — да как мне было достигнуть до такой степени образованности, чтобы идти в историки, когда жизнь моя проведена была беспечно и беспорядочно? {319}

Отрывок 3

(558 г. по Р. X.; Юстиниана 32-й)

Ехс. De leg. Rom. P. 132.

Миды заняли войском спорную страну колхов 5, желая ее покорить. Несмотря на большие усилия, потратив много времени, они не имели дальнейшего успеха. Однако большая часть Лазики и город Фасий 6, где, говорят, было царское пребывание Эита, находились под властью римлян. Наконец римляне и персы согласились между собой не уступать друг другу ни крепостей, ни другого какого-либо из занимаемых ими мест и оставаться в том положении, в каком были до точнейшего рассмотрения спора. Так и было постановлено. Заключено перемирие, подававшее надежду к скорому заключению совершенного мира. После чего эти великие государства оставались в покое.

Когда эти дела были в таком положении, а унны под начальством Завергана прогнаны были куда-то далеко от римских владений, тогда Юстиниан, полагая, что котригуры опять придут опустошать Фракию, не давал отдыха вождю утигуров Сандилху частыми посольствами и {320} другими способами подстрекая его во что бы то ни стало воевать против Завергана. К увещаниям император присоединил и обещание, что передаст Сандилху то жалованье, какое от Римской державы назначено было Завергану, если только Сандилх одолеет котригуров. Сандилх хотя и желал быть в дружеских сношениях с римлянами, однако же так писал к царю: «Было бы неприлично и притом беззаконно вконец истребить наших единоплеменников, не только говорящих одним языком с нами, ведущих одинакий образ жизни, носящих одну с нами одежду, но притом и родственников наших, хотя и подвластных другим вождям. При всем том (так как того требует Юстиниан!) я отниму у котригуров коней и присвою их себе, чтобы им не на чем было ездить и невозможно было вредить римлянам» 7.

Отрывок 4

(558 г. по Р. X.)

Ехс. De leg. gent. P. 99.

Авары после долгого скитания пришли к аланам и просили их вождя Саросия, чтобы он познакомил их с римлянами. Саросий изве-{321}стил о том Юстина, сына Германова, который в то время начальствовал над войском, находившимся в Лазике. Юстин донес о просьбе аваров царю Юстиниану, который велел полководцу отправить посольство аваров в Византию. Первым посланником этого народа был избран некто по имени Кандих. Представ пред императора, он сказал: «К тебе приходит самый великий и сильный из народов; племя аварское неодолимо; оно способно легко отразить и истребить противников. И потому полезно будет тебе принять аваров в союзники и приобрести себе в них отличных защитников, но они только в таком случае будут в дружеских связях с Римской державой, если будут получать от тебя драгоценные подарки и деньги ежегодно и будут поселены тобой на плодоносной земле». Вот это объявил царю Кандих. Но телесная сила и здоровье государя уж не были так цветущи, как в ту пору, когда, быв еще молод, он взял в плен Гелимера Вандила и Витигия Готфа 8. Он был уже стар, и та твердость и воинственность превратились в любовь к покою. Итак, он решился отразить неприятельскую силу другим способом, не войной. И он преодолел бы аваров и истребил бы их вконец, действуя не войной, а одним благоразумием, если жизнь его самого не пресеклась неизбежною смертью: {322} он вскоре скончался. Быв решительно не в силах справиться с аварами, он пошел другими путями 9.

Отрывок 5

Ibid. 100.

Царь говорил речь в собрании. Священный совет хвалил его проницательность. Вскоре посланы были в подарок аварам цепочки, украшенные золотом, и ложа, и шелковые одежды, и множество других вещей, которые могли бы смягчить души, исполненные надменности. Притом отправлен был к аварам посланником Валентин, один из царских мечников 10. Ему предписано было ввести то племя в союз с римлянами и заставить его действовать против римских врагов. Такие меры, по моему мнению, были придуманы царем весьма разумно, потому что, победят ли авары или будут побеждены — и в том и в другом случае выгода будет на стороне римлян. Валентин по прибытии к аварам отдал подарки и передал им все то, что было ему предписано царем 11. Авары вско-{323}ре завели войну с утигурами, потом с залами, которые уннского племени, и сокрушили силы савиров 12.

Отрывок 6

Ibid. 100, 101.

Владетели антские 13 приведены были в бедственное положение и утратили свои надежды. Авары грабили и опустошали их землю. Угнетаемые набегами неприятелей, анты отправили к аварам посланником Мезамира, сына Идаризиева, брата Келагастова, и просили допустить их выкупить некоторых пленников из своего народа. Посланник Мезамир, пустослов и хвастун, по прибытии к аварам закидал их надменными и даже дерзкими речами. Тогда Котрагиг, который был связан родством с аварами и подавал против антов самые неприязненные советы, слыша, что Мезамир говорит надменнее, нежели как прилично посланнику, сказал хагану 14: «Этот человек имеет великое влияние между антами и может сильно действовать против тех, которые сколько-нибудь его неприятели. Нужно убить его, а потом без {324} всякого страха напасть на неприятельскую землю». Авары, убежденные словами Котрагига, уклонились от должного к лицу посланника уважения, пренебрегли правами и убили Мезамира. С тех пор пуще прежнего стали авары разорять землю антов, не переставали грабить ее и порабощать жителей.

Отрывок 7

Suidas, в слове Θρκες.

Фракияне клятвы не знают. Эту поговорку припоминает Менандр в первой книге: «В этой земле,— говорит он,— один посланник, получив удар копьем в грудь, умер. Отсюда у ионян и эолян пословица „Фракияне клятвы не знают“» 15.

Отрывок 8

(Около 561 г. по Р. X.; Юстиниана 35 г.)

Ехс. de leg. Rom. P. 133.

Аммиг 16, франк, стал лагерем при реке Аттисе 17, через которую римляне хотели переправиться. Нарсий (Нарсис), узнав о том, отправил к Аммигу в звании посланника Памфрония, одного из царских патрикиев, и Вуна 18, {325} управляющего царским имуществом, для объявления ему, чтобы он отступил и отнюдь не возобновлял войны с римлянами, потому что между римлянами и франками в это время заключено было перемирие. Аммиг отвечал посланным, что до тех пор не отступит, пока рука его в силах потрясать дротом.

Отрывок 9

(Около 562 г. по Р. Х.; Юстиниана 36)

Ехс. de leg. gent. 101.

Юстиниан принял посольство аваров, которые требовали, чтобы было им позволено осмотреть землю, куда их племя могло бы поселиться. Вследствие донесения полководца Юстина, царь имел намерение поселить этот народ в земле эрулов, то есть там, где перед этим жили эрулы. Эта земля называется Второй Пеонией 19. Царь изъявлял на то согласие, если только авары охотно там поселятся. Но авары были так привязаны к своей земле, что и не думали поселяться вне Скифии. Это дело осталось без движения. При всем том полководец Юстин отправил в Византию аварских посланников и дал знать царю, чтобы тот подольше задержал их в городе. Он успел привязать к себе одного авара по имени Ику-{326}нимон, который объявил ему за тайну, что авары одно говорят, а другое думают, что они употребляют самые умеренные слова и прикрывают кротостью обман, что под видом, будто хотят перейти по сю сторону Истра для утверждения дружбы с римлянами, они на самом деле умышляют совсем другое и намерены, если только удастся им, переправиться через реку, напасть на римлян со всеми силами. Узнав это, Юстин писал царю о задержании аварских посланников в Византии, потому что авары не решатся перейти реку, пока посланники их не будут отпущены. Между тем как Юстин действовал таким образом, он также заботился и об охранении на реке переправы. Он поручил Вону, начальнику дворцовой стражи, оберегать реку. Посланники аварские, не достигнув цели своего приезда в Византию, получили от царя обычные подарки, купили все для себя необходимое, между прочим и оружие, и были отпущены. Однако же царь дал Юстину тайное повеление каким-нибудь образом отнять у них оружие. Полководец, приняв посланников на возвратном пути, исполнил данное ему повеление. Отсюда началась между римлянами и аварами вражда, которая уже давно тлела под спудом; поводом к ней в особенности было то, что не тотчас отпущены посланники, тогда как Ваян очень часто приказывал им возвратиться; но царь, зная хорошо замыслы Ваяновы, всеми мерами так устраивал обстоятельства, чтобы посланники задержаны были в столице. {327}

Отрывок 10

Ехс. de sent Mai 354, 355.

Человек, обиженный правителем, большей частью имеет неудовольствие на государство.

Владетель турков Силзивул 20, узнав о побеге аваров, которые ушли по нанесении вреда туркам, со свойственной варварам дерзостью сказал: «Авары не птицы, чтобы, летая по воздуху, избегнуть им мечей туркских; они не рыбы, чтобы нырнуть в воду и исчезнуть в глубине морской пучины; они блуждают на поверхности земли. Когда покончу войну с эфталитами, нападу на аваров, и они не избегнут моих сил». Говорят, после этих-то хвастливых слов Силзивул устремился против эфталитов.

