Яков Кротов (http://yakov.works)

Размышления и истории. - Библиотека.

22 мая 2018 года, вторник, 17 часов 47 минут UTC

Аудио проповеди в воскреенье 20 мая, 6 минут: https://youtu.be/YMQG33a7qxo.

ЖИЗНЬ ДЛИНОЮ В СУББОТУ

[По проповеди 17 мая 2018 года на Вознесение Господне]

Это можно было бы назвать «одним из евангельских противоречий» - - разные описания того, как апостолы возвращаются после Вознесения в Иерусалим. Вот одно: «Они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с великою радостью» (Лк. 24, 52). Вот другое: «Тогда они возвратились в Иерусалим с горы, называемой Елеон, которая находится близ Иерусалима, в расстоянии субботнего пути» (Деян. 1, 12).

Только автор один. Лука писал «внахлёст», и абсолютно одно и то же событие описал очень по-разному, потому что первое описание - в конце одной части, а второе - в начале второй. Настоящий писатель! Ведь перспективы-то разные, восприятие тоже разное. Первая часть - радость от конца драмы: окончена рабочая неделя Божия, начавшаяся в Благовещение. Вознесение - начало субботы для Иисуса. Он - отдыхает после Распятия и Вознесения. Вторая часть - начало рабочей недели человечества. У Бога - суббота, у нас - воскресенье. Правда, воскресенье - работа Духа - начнётся лишь в Пятидесятницу.

«Субботний путь» - это расстояние, которое такое небольшое, что оно не считается работой.

Мы вновь вспоминаем, что Иисусу травили - не все, но кто травил - прежде всего за работу в субботу. А когда ещё Богу спасать людей? Вся жизнь человеческая - это «субботний путь». Только вышел, а уже пришёл! От роддома до морга - пять минут. Одна радость: это - Божья суббота! Пока у Бога седьмой день, пока Он отдыхает - мы живём. Бога как бы и нет, во всяком случае, мир живёт без Его участия, Лаплас пожимает плечами: «Не нуждаюсь в этой гипотезе» - как бумажный кораблик, пущеный подростком в весенний ручей, не нуждается в гипотезе Пустившего.

Жизнь не длиннее субботы, а устаём мы так, словно динозавров пасли, пока те вымерли. Отчего же мы устаём, что за великий труд - кроме труда эгоизма и агрессивности - мы совершаем? Не от чего нам уставать - но нет ничего утомительнее, чем ничто. Одна радость: Бог рядом, и рядом с нами Бог отдыхает, но отдых Божий куда более творческий и созидательный процесс, чем все усилия человеческие.

Наши усилия - материальные, телесные. Вот телу и надо задать работу - спуститься с высот суеты, чтобы подняться к небу. «Горе имеем сердца» - мы всё норовим понять это подуховнее, как некое эмоциональное щекотание-шевеление, а это ведь о теле. Сердце, руки, лицо, всего себя - ввысь. Прежде всего, материально. Только это в нашей компетенции хоть сколько-нибудь. Сосредоточиться. Не страну подымать, не сельское хозяйство, а живот втянуть, зад подобрать, плечи расправить… Не от нас зависит, возноситься или не возноситься Духом Святым - это Он решает, когда, как, куда нас возносить. От нас зависит, возносить ли себя как биологических существ, с психикой, руками и ногами. Жить на понижение или жить на повышение, вознесение. Иисус ведь тоже на крест поднялся не духом, а телом, в этом весь подвиг Его. Платонический крест - это бескровная кровь, а у Христа даже вино - Кровь.

«Возноситься телом» обычно означает спускаться - как апостолы спускались с Елеонской горы. Спускаться в болезни - свои и чужие, спускаться в бедность, спускаться в проблемы, хотя на дворе суббота. Приглашать Бога в свою жизнь, чтобы одна была у нас с Ним суббота. Возноситься - означает притормозить высокие полёты своих мечтаний и посмотреть, что вокруг-то происходит, чего от нас Бог и люди ждут. Только то, ради чего стоит нарушить субботу, заслуживает того, чтобы это делать в любой другой день, - и это и есть человечное в Боге и Божие в человеке. Суббота для Бога - последний день недели, для нас - первый день Вечности, и прожить её надо так, чтобы вслед за Спасителем сказать людям: «Я не призрак! Пощупайте, убедитесь!! Призраки пугают, призраки надоедают, призраки хотят что-то получить - жизнь высосать из живых. А мы - не призраки, в нас Дух Божий и поэтому наше материальное существование может быть источником жизни, и чем более из нас идёт жизни другим, тем больше в нас жизни Божьей и вечной.