Катулф, удерживая эфталитского вождя от дальнейшего похода, говорил пословицу простую, в которой, однако же, есть сила убеждения: «В своем дворе одна собака сильнее десяти чужих».

Нет ничего вернее неверности победы.

В великих опасностях часто смелость сопровождается надеждой.

Мне не должно умалчивать истину; не скажу ничего в угодность сильным Кто против общего мнения превозносит человека, не имеющего в себе ничего славного, тот выставляет хва-{328}леного на посмешище другим. Если он будет скрывать истину они сочтут его лжецом в самых известных делах.

Победа — нечто крылатое, она легко может ускользнуть. Потому-то и Омир говорит, что она меняет людей.

Душа, обладаемая страхом, нимало не заботится о своих обязанностях.

Все хорошее и дурное взвешивается мнением человеческим; от воли получается перевес.

Отрывок 11

(562 г. по Р. X.)

Ехс. De leg. Rom.

В восточных областях и в Армении восстановленный между римлянами и персами мир был совершенный; в Лазике было только перемирие. Так как, казалось, мир был только половинчатый, то цари, римский и персидский, и решились прийти к совершенному покою. С этой целью Юстиниан отправил в Персию Петра, начальника придворных войск 21, для переговоров с Хозроем о заключении всеобщего мира. По приезде к границе, у города Дар 22, Петр {329} известил царя восточных варваров, что он прислан для того, чтобы вступить в переговоры о повсеместном прекращении военных действий. Вследствие того отправлен был туда же и персидский посланник, который был саном зих,— это у персов есть самое важное достоинство. Он назывался Иесдегуснафом и был постельничим своего государя 23. Съехавшись, посланники и начальники обоюдных областей составили совет. Римский посланник Петр, человек весьма образованный и сведущий в законах, говорил следующее: «Почтенные персы, мы посланы сюда царем римским. Каков наш государь, было бы излишне говорить, когда самые дела поведают вам о нем. Я здесь для того, чтобы установленный уже мир привести к лучшему окончанию. Прежде всего я хочу вам доказать, с какой могучей державой вы заключите мир. Если я и покажусь вам многоречивым, не скучайте моим многословием, стремясь только к тому, что принесет пользу обоим государствам. Скоро увидите, что слова мои сказаны были весьма прилично, и вы похвалите меня, когда самые дела убедят вас в пользе моих слов. Вы заключите мир с римлянами; да, довольно уж назвать римлян — это имя заключает в себе все. Рассуждая о деле немаловажном и желая за-{330}ключить мир с таким государством, вы должны избрать лучшее и полезнейшее и неизвестности войны предпочесть известнейшее всем людям благо — мир. Не обольщайтесь мыслью, будто вы победили римлян; не гордитесь тем, что взяли Антиохию и некоторые другие римские места. Бог унизил этим чрезмерность римского счастья, чтобы не думал один человек, что он гораздо выше другого. Когда бы между людьми господствовала правда, не нужны были бы ни витии, ни точное знание законов, ни совещания, ни искусство красноречия, ибо мы прилеплялись бы по собственному побуждению к общеполезным делам. Но как все люди думают, что справедливость на их стороне, то нам и необходимо обаяние слова. Для того мы составляем совещания и каждый из нас искусством слова желает убедить другого, что он прав. Что мир — великое благо для людей, что, напротив, война есть зло, об этом никто спорить не будет. Хотя бы против общепринятого мнения и можно было полагать победу несомненной, я думаю, однако, что и одерживающему победу худо живется из-за слез других людей. Так-то и побеждать горестно, хоть, конечно, быть побежденным еще горестнее! Потому-то наш государь послал нас первыми просить о прекращении военных действий; не потому, чтобы он страшился войны, но из опасения, чтобы вы не успели прежде нас предложить мир, столько для нас вожделенный. Итак, заботясь всего более об освобождении себя {331} от беспокойств, не будем продолжать взаимной вражды: государствам благоустроенным неприлично не заботиться о последствиях войны. Представьте же себе мысленно, что перед вами падают воины, оплакивающие свою долю; вообразите себе, как они показывают смертельные раны и жалуются, что от безрассудства правителей гибнут подданные; как остающиеся в живых требуют от нас погибших, положим родителей или детей, друзей или какого-нибудь другого человека. Вспомним дома, лишенные мужей; детей осиротелых, распространяющийся повсюду плач при каждом имени родных. Соглашаясь с тем, что умирать за отечество прекрасно, мы должны признаться, однако же, что когда есть возможность изъявить свою благодарность вскормившему нас отечеству, не подвергая жизни своей опасностям, тогда безрассудно от этого отказываться для того только, чтобы не показалось, что мы ниже своих противников. Я думаю, когда бы Персида и самый Рим могли дать голос, они стали бы умолять нас об этом самом. Итак, не постыдимся сложить с себя бремя войны, ибо, делая все вовремя, мы более приобретем славы, чем храбростью. Никто из нас, ища предлога к продолжению войны, да не скажет, что приобретение столь прекрасного предмета, каков мир, есть дело слишком трудное. Неправда, как думают некоторые, что зло всего легче и само собой пристает к людям, что хорошее убегает от нас, ускользает и нелегко до-{332}стигается. Мир есть благо совершенное...» 24.

(Зих говорил:) «Я был бы поражен витиеватостью ваших речей, когда бы вы не были римлянами, когда бы мы не были персами. Но не думайте искусством слов ваших заставить нас забыть, кто вы такие и что вы приехали сюда для достижения своих выгод. Так как вы предлагаете мир как покрывало для прикрытия своей робости и этим думаете утаить явный позор ваш, то я буду говорить коротко: не в обычаях перса пустословить о предметах важных. Хозрой, царь всех людей, если бы он этого пожелал, не считает взятия Антиохии своей славой, украшением дел своих. Это дело наше представляется вам грозным и чрезвычайно трудным, а нам побеждать кого бы то ни было из неприятелей нипочем. Мы столько же привыкли быть победителями, сколько другие народы — быть побежденными. Нам не внушит гордости разорение какого-либо другого римского города; что легко, то не кажется нам удивительным. Этого довольно для опровержения втуне расточенного вами многословия. Первыми предлагая персам мир, римляне делают то, что всегда привыкли делать. Побежденные нами, вы побеждаете поспешностью, опережаете нас в предложении мира. Вы тем-то и прикрываете позор военных дел ваших, что представляете себя умеренными, будто не желаете войны. Да это мы и сами бы сделали, хоть мы и побе-{333}дители, если б вы только помедлили. Впрочем, мы принимаем ваши предложения: мы высоко ценим мир. Душе благородной свойственно устраивать дела сообразно с приличием». Так говорил зих. Переводчики обеих сторон перевели взаимные речи посланников и были толкователями их мыслей; затем последовало еще много других слов, сказанных то по нужде, то из хвастливости, чтобы не казалось, что желают мира потому только, что уступают в силе другим. Персы требовали, чтобы мир был заключен вечный и притом чтобы римляне ежегодно платили им определенное количество золота за то, чтобы они не воевали против римлян. Они предлагали прекратить военные действия, когда получат вперед всю сумму на сорок или, по крайней мере, на тридцать лет. Римляне, напротив того, хотели заключить договор ненадолго и притом ничего не платить персам за мир. Это подало повод к великим распрям; очень много говорено было об этом предмете. Наконец уполномоченные согласились утвердить мир на пятьдесят лет, римлянам получить Лазику, обеим сторонам хранить договор твердо и ненарушимо, договору иметь силу повсюду, как на востоке, так и в Армении и в самой Лазике, но с тем, чтобы персы получали от римлян за мир ежегодно по тридцати тысяч золотых монет. Постановлено было, чтобы римляне десятилетнюю сложность заплатили вперед, так, чтобы сумма за семь лет была выдана тотчас, а остальная — по прошествии сего {334} срока на три года без отлагательства. Затем персам получать ежегодно определенную годовую плату. Постановлено было также срыть монастырский дом, называемый Севаном, построенный на границах, возвратить римлянам то место, которое и в прежнее время принадлежало римлянам. Персы, нарушив мирный договор, занимали это место, оградив храм стеной. Но они не совершенно разрушили стену и не передали того места римлянам — по этой причине о нем не упоминается и в договорах. Равным образом постановлено, чтобы присланы были туда так называемые на латинском языке сакры 25 обоих царей с подтверждением всего того, что было посланниками постановлено. Сакры действительно были туда доставлены. Посланники также согласились между собой в том, чтобы от римского царя была доставлена прежде сакра, утверждающая статью о деньгах, которые надлежало выдать вперед за трехлетие после седьмого года, в удостоверение того, что римляне заплатят эти деньги персам. Постановлено, чтобы и со стороны персидского царя было доставлено письменное обещание, что когда персы получат должное им за три года золото, то возвращена будет царю римскому уверительная о сем предмете грамота. Утверждение о мире римского императора, содержащее обычный титул, нам {335} вполне известно 26. Утверждение же царя персидского, писанное на персидском языке, по-эллински значит следующее: «Божественный, благий, миротворный, древний Хозрой, царь царей, благополучный, благочестивый, благодетельный, ему же боги дали великое счастье и великое царство, исполин исполинов, богами начертанный Юстиниану-кесарю, брату нашему». Таков был титул; смысл же писания был следующий. (Я передам самые слова договора. Я считаю нужным сделать это для того, чтобы никто не подозревал, что от передачи другими словами сколько-нибудь искажена истина...) 27. Итак, смысл был следующий: «Благодарение приносим братству кесаря за мир, установленный между сими двумя государствами. Мы повелели и дали полномочие Иесдегуснафу, божественному кувикуларию 28; братство же кесаря повелело и дало полномочие магистру римскому Петру и Евсевию переговорить и трактовать 29. И зих, и так называемый у римлян магистр, и Евсевий имели переговоры между собой о мире и трактовали и утвердили мир на пятьдесят лет, и все к писаному приложили печати. И мы утверждаем мир на тех условиях, на которых зих, {336} римский магистр и Евсевий согласились между собой, и на том остаемся». Таково было утверждение мира 30 слово в слово; таково было и утверждение царя римского, кроме титула, находившегося в царской персидской грамоте. После того собрание посланников разошлось. На другом съезде зих говорил с хвастливостью о Хозрое, утверждая, что он одержал многие победы, что он непобедим, что, с тех пор как он возложил на себя кидар 31, он преодолел около десяти народов и заставил их платить себе дань; что он разрушил могущество эфталитов и покорил многих царей; что варвары тех стран чтут его и дивятся ему и что он весьма прилично и по праву украшается названием царя царей. После того как зих говорил о Хозрое, с таким велеречием, Петр в виде повести рассказал следующую историю: «В древние отдаленные времена был в Египте царь, по имени Сесострис. Ветер счастья дул попутный; он покорил великие народы и поработил царей их. Он возгордился до того, что устроил себе колесницу, украшенную золотом, в которую вместо лошадей или других животных, употребляемых для возки, он впрягал пленных царей. Таким образом возимый по городским улицам, показывался он своим подданным. Это делал он ежедневно. {337} Один из этих царей, которые тянули колесницу, запряженный с краю, часто оборачивался назад и украдкой смотрел на колесо, с беспрерывным движением вращающееся. Сесострис, сидя в колеснице, заметив это, напустил на него и спросил: «Эй ты, что ты там делаешь?» — «Государь,— отвечал тот,— я смотрю на вращающееся колесо, которое никогда не остается в одном положении, но, поднимаясь и опускаясь, подвигает колесницу вперед». Услыша эти слова, египтянин понял, что пленник его намекает на непостоянство и превратность счастья и дает ему чувствовать, что человеческие дела подобны вертящемуся колесу. Рассудив, что и он мог когда-нибудь подпасть такой же участи, Сесострис с тех пор перестал выезжать таким образом, освободил порабощенных царей и возвратил им владения их» 32. Петр перестал говорить, обуздав этим рассказом хвастливые речи зиха о Хозрое. Затем уполномоченные опять стали рассуждать между собой о делах. Всякое недоумение, сколько было можно, разрешено и объяснено, только вопрос о Суании оставался еще не решенным 33. Тогда Петр сказал следующее: «Больших похвал заслуживает тот человек, который, заботясь об исполнении дела, приводит его к совершенному концу. Если в исполнении его {338} намерения чего-либо недостает, то, я думаю, это доказывает недостаток рассудка в том, кто совещается о деле. Эти слова сказаны мной не напрасно; относясь к тебе, зих, они должны быть полезны как для римлян, так и для персов. Я объясню вам мысль свою: Суания принадлежала римлянам; римляне обладали суанами. Когда Цафий был владельцем суанов, некоторый римлянин, по имени Дитат 34, был начальником находящейся в той стране римской рати. Между суанами имели пребывание и некоторые другие римляне. В то время между царем лазов и Мартином, вождем находившегося в Лазике римского войска, возникли неудовольствия, вследствие которых из Колхиды не было посылаемо в Суанию обычного пособия, состоящего в пшенице, которую, по введенному обычаю, царь колхидский доставлял суанам. Досадуя на то, что были лишены установленной получки, суаны дали знать персам, что предадут им свою страну, если они вступят в нее. В то же время они сказали Эксисату и другим римским военачальникам: «Многочисленное войско персов идет против суанов; мы не имеем достаточной силы против них. Помышляйте о том, что для вас полезно, и вместе со здешними римскими полками уступите мидийскому войску» 35. Употребив такую хитрость и задарив начальни-{339}ков римской военной силы, суаны удалили ее из области своей. Тогда персы поспешно пришли в Суанию и заняли ее. Из этого видно, что эта область принадлежала издревле римлянам, что она по праву принадлежит им и теперь. «Если мы самым справедливым образом сделались обладателями Лазики, как с вашей стороны это утверждено, то мы, по справедливости, должны будем владеть и Суанией, которая от Лазики зависит». На это Сурина сказал 36: «Вам, римляне, досадно, что народ суанов добровольно и охотно передался нам». Зих подхватил: «Суаны были независимы и никогда не поддавались власти колхов». Тогда Петр сказал: «Если ты не хочешь, зих, внести в мирный договор имя Суании, то напиши, что возвращаешь мне Лазику вместе с зависящими от нее народами». А зих: «Если я это сделаю, то ты будешь иметь право спорить и об Ивирии, ибо ты можешь утверждать, что и Ивирия была под властью лазов». Петр: «Из этого оказывается, зих, что ты не хочешь возвратить нам всю Лазику, а только некоторую часть ее». Много было говорено и возражено и римлянами, и персами касательно Суании, однако они не согласились между собой. Они полагали, что этот предмет подлежит разрешению царя {340} персидского. Зих обязался клятвой по закону персидскому содействовать Петру в деле о Суании, когда он отправится к Хозрою, дабы говорить с ним о сей области.

Зих начал говорить о саракинском владельце Амвре, сыне Аламундарове. Он утверждал, что и Амвру следовало получить от римлян сто литр золота, которое получал прежний владетель саракинский. Петр возразил: «Наш государь без письменного обязательства дарил предшественнику Амвра золота сколько хотел и когда хотел. К саракину отправляем был вестник, поспешно едущий на публичных лошадях, для доставления ему того, что посылалось римским царем. Равным образом и от саракина был отправляем к царю нашему с дарами посланник. Император наш изъявлял саракину свою приязнь взаимным подарком. Если Амвр желает это исполнять, то и нашему царю это будет угодно; в противном случае старания его напрасны и помыслы безрассудны: Амвр ничего не получит».

После многих споров об этих и других предметах написан был договор о пятидесятилетнем мире на персидском и эллинском языках; эллинский договор переведен на персидский язык, а персидский — на эллинский. Утвердившие договор были: из римлян Петр, начальник войск, охраняющих царя, Евсевий и другие; из персов Иесдегуснаф, Сурина и другие. Взаимные условия по написании их сличены были {341} между собой, дабы слова и мысли имели одинаковый смысл.

Покажем, что заключал в себе договор о мире. Постановлено было первое: чтобы персы не позволяли ни уннам, ни аланам, ни другим варварам переходить в римские владения ущельем, называемым Хоруцон, и вратами Каспийскими 37 и чтобы римляне ни в это место, ни в другие пределы мидийского государства не посылали войска на персов. Второе: чтобы саракины, союзники обоих государств, сохраняли постановленные условия и чтобы ни союзные с персами не вели войны против римлян, ни союзные с римлянами — против персов. Третье: торгующие какими-либо товарами римляне или персы и все купцы обязаны вести торговлю по существующему обычаю через определенные таможни. Четвертое: посланники и гонцы с известиями, пользующиеся скорой ездой на публичных лошадях, как приезжающие из Персии в римские владения, так и из римских — в персидские, имеют быть принимаемы так, как прилично их званию; им будет оказываемо должное попечение. Они обязаны оставаться недолго в земле, куда приезжают. Товары, которые {342} везут с собой, могут они менять беспрепятственно и беспошлинно. Пятое: утверждено, чтобы саракины и какие бы то ни было торговцы варварских народов, зависящих от обоих государств, не проходили дорогами необычными, но следовали через Нисивий и Дары, а также чтобы они без позволения правительства не ездили в чужие области; а если дерзнут поступать против того, что постановлено, то есть провозить товары мимо таможни, и будут пойманы начальствующими на границах вместе с товарами, которые везут с собой, ассирийские ли это товары или римские, то имеют быть переданы кому следует для должного наказания. Шестое: переходящим по своей воле в продолжение войны от персов к римлянам и от римлян к персам не запрещается и не препятствуется, если хотят, возвратиться восвояси; переметчиков же, или людей, во время мира прибегающих из одного государства в другое, не принимать, но против их воли непременно выдавать тем, от кого бежали. Седьмое: внесено в договор, что по жалобам подданных одного из государств об убытке, претерпенном от подданных другого, дело имеет быть разбираемо судом, или теми самими, которые претерпели убыток, или людьми, собирающимися на границах при начальствующих в областях обоих государств; нанесший убыток должен удовлетворить за оный. Восьмое: дабы на будущее время персы не жаловались на римлян за то, что они укрепляют Дары, постановлено было ни в котором го-{343}сударстве впредь не делать укреплений, то есть не обводить стеной какого-либо места на границах, и тем не подавать повода к беспокойству, отчего мир мог бы быть нарушен. Девятое: не нападать на принадлежащее другому государству место или на подвластные ему народы и не воевать против них, а напротив того, не производя никакого вреда или убытка, оставаться в настоящем положении, дабы и те народы пользовались выгодами мира. Десятое: не оставлять в Дарах военной силы более того, что нужно для охранения крепости; полководцу востока не иметь в том месте пребывания, чтобы оттого не были производимы на персов набеги или не был им наносим какой-либо вред; а если случится что-либо подобное, то постановлено, чтобы начальник Дар удовлетворил за нанесенный убыток. Одиннадцатое: если один город нанесет убыток другому или повредит то, что другому принадлежит не по праву войны, или военной силой, но обманом и покражей (есть такие беззаконные люди, которые это делают, чтобы тем подать повод к войне), то подобные поступки исследовать в точности и оные исправлять поставленным на границах обоих государств судьям; а если они не будут в состоянии воспрепятствовать наносимому соседями обоюдному вреду, то предоставить разбор дела полководцу востока, и если по прошествии шести месяцев не прекратится спор и обиженный не получит потерянного, то обидевший его в наказание обязан будет заплатить за убыток {344} вдвое; если же и этим не кончится дело, то постановлено, чтобы обиженная сторона отнеслась посольством к царю обидевшего; а потом, если и от царя не будет оказано ему удовлетворения и обиженный в течение года не получит вдвойне того, что ему следует, как постановлено, то в отношении сей статьи мир должно считать нарушенным. В двенадцатой статье договора содержатся моления к Богу и притом проклятия, а именно: к хранящему мир да будет Бог милостив и поборником вовеки, но да будет он врагом и противником тому, кто употребляет обман и хочет произвести перемену в том, что принято и утверждено. В тринадцатой статье постановлено: быть мирному договору на пятьдесят лет и миру существовать пятьдесят лет, считая годы по древнему обычаю, а именно: чтобы каждый год оканчивался по прошествии трехсот шестидесяти пяти дней, и, как я сказал, чтобы с обеих сторон были представлены грамоты с объяснением, что оба государя согласны на то, что утверждено их посланниками. Когда же договор был кончен, то были взаимно выданы так называемые сакры. По принятии и утверждении всего этого сделано особое постановление и о находящихся в Персиде христианах, которым было позволено строить беспрепятственно храмы, приносить в них моления и возносить благодарственные Богу песни, как у нас заведено; притом постановлено, чтобы они не были принуждаемы принимать веру магов, ни молиться против воли своей богам, принятым мида-{345}ми; также чтобы и христиане отнюдь не дерзали обращать магов в нашу веру. Принято также, чтобы христианам было позволено хоронить усопших в земле по нашему обычаю 38.

Когда все это было принято и приведено в порядок, приставленные к сему делу внесли грамоты в две книги и рассмотрели с вниманием мысли, сравнивая в точности слова и силу каждого слова; потом сделаны были другие точные списки. Подлинные были свернуты и утверждены печатями восковыми и другими, какие в употреблении у персов, и вытисненными на них перстнями посланников; притом двенадцать переводчиков, шесть римлян и столько же персов, выдали взаимно друг другу мирный договор: писанный по-персидски выдан зихом Петру, а Петр выдал зиху писанный по-эллински. Зих взял для памяти писанный на персидском языке список, однозначащий с эллинским и не имевший на себе печатей 39; Петр сделал {346} то же самое. После того они разъехались, удалились от границы: зих отправился в свою землю, но Петр остался еще на месте для отправления праздника Рождества Христа Бога, ибо уже наступал сей священный день. Он провел тут же праздник Богоявления и потом вступил в персидские области. Таким образом кончились мирные переговоры.

До отъезда посланников, в Дары прибыли отряженные от Хозроя персы вместе с переводчиками и с важниками, и тогда выданы были зиху следующие Персии за семь лет деньги, как было постановлено в договоре. Петр прибыл в место, называемое Вифармаис, где находился персидский царь, для переговора с ним о Суании. Быв представлен Хозрою, Петр сказал ему следующее:

«Мы предстоим перед тобой, государь, счастливые тем, что получили мир на твердом основании, и без неудовольствия на то, что поздно получим от тебя следующее нам по справедливости. Тот, кто теперь хорошо начертал и устроил полезнейшее дело, может ли не промышлять о нем в будущем, тем более что оно относится к более долгому времени? Достойно царя великого быть в силах приобретать много и не хотеть этого: в нем чрезвычайность силы умеряется здравым умом. {347} После того как пламя войны погашено нами и мы как будто отдохнули, остается еще одна искра: искрой бедствий называю Суанию, грозящую нам великим пожаром неприязни. Останови, государь, несчастья; предупреди ожидаемые бедствия. На тебя возлагаем решение труднейшей задачи, после того как ты устроил все как должно. К совершенному окончанию войны остается одно: чтобы нам была придана Суания, когда мы уж обладаем Лазикой. Кто господствует над начальствующим, может ли не иметь во власти своей подвластных ему? Ни лазы, ни сами суаны не будут спорить о том, что Суания в древние времена не была подвластна лазам и что правитель Суании не был утверждаем во власти по воле царя лазийского». Сказав это, Петр показал Хозрою на письме, что цари лазийские были древнейшие и что ими поставлены были многие владетели Суании. Потом он продолжал: «Самая справедливость дает нам Суанию. Неужели ты, государь, не захочешь иметь двойное преимущество: доказать всему свету, что ты и никого не обижаешь, и даруешь всякому то, что ему следует? Наш государь не будет считать себя обиженным, когда получит от вас как дар то, что ему принадлежит по праву, потому что он думает, что не иначе получил и Лазику. Когда мы утверждали и доказывали ясно, что Лазика издревле была приобретением римским, ты сам возразил, что она принадлежит тебе по праву войны; однако же, желая сохранить спра-{348}ведливость ненарушимо, ты подумал, что лучше явить дух умеренности, нежели десницу могущественную. Ты принял как необходимое то, что не было необходимо, и по величию души ты произнес приговор против себя самого; ты явился победителем, признавая себя побежденным справедливостью. Ты просто возвратил нам Лазику как нашу собственность, уступив нам власть над нею. На том же основании мы просим у тебя и Суанию, просим о безмездном получении нашей собственности. Мы будем благодарны вам за то, что не лишимся нашего собственного стяжания; а вы будете благодарны Богу за то, что вы до такой степени могущественны, что можете дарить не свое».

Царь отвечал ему: «Вот как сила мудрости, найдя душу, не образованную учением и не имеющую способности убеждать, презирает ее слабостью и одерживает над ней победу. Так приложенное к ране лекарство, съедая больную часть, восстанавливает здоровье страждущего, и если мудрость говорит и неправду, все-таки, говоря кстати и прилично, трогает душу. Она одерживает верх и над оружием, потому что сила военная не может ничего совершить, не истощая сама себя; тогда как мудрость бестелесная служит сама себе твердыней и притом охраняет того, кто ее приобрел. Итак, посланник римский, нельзя меня упрекать за то, что я не научен искусству убеждать тебя, человека образованного такой философией, которая научила тебя словами побеждать других. Не-{349}смотря на то, насколько могу и без искусства красноречия, но как рассудок позволит, я выкажу свое право. Положим, что дело о Суании в самом деле таково, как ты его представляешь. Я покорил Лазику, но на суанов я даже не нападал; мы только знали по слуху от Мермероя, что это область незначительная, что не стоит из-за нее ссориться и предпринимать против нее царский поход, что суаны — это один из народов кавказских, что над ними есть царек и что страной их проходят скифы 40. Мермерой умер; Нахоэрган 41, получив начальство над войском, писал к нам о суанах то же самое: что живут они на вершинах Кавказа, что они воры и грабители, что дела их самые ужасные и нечестивые. Я хотел отправить войско против них; устрашась этого, они из суанов сделались персами. Отсюда ясно видно, что этот край принадлежит мне, и я не отпираюсь в том, что владею им. Что суаны охотно состоят в нашем подданстве — это доказывают они тем, что повинуются нашим рабам. И в самом деле, когда зих донес мне, что римляне требуют Суании, то ваши {350} требования показались мне так далеки от справедливости, что я не скоро мог поверить столь странному известию. Но я признаю себя побежденным от сильнейшего, как я и думал, что должен буду уступить ему, если окажусь другого мнения, нежели царь ваш» 42. Такие мысли зародились тогда в уме царя персидского. На короткое время перестали упоминать о Суании. В этот промежуток разговаривали между собой о саракине Амвре, сыне Аламундарове. Царь начал говорить так: «Наш Амвр, саракин, очень жалуется на зиха и громко вопиет против него, будто бы он нимало не заботился о его пользе, когда мы вели с вами мирные, переговоры!» — «Ни в какое время,— отвечал Петр,— ваши саракины не получали от римлян определенного количества золота, ни по принуждению, ни по договору; а только отец Амвров, Аламундар, посылал подарки римскому императору, который, принимая их, отдаривал его взаимно. Но это отнюдь не происходило ежегодно, а случалось иногда и через пять лет. Это наблюдалось Аламундаром и нами очень долго. Богу известно, что Аламундар поступал таким образом потому, что не был расположен к персам, с ним было сделано условие, что меч его {351} должен оставаться в бездействии против римлян, хотя бы вы подняли на нас войну. Это продолжалось несколько времени; ныне же твой брат, а мой государь принял мнение, как я думаю, весьма благоразумное. Он сказал: «Если между двумя государствами существует твердый мир, какая будет мне польза впредь сноситься с подданными и подвластными персов с тем, чтобы они изменяли своим государям, и к чему мне давать им или от них получать что-нибудь?» — «Когда до заключения мира,— возразил царь,— с обеих сторон отправляемы были посольства и вы оказывали друг другу приязнь подарками, я думаю, должно оставить ненарушимым постановленное до этого?»

Вот что было говорено в пользу Амвра и против него. Затем опять происходили споры о Суании. Царь сказал: «Когда я завоевал Скенды, Сарапу 43 и Лазику, вы не говорили, что Суания была в вашей власти. Из этого явствует, что суаны не были подвластны лазам. Иначе они поддались бы нам вместе с обладавшими ими лазами». Петр возразил: «Этого не случилось, потому что Суан не отпадал, подобно Лазу, которому он был подвластен. Я утверждаю, что подданный нашего подданного {352} никак не отпадал от нас».— «Сегодня,— заметил царь,— минуло десять лет, с тех пор как я занял Суанию. Мы много раз принимали от римлян и отправляли к ним посольства. Почему ж с того времени вы не упоминали ни слова о Суании?» — «Потому,— отвечал Петр,— что ты тогда владел Лазикой, и если бы я сказал: должно уступить мне Суанию, ты бы спросил: почему? Если бы я опять сказал: потому, что она под властью Лазики, ты бы возразил: какую же власть имеете вы над Лазикой? Затем мы не могли бы возражать ничего более».— «Ты утверждаешь,— сказал царь.— что Суания была подвластна лазам. Если ты можешь доказать это писанием, то ты достигнешь того, что должно». Петр сказал: «Я не замедлю доказать тебе всю истину, как это велось у лазов издревле. Князь Суании был в повиновении у лаза и внесен в книгу для платежа ему дани. Лаз получал от него произведение пчел, кожи и другие тому подобные предметы. По кончине князя суанского, управлявший лазами избирал преемника власти усопшего. Между тем писал он к императору римскому о случившемся. Император отвечал ему письменно и приказывал вручить знаки верховной власти над Суанией, кому он хочет, лишь бы только суану. Этот обычай вошел в силу со времен нашего царя Феодосия и продолжался до времени вашего деда Пероза и нашего царя Льва». Потом Петр вынул из-под хламиды книжку, в которой рядом и отдельно означены были {353} имена царей лазийских, поставлявших суанских князей. Содержание книжки, хотя другими словами, было следующее: «Сии суть цари лазийские, поставлявшие князей (царьков) над суанами с того времени, как правили Римской державой Феодосий, а Персидской — Варан, до императора Льва и до Пероза». Прочитав это, Петр сказал: «Из сего писания известны нам до сего времени цари лазийские и бывшие под начальством лазов князья суанские». Царь сказал тогда: «Если допустим, что представленное тобой писание, служащее к пользе вашего государства, имеет достоверность, то, следовательно, и к нашим писаниям, по всей справедливости, должно иметь веру».— «Конечно»,— отвечал Петр. «Поэтому,— продолжал царь,— должно верить, так как ты сказал, что одни цари были поставлены так, другие иначе; а как ныне мы имеем спор о рабе, то если ты будешь в состоянии ясно доказать, что он тебе принадлежал, ты получишь его; если же доказать этого невозможно и, однако же, суан хочет быть под властью римлян, я не буду нимало тому препятствовать. Более этого я ничего сделать не могу». А Петр: «Не спросишь ли, государь, суана, кому он хочет принадлежать? В этом отношении он свободен».— «Знай,— отвечал царь,— что я не хочу спрашивать у суанов о стране суанской. Было бы несправедливо и незаконно, чтобы участь сей страны зависела от мнения раба». Тем и кончились переговоры о Суании между обеими сторонами. {354}

Отрывок 12

Exc. De sent. 355—357.

Менандр говорит о Петре-посланнике и о Хозрое: «Такие речи были сказаны обоими; не было более никаких объяснений о Суании. Я не употребил одних слов вместо других; я не переменил и низкого говора, как бы мог, на аттическое изящество. Я не люблю заменять другими слова, действительно сказанные и до меня в точности дошедшие, и гладкостью слога более выставлять искусство в красноречии, нежели то, что в самом деле было сказано, особенно при изложении договоров, заключенных между двумя столь великими государями и державами. Если же кто хочет знать в точности происходившие между Петром и царем персидским переговоры, пусть тот читает самое сочинение Петра. Он записал подробно все, что было сказано и отвечено Хозроем, персидскими и римскими послами, подлинные их слова, с лестью ли они были сказаны обеими сторонами или с надменностью, с притворством или с насмешкой, для уничтожения других. Одним словом, в сочинении его можно прочесть все то, что поверенные двух государств говорили и как говорили о столь важном деле. Большая книга наполнена этими, как я думаю, заподлинно сказанными словами; разве иное Петром прибавлено для собственной славы, для того чтобы потомству показаться человеком глубокомысленным и в красноречии неодолимым, {355} когда бывает нужно смягчать грубые и высокомерные помыслы варваров. Все это читатель найдет в его книге. Что касается до меня, то не было ни нужно, ни прилично в историческом сочинении слишком попусту распространяться и долго останавливаться на одном предмете. Если бы мне пришлось выписывать все, что содержится в книге Петра, то буквальная передача переговоров повела бы меня к большому сочинению. Я почерпнул из его книги все, что было нужно, и изложил коротко».

Отрывок 13

Exc. De leg. Rom. 147.

Петр после того удалился без успеха из пределов мидийских. Однако же он заключил договор с персами, вследствие которого война между обеими державами прекращена. Миды выступили из области колхийской и возвратились в свои земли. Петр же скоро по прибытии в Византию скончался.

Отрывок 14

(565 г. по Р. X.; Юстина 1-й)

Exc. De leg. gent. 101—103.

При Юстине Младшем прибыли в Византию аварские посланники для получения обычных подарков, которые даваемы были их народу {356} предшественником его царем Юстинианом 44. Эти подарки состояли в шнурках, испрещренных золотом, которыми связывают беглых, также в ложах и других предметах неги. Посланники хотели испытать царя и узнать, не могут ли они получать подарки и другим каким-либо образом, пользуясь нерадением римлян и обращая беспечность их в свою выгоду. С этой целью они просились представиться царю. Когда им было позволено явиться к царю и высказать, что им угодно, через переводчиков, они вот что сказали: «Государь! Наследуя власти отца своего, ты обязан и друзьям отеческим благотворить, подобно ему, и являться достойным наследником умершего, тем именно что ты не переменил ничего из постановленного им при жизни его. И мы останемся в том же расположении к тебе и не менее будем хвалить твою благотворительность, когда будем признавать тебя, после отца твоего, своим благодетелем. К тому же считаем постыдным для себя, получая благодеяния, не воздавать благодарности тому, кто нам их оказывает. Отца твоего, изъявлявшего нам свое благорасположение подарками, мы отдаривали тем, что не нападали на римские владения, хоть и имели на то возможность. Но мы сделали еще и больше того: мы истребили разом тех соседственных нам {357} варваров, которые постоянно разоряли Фракию; и не остается из них более ни одного, кто бы нападал на пределы фракийские. Они страшатся силы аваров, дружески расположенных к державе Римской. Итак, мы уверены, ты сделаешь относительно нас ту только перемену, что будешь давать нам более, чем твой отец; за то и мы будем тебе еще более обязанными, чем ему, и окажем тебе еще более благодарности. Мы пришли сюда взять то, что по обыкновению нам следует, и знай, что невозможно нашему владельцу быть в дружбе с тобой и с Римской державой, пока не будут ему выданы те подарки, за которые он решился не подымать оружия на римлян». Таковы были речи аварских посланников. Они придали им двойное значение: казалось, они то просят, то грозят. Они полагали, что этим способом устрашат царя и заставят римлян быть как бы данниками аваров. Но царь, считая речи аваров пустым звуком, отвечал им так: «Вы предъявляете высокомерные требования свои и вместе с тем просите. Вы думаете, что этим смешением речей достигаете цели ваших желаний, но и то и другое ожидание ваше останется без успеха. Вы не обманете нас лестью, не устрашите угрозами; я дам вам более, чем отец мой: заставлю вас прийти в себя, когда вы через меру возгордились. Благодетелем своим более должно считать того, кто умеряет беспорядочные замыслы, кто останавливает дерзкие стремления, ведущие к погибели, а не {358} того, кто поблажает роскоши, кто, показывая, будто любит, пользуется малейшим случаем к погублению людей, которым оказывал свои мнимые благодеяния. Итак, удалитесь отсюда, считая и то для себя великой выгодой, что остаетесь в живых. Вместо римских денег уносите с собой страх к нам, для вас спасительный! Я никогда не буду нуждаться в вашем союзе; вы ничего не получите от нас, кроме того, что нам угодно будет дать вам в награду за службу, а не вместо дани, как вы полагаете». Внушив страх посланникам аварским, царь дал им знать этими словами, что он не потерпит их корыстолюбия, что они не будут получать от него ничего из получаемого прежде и что они впредь не будут безопасно делать набеги на римские владения. Они были в глубоком унынии, помышляя о том, чем это кончится, и о направлении, какое примут их дела. Они не хотели ни бесполезно оставаться в Византии, ни удалиться без всякого успеха. Наконец, меньшим из этих зол было возвратиться к своим единоплеменникам. Пораженные ответом императора, они примкнули к единоплеменникам и отправились в землю франков 45. {359}

Отрывок 15

Юстин, племянник Юстиниана, отправил посланником в Персию Иоанна Комментиола. Поручил ему объявить о возведении его на царство, как это водится у римлян и у персов, а в то же время, если только обстоятельства позволят, начать переговоры о Суании. Хозрой не возвратил этой страны римлянам, хоть и уступил им Лазику, от которой Суания была в зависимости. Мир, заключенный на пятьдесят лет Петром, начальником дворцового войска, держался, а дело о Суании оставалось еще не решенным. Юстин приказал Иоанну объявить персам, что он согласен купить эту землю, если бы они захотели продать ее. Суания сама по себе земля незначительная; но, по выгодному своему положению, она весьма полезна для Римской державы, потому что препятствует персам нападать через нее в колхийские пределы и разорять их 46.

Иоанн, отправившись из Византии, продолжал поспешно свой путь; проездом через города он заботился о предметах необходимо нужных, сообразно с данным ему от царя предписанием. По прибытии в Дары он возобновил городской водопровод, устроил водоемы и удовлетворил другим потребностям города. Он про-{360}вел здесь десять дней, пока персы в Нисивии отправляли празднество. В это время они не принимали посольства. По окончании праздника, называемого Фурдига, что значит праздник усопших 47, Иоанн был принят начальствовавшими в Нисивии персами и с приличными почестями отправлен оттуда в столицу Персии. Он исполнил как следует возложенное на него поручение и оставался в столице. Хозрой один день завел с ним речь о саракинах. Саракинские племена весьма многочисленны; большая часть их пасет стада в степях и не признает над собой никакой власти. Одни преданы державе Римской, другие — Персидской. Между тем как они были таким образом разделены, Юстиниан, человек высокого государственного ума, в мирное время приверженным к Персии саракинам делал подарки. Но царь Юстин, человек твердый в мыслях своих и нимало не подававшийся на дерзость варваров, не обращал никакого внимания на преданных Персии саракинов. Саракины сочли поступок Юстина за отнятие у них собственности — это племя очень жадно к деньгам. Они приступали к царю персидскому и просили его не оставлять без внимания приверженного к нему народа. Еще во время посольства Петра Хозрой утверждал, что римляне должны были платить саракинам {361} те деньги, так как римляне были их должниками; то же самое говорил он прибывшему в Персию Иоанну. Саракины доказывали, что деньги были им выдаваемы единственно для того, чтобы они хранили мир и не делали набегов на римские области. Такими словами давали они этому делу насильственный смысл. Иоанн, слыша их неправильные требования, сказал: «Для нас было бы не так неприятно, если бы кто другой, а не великий Хозрой заступался за саракинов в их несправедливых жалобах. Меня удивляет то, что такой царь, как ты, уважающий все, что согласно с природой вещей, прибавлю к тому — любящий все римское, защищает людей, которых домогательства самые несправедливые. Я римлянин и не останусь равнодушным, но представлю здесь все дело, хотя царь не имеет нужды в пояснении его и мои слова сказаны будут перед людьми, которым уже все известно. Кому наперед известна справедливость какого-нибудь дела, тот, быв снова в нем наставлен, утвердит свою совесть в беспристрастии. Петр, бывший до нас посланником, незадолго перед тем заключив мир искусством и силой убеждения, мог опровергнуть домогательства саракинов касательно того, о чем они теперь жалуются, и разрешить возникающие недоразумения. Со своей стороны, неискусный в витийстве и в науке убеждать, я в этом суждении могу перед вами одержать верх над саракинами, потому что вы не предпочтете римлянам {362} саракинов, таких несправедливых людей, не предпочтете вредное обоим государствам тому, что может принести им пользу. Ваши саракины.., а когда я говорю саракины, вспомните, персы, своенравие и изменчивость этого народа.., привыкли получать от царя Юстиниана подарки. Сей обычай был утвержден волей того, кто давал их. Юстиниан, чрезмерно любя мир, оказывал свою щедрость к тем, которым не следовало ее оказывать. По чрезвычайному человеколюбию он скорее добровольно без всякой нужды вводил новые обычаи, нежели исполнял самонужнейшее, когда это было против воли его (если позволено нам сказать). Ясным тому доказательством служит то, что саракины получали подарки и что это было не вследствие договоров, как они говорят, но потому, что они сами приносили дары царю нашему. Этому, я думаю, никто противоречить не будет. Если же и допустим, что Юстиниан давал саракинам деньги по договору, то дар сей прекращен жизнью дарующего и кончился с его кончиной. Не должно по обычаю, введенному одним человеком, скажу даже — по закону неполезному, осуждать целое государство к исполнению чего-либо, хотя бы утвердивший тот обычай или закон был государем его. Что касается до нас, мы весьма далеки от того, чтобы впредь давать что-либо саракинам: сколько Юстиниан был снисходителен к варварам, столько нынешний римский император хочет быть для них грозным. Итак, пусть саракины {363} не предаются таким мечтаниям. Никогда наш государь не решится сделать что-нибудь подобное. Вы должны желать, чтобы он утвердил мир, чтобы он не думал, что в заключенном уже договоре достоинство римлян чем-нибудь унижено. Только в таком случае он согласится не поднимать оружия». Так говорил Иоанн. С того времени ничего не было упомянуто о саракинах. Посланник, улучив минуту, которая казалась поудобнее, пустил слово о Суании. Он утверждал, что сей области надлежало быть под властью римлян, после того как они самым законным образом получили и Лазику. Царь персидский, казалось, принимал охотно его речи о Суании, однако сказал, что Иоанну надлежало об этом деле посоветоваться с сановниками мидийскими. После того Иоанн вступил в переговоры с зихом, называемым Иесдегуснафом, и с некоторыми другими персидскими начальниками. Они сказали ему, что совершенно охотно уступят римлянам Суанию за деньги; притом они предлагали заключить другие договоры, которые были недостойны Римской державы, постыдны для нее и совершенно противны утвердившемуся о царе Юстине мнению, высокости духа и попечительности о делах царя Юстина. Иоанн, услышав слова персов и выпустив из виду мысли царя, поступил самым нерассудительным образом. Он послал к суанам поверенных, желая быть в дружбе с их царем. До такого безрассудного поступка дошел он, уловленный Хозроем, {364} который употреблял всевозможные хитрости, чтобы иметь отговорку и утверждать, что суаны сами не терпели зависимости от римлян, хотя и были побуждаемы вступить в подданство их. Хозрой знал, какой успех имели посланные к суанам от Иоанна поверенные. После того Хозрой объявил, что отправляет к римскому царю посланника для устроения всех дел как должно. Иоанн предпринял обратный путь в Византию.

Царь Юстин, как можно было ожидать, гневался на Иоанна, узнав, что он отправил поверенных в Суанию и что суаны не пристали к римлянам. Иоанн был осуждаем, как преступивший данное ему полномочие и как поступивший против государственных выгод. Царь говорил, что Иоанну не надлежало отправлять к суанам кого-либо, когда он не имел на то от государя повеления; что он этим подал персам повод скрывать свою несправедливость и утверждать, что суаны сами отказывались передаться римлянам; что ему никогда не было дано поручения побуждать суанов сделаться подвластными римлянам или согласиться, чтобы по сему предмету был отправлен в Византию посланник, потому что царь не почитал ни того ни другого приличным для империи. Итак, император, оказав презрение Иоанну, причислил его к неспособным. Между тем он помышлял о том, как бы исправить сделанные ошибки.

Юстину было донесено, что из Персии едет {365} посланник — зих. Цель его посольства была та, чтобы вступить в переговоры о Суании, изъявить царю благорасположение от персидского царя и притом устроить дела, подававшие повод к жалобам со стороны римлян. Юстин хотел либо вовсе не принять посольства, либо, приняв его, дать понять зиху, что он не достигнет цели своих желаний. Созван был совет, в котором определено было, чтобы Иоанн объявил через письма находящемуся еще на дороге зиху, что император не примет никаких предложений от персов. Письмо вручено было Тимофею, одному из лиц, бывших перед тем вместе с Иоанном в Персии. Царь приказал Тимофею изъявить на словах благодарность царю персидскому за дружеское расположение к римлянам и, встретив на пути посланника, отдать ему письмо от Иоанна, для того чтобы зиху было наперед известно намерение царя. Тимофей, получив такое предписание, отправился к границе. Узнав, что персидский посланник еще туда не приезжал, он немедля продолжал свой путь к Хозрою. Между тем зих, приехав в Нисивий другой дорогой, оставался там, задержанный болезнью; а Тимофей, отпущенный персидским царем, возвратился также в Нисивий; он застал тут зиха еще больным и вручил ему письмо Иоанна. Как скоро зих узнал, что посольство его не могло иметь успеха, какого он надеялся, он впал в уныние и, быв притом болен, скончался. Вскоре после него умер и Иоанн. После того получено в Византии изве-{366}стие, что назначен другой посланник, по имени Мевод. Он ехал в столицу, полный высокомерия и гордости, в надежде, что с ним будут говорить о Суании и заключат договор, какой будет угоден персам. Заносясь такими мечтаниями, продолжал он путь в Византию, поступая с встречающимися ему на пути с такой надменностью, какая неприлична званию посланника. По прибытии его в Византию царь, которому уже были известны его высокомерие и те надежды, с которыми он приехал, принял приветствия персидского царя по заведенному обычаю, но к Меводу оказал пренебрежение и унизил его дух тем, что не имел с ним никаких сношений. Как дела посольства шли совершенно вопреки тому, чего персидский посланник надеялся, и царь вовсе ничего не говорил ему о Суании, то Мевод просил о позволении представиться императору находящимся с ним саракинам. При нем их было около сорока человек. Они состояли в ведении своего собственного посланника. Амвр, князь саракинского племени, отправил вместе с Меводом этого посланника, который должен был переговорить с царем о деньгах, получаемых саракинами от Юстиниана. Мевод, обманувшись в ожидании своем касательно Суании и не желая уехать без всякого успеха, сильно домогался, чтобы саракинам дозволено было представиться Юстину. Император спросил тогда: «Что хотят ваши саракины?» Так как Мевод приставал со своей просьбой, то царь согласился, чтобы представился ему один их по-{367}сланник. Царю было известно, что посланник саракинский, по надменности своей, не согласится предстать к государю без сопровождавших его саракинов, но что захочет сохранить существовавший при Юстиниане обычай, когда посланники саракинские представлялись со всеми находящимися при них людьми. Он полагал, что это подало бы ему удобный случай доказать, что он поступал с саракинским посланником, как следует царю, но что саракинский посланник не знал никаких приличий. Таким образом, вся вина была бы обращена на этого варвара. Все последовало так, как царь ожидал. Саракинский посланник, почитая неприличным представиться императору один и отстать от принятого обычая, отказался от представления ему. Тогда царь оказал полное презрение саракину и изъявил Меводу свое неудовольствие. Персидский посланник сказал Юстину: «Государь! Я здесь не для того, чтобы вступаться за саракина, если он в чем-нибудь погрешил, но чтобы выслушать его слова, и, если они согласны со справедливостью, я не оставлю его; если же, напротив того, окажется, что он жалуется несправедливо, то я сам осужу его». Царь возразил насмешкой: «Ты, видно, прибыл сюда судьей, а не посланником». Мевод, смущенный колкостью замечания, покраснел и тотчас же, приветствовав царя как прилично, удалился. Несколько дней спустя опять прибыл во дворец и умолял о допущении саракинов. Царь отказал ему. Мевод заметил тогда, что было бы {368} несправедливо не получить и ему того, что получил зих, быв прежде посланником при римлянах, что как саракины были представлены царю вместе с зихом, то надлежало и ему получить то же самое, для того чтобы существующий между римлянами и персами мир не был некоторым образом нарушен. Царь в гневе отвечал на это: «Что ж? Если бы и зиха поймали в прелюбодеянии или в другом каком-нибудь важном преступлении, так и тебе нужно бы идти по его следам? Или ты не чувствуешь, что говоришь с императором римлян и с Юстином?» Перепуганный Мевод пал ниц и лежал на полу, отпираясь от своих слов. Пока он так оправдывался, царь, показывая, будто был убежден его представлениями, сказал: «Видно, переводчик передал нам мысли твои неверно — одну вместо другой. Итак, если не было сказано тобой ничего, противного приличиям, знай, что ты очистил себя от всякой вины». Таким образом, царь, притворяясь, будто не понял сказанного ему Меводом, обратился к кротости: он опасался, чтобы персидский посланник не сделался еще дерзостнее и высокомернее в словах, узнав, что император понял всю дерзость его речей. Когда таким образом всякое подозрение было царем рассеяно, то Мевод воскликнул: «Пропади все племена саракинские и сам Амвр и посольство его; я буду молчать и впредь за них слова не вымолвлю». После этих объяснений царь поносил саракина, называл его меновщиком и торга-{369}шом. К этому прибавил, что он не может умолчать того, зачем этот посланник приехал в Византию. «Он говорит,— продолжал царь,— будто хочет получить от нас обычные деньги. Но вместо денег этот проклятый негодяй наживет себе беду. Смешно же было бы нам, римлянам, подчинить себя приношению дани саракинам, этаким кочевникам». Тогда Мевод сказал императору: «Пусть так! Государь, только отпусти саракина, хоть и без успеха». Царь: «По мне, хоть бы он никогда и не приезжал; пускай идет!» — «И меня с ним повели отпустить, государь»,— сказал Мевод. Царь отпустил персидского посланника и вместе с ним саракинов. Таким образом, прозорливостью царя было умолчено все то, что Иоанн во время своего посольства сделал неприличного. Саракины, возвратившиеся восвояси, уведомили Амвра, каких император был мыслей о саракинах, преданных персам. Амвр дал тогда приказание брату своему Камвосу (или Кавосу), противнику Аламундара, начальника саракинов, подчиненных римлянам, делать набеги на землю Аламундара. Эта земля есть часть Аравии.

Отрывок 18

(568 г. по Р. X.; Юстина 4-й)

Ibid. 106—108.

В начале четвертого года царствования Юстина в Византию прибыло посольство от турков. {370} Турки достигли в то время великой степени могущества. Согдаиты, которые перед тем были подданными эфталитов, сделавшись подданными турков, просили своего царя отправить посольство к персам для исходатайствования им позволения ездить в Персию и продавать там шелк 48. Дизавул изъявил на то согласие и позволил согдаитам отправить посольство. Оно состояло под начальством Маниаха. Представ пред персидского царя, посланники просили, чтобы им можно было, без всякого препятствия, производить {371} в Персии торговлю шелком. Персидский царь, которому это вовсе не нравилось, потому что он не хотел, чтобы турки имели свободный въезд в пределы Персии, отложил ответ до следующего дня, а потом опять отсрочивал до другого. Так как это дело все откладывалось под разными предлогами, а согдаиты приставали к Хозрою и продолжали просить его, то он созвал совет. Тогда Катулф, тот эфталит, который предал туркам своих единоплеменников за то, что государь эфталитский изнасиловал его жену, перейдя уже на сторону персов и быв им привержен, убедил персидского царя не выпускать из земли своей привезенного шелка, но купить его, заплатить то, чего он стоил, и потом, на виду у посланников, сжечь его, чтобы они могли видеть, что он не хочет ни обижать их, ни употреблять привезенного турками шелка. Итак, шелк был сожжен, а согдаиты уехали восвояси, весьма недовольные тем, что случилось. Они донесли о том Дизавулу. Вскоре после того он отправил другое посольство к персам, желая открыть дружеские сношения между ними и своим государством. Посланники его прибыли опять в Персию, но Хозрой, согласно с мнением персидских сановников и Катулфа, полагал, что персам вовсе не было выгодно дружиться с турками, потому что скифское племя коварно и изменчиво. Итак, он приказал отравить ядом некоторых из посланников, чтобы турки отказались впредь от желания приезжать в его государство. Все посланники туркские, {372} кроме троих или четырех, лишились жизни от примеси в пищу их губительных составов. Персы распустили потом слух, будто посланники погибли от удушливых жаров персидских, потому что турки привыкли жить в стране, часто покрываемой снегами, не могут жить там, где не бывает морозов. Посланники, избегшие козней персов, хотя подозревали, как было дело, возвратись на свою родину, распространяли те же самые слухи, какие и персы. Но от Дизавула, человека сметливого и проницательного, не скрылась правда. Он был уверен, как это заподлинно и было, что посланники его погублены коварством персов. Такое было начало вражды, возникшей между турками и персами. Маниах, начальник согдаитов, пользуясь сими обстоятельствами, представил Дизавулу, что было бы выгоднее для турков держаться стороны римлян и шелк отправлять к ним для продажи, так как они более других народов употребляют его. Маниах объявил притом, что он сам готов отправиться с посланниками туркскими и что через это между турками и римлянами будет дружба и союз. Убежденный такими представлениями, Дизавул отправил Маниаха и несколько турков в посольство к римлянам с письмами, приветствиями и подарками, состоявшими из немалого количества шелку. Маниах пустился в путь. Странствование его было продолжительно. Он прошел многие страны, высокие, близкие к облакам горы, равнины и долины, озера и реки, потом перевалил через {373} самую гору Кавказ и прибыл наконец в Византию. Введенный во дворец и представленный царю, он исполнил все, что водится, на правах дружбы, вручил письма и подарки приставленным к тому чиновникам и просил царя, чтобы перенесенные им в этом путешествии труды не остались для него бесплодными. Царь, прочитав через переводчиков скифское письмо, принял посланников весьма благосклонно и расспрашивал их о стране и о владениях турков. Посланники говорили, что народ их разделяется на четыре владения, но что владычество над всеми принадлежит одному Дизавулу, что они покорили и эфталитов и заставили их платить себе дань. Император спросил посланников: «Всю ли эфталитскую силу вы подчинили себе?» — «Всю»,— отвечали посланники. Государь: «Как жили эфталиты, в городах или в селениях?» Посланники: «Это племя, государь, живет в городах».— «Итак,— заметил император,— ясно, что вы овладели их городами».— «Так точно»,— отвечали они. «Уведомите нас,— сказал царь,— сколько аваров свергли господство турков и остались ли еще авары у вас?» — «Есть авары, которые еще преданы нам; число же тех, которые от нас убежали, полагаем, до двадцати тысяч». Посланники исчислили потом племена, подчиненные туркам, и наконец просили императора заключить мир и союз с турками. Они присовокупили, что очень расположены воевать с неприятелями Римской державы, живущими в их краях. При этих словах Маниах поднял {374} руки вверх и вместе с бывшими с ним посланниками произнес великую клятву, утверждая, что сказанные им слова правдивы. Они произнесли проклятия на самих себя, на Дизавула и даже на весь свой народ, если не исполнят данных обещаний и если слова их были ложны. Таким-то образом турки подружились с римлянами и пришли в наше государство.

Отрывок 19

(568 г. по Р. X.)

Ехс. De leg. Rom. 151, 152.

Турки, в древности называвшиеся саками, отправили к Юстину посольство с мирными предложениями. Царь тоже принял намерение отправить к ним посольство. Он велел полководцу восточных городов Зимарху, киликийцу, готовиться к этому посольству. Когда все уже было готово к дальнему пути, то Зимарх отправился из Византии, сопровождаемый самим Маниахом и его товарищами, в начале месяца, называемого латинами августом, к концу четвертого года царствования Юстина и во втором году пятнадцатилетнего периода.

Отрывок 20

(568 г. по Р. X.)

Ibid 152—154.

Путешествие Зимарха и его спутников было продолжительно. Как скоро они прибыли в страну {375} согдаитов и сошли с лошадей, то некоторые турки, видно нарочно на то поставленные, предлагали Зимарху купить у них железа; я думаю, они это делали, чтобы показать римлянам, что в стране их есть железные рудокопни; ибо обыкновенно говорят, что у них трудно доставать железо. Можно бы догадаться, что они этим хвастовством давали знать римлянам, что их земля производит этот металл. Некоторые люди из этого племени, о которых уверяли, будто они имели способность отгонять несчастья, придя к Зимарху, взяли вещи, которые римляне везли с собой, сложили их вместе, потом развели огонь сучьями дерева ливана, шептали на скифском языке какие-то варварские слова и в то же время звонили в колокол и ударяли в тимпан над поклажей. Они несли вкруг ливановую ветвь, которая трещала от огня; между тем, приходя в исступление и произнося угрозы, казалось, они изгоняли лукавых духов. Им приписывали силу отгонять их и освобождать людей от зла. Отвратив, как они полагали, все несчастья, они провели самого Зимарха через пламя, и этим, казалось, они и самих себя очищали. По совершении сих обрядов, Зимарх шел вместе с приставленными к нему турками к горе, называемой Эктаг, что по-эллински значит «золотая гора», где находился сам хаган 49. По прибытии в одну долину Золотой горы, {376} где было пребывание Дизавула, Зимарх и его спутники были немедленно призваны к нему. Хаган находился внутри шатра и сидел на золотом седалище о двух колесах, которое, когда нужно было, тащила одна лошадь. Приветствовав варвара по обычаю, Зимарх принес дары, которые и были приняты теми, кому это было поручено. Тогда Зимарх сказал: «Наш великий царь, употребив меня своим вестником, желает тебе, государь толиких народов, чтобы счастье было всегда к тебе благоприятно и благосклонно и чтобы ты любил римлян и был к ним благорасположен. Одерживай постоянно верх над своими врагами и собирай добычу со своих противников! Да удалится от нас {377} всякая зависть, могущая расторгнуть узы дружбы! Приязненны мне племена турков и все, подвластные туркам! Также и наше расположение к вам будет всегда неизменно». Такие слова говорил Зимарх; Дизавул отвечал подобными приветствиями. Потом они обедали и весь тот день провели в пировании в том самом шатре. Он был сделан из шелковых тканей, искусно испещренных разными красками. Они пили вино, но не такое, какое у нас выжимается из винограда. Напиток, ими употребляемый, есть какой-то варварский... Земля турков не производит виноградных лоз; у них вовсе нет этого растения. Римляне потом удалились туда, где было их пребывание. На другой день {378} они были приведены в другую кущу, обитую и испещренную также шелковыми покровами. Здесь стояли и кумиры, различные видом. Дизавул сидел на ложе, которое было все из золота. На середине этого помещения были золотые сосуды и кропильницы и бочки, также золотые. Они опять пировали, поговорили за попойкой, о чем было нужно, и разошлись. В следующий день они пришли в другую комнату, где были столбы деревянные, покрытые золотом, также и ложе вызолоченное, поддерживаемое четырьмя золотыми павлинами. Перед комнатой, на большом пространстве, в длину были расставлены телеги, на которых было множество серебра, блюда и корзины, и многие изображения четвероногих, сделанные из серебра, ничем не уступающие тем, которые делают у нас. В этом состоит роскошь туркского князя. Между тем как Зимарх имел здесь пребывание, Дизавул желал, чтобы сам Зимарх, вместе с двадцатью провожатыми и служителями, последовал за ним в поход, предпринятый им против персов, а чтобы другие римляне воротились в страну холиатов и там ожидали возвращения Зимарха. Дизавул отпустил их, изъявив подарками благосклонность свою к ним. Зимарха почтил он пленницей; она была из народа так называемых херхисов 50. {379}

Дизавул отправился в поход против персов, имея при себе Зимарха. На пути они остановились на месте, называемом Талас, и здесь встретили посольство персидское. Дизавул пригласил к своему столу посланников римских и персидских. Он оказывал более внимания к римлянам и посадил их на почетнейшее место. При этом он много жаловался на персов, уверял, что терпел от них обиды и потому шел на них войной. Так как Дизавул говорил с сильными упреками, то персидский посол, забыв закон молчания, наблюдаемый у них за столом, начал говорить бегло и смело опровергал упреки Дизавула. Присутствующие удивлялись его пылу, что он, презрев закон, говорил много и дерзко. Персидские посланники удалились, и Дизавул готовился идти на персов. Призвав к себе Зимарха и его спутников, он утвердил дружбу с римлянами и отпустил его. Вместе с ним отправил он к римлянам другого посланника, потому что прежний, Маниах, умер. Новый посланник назывался Тагмá; он был достоинством тархан. При нем находился и сын умершего Маниаха. Он был еще отрок, но наследовал званию отца и был вторым по достоинству, после Тагмы-тархана. Я {380} думаю, что этот молодой человек получил достоинство своего отца, потому что Маниах был очень привержен к Дизавулу и близкий к нему человек.

Зимарх был отпущен Дизавулом. Римлян, которые были прежде отпущены, застал он там, где условился съехаться с ними. Он предпринял вместе с ними обратный путь в свои земли. Оставив и главный город холиатов, они ехали крепостями.

В соседственных с Турцией народах разнесся слух, что туда прибыли римские посланники и что возвращаются уже в Византию вместе с посольством туркским. Владетель той страны просил Дизавула, чтобы и ему было позволено отправить людей из своего народа для обозрения Римского государства. Когда Дизавул на то согласился, то некоторые другие владетели просили у него того же позволения; однако же он отказал всем, за исключением владетеля холиатов. Римляне приняли к себе этого владетеля, переправились через реку Оих 51, совершили немалый путь и достигли известного великого и широкого озера