РАЗНОЕ

Война - гибридный мир. Похоть - гибридная любовь. Ложь - гибридная правда. Блуд - гибридный брак. Ненависть - гибридная доброта. Боже, милостив буди мне, гибридному!

ДОМ ВЕРЫ И КИРПИЧИ СОМНЕНИЙ

Вера так же порождает сомнения как наука. Наука, развиваясь, увеличивает круг знаний - но увеличивает тем самым и окружность, где мы соприкасаемся с непознанным. У астронома больше вопросов к миру, чем у астролога. Жизнь верующего, если его вера живая, ведёт к росту вопросов. Вопросы не о Боге, верующий не познаёт Бога, Который непознаваем, верующий себя познаёт. От детсадовского вопроса "почему Бог терпит зло" верующий дорастает до вопросов "почему я терплю зло", "почему другие прекрасно обходятся без веры", "а может это всё фигня". Вере сомнения не страшны, даже нужны. Вера делает из сомнений кирпичи и строит из этих кирпичей Дом Спасения. Бет-Милут. Тут так: либо я веду сомнение к Богу, либо сомнение ведёт меня в неверие (полбеды) или фанатизм. Сомнения тоже способны делать кирпичи - из моей веры - и я становлюсь фанатиком, который сидит в блиндаже и на все вопросы отвечает мордой кирпичом и ударом по башке, словесным, интеллектуальным или физическим.

ВОЙТЫЛА, РАТЦИНГЕР, БЕРГОЛЬО: ТРИАДА КОММУНИКАЦИОННОЙ ЭПОХИ

Выступал я, horribile dictu, на столетие октябрьской революции в Григорианском университете в Риме на круглом таком столе по Иоанну-Павлу II. Было такое собрание призраков перестройки - Кондрусевич, Опеля, Маринович, Гаек... и Паниковский в моём лице. И ведь интересно выступал (а Маринович там вообще задал жару!) Но... не записывалось! И теперь попросили меня прислать текст для публикации, а тексту нету. Были подробные намётки на планшете, но они погибли при каком-то ресете. И я написал не то, чтобы с нуля, но во всяком случае, подозреваю, не то, что говорил. Очень надеюсь, что лучше, что я поумнел за полгода, не наоборот. Так или иначе - вдруг у кого хватит запала посмотреть и высказаться, еще не поздно подправить. "У кого-то" - в смысле, у понимающих тему, извините за предупреждение.

* * *

(какое было название, я тоже забыл)

История развивается не постепенно, а толчками, как и двигатель внутреннего сгорания работает благодаря взрывам. Просто взрывов в двигателе так много, что человек воспринимает их ровное урчание автомобиля; история — во всяком случае, издалеко, «из исторической перспективы» — тоже кажется «рекой времён». Конечно, о своей собственной, личной истории каждый более трезвого мнения.

Примером такой неравномерности может служить история двух папских «триад». Мало кто осознаёт, что «триада» из Папы Иоанна-Павла II, Папы Бенедикта XVI и Папы Франциска — это триада не просто людей, близких по возрасту как братья (1920, 1927, 1936). Эта триада относится как сыновья к отцам к предыдущей (если опустить кратковременный понтификат Иоанна Павла I) триаде: Пий XII, Иоанн XXIII, Павел VI, 1876, 1881, 1897. Перед этим тоже налицо разрыв с предыдущей триадой 1810, 1835, 1854 гг., отражающей совсем особую эпоху.

Поколение конституционных монархий и национальных государств, мира во всём мире — мира империй и их колоний. Поколение Первой Мировой и революций. Поколение Второй мировой и диктатур.

Конечно, поколение 1920-1936 годов не во всём мире — поколение диктатур. Но именно эти трое человек оказались обитателями трёх разновидностей диктатур. Иоанн-Павел II вкусил от всех трёх, ведь и правление Пилсудского было диктатурой, пусть не фашистской, пусть мягкой, но именно диктатурой, вполне подобной и правлению Видела с Биньоне. Деспотизм по Пилсудскому, по Гитлеру, по Ленину — в его реинкарнациях от Сталина до Брежнева — вот опыт Войтылы. Деспотизм по Гитлеру — опыт Ратцингера. Деспотизм от Перона до Видела — опыт Бергольо.

Говорить о «триаде» можно ещё и в том отношении, что при всём различии понтификов они достаточно схожи. Папа Войтыла — интеллигент, его преемники — интеллектуал и администратор. Жизненный опыт достаточно схожий, но личности, которые отвечали на вызов этого опыта, реагировали на него по-разному.

Вызов тоталитаризма можно определять по-разному, проще всего — по отношению к предыдущей эпохе, эпохе самодержавных монархий, королей и императоров, к эпохе, когда главной ценностью была земля. Символом этой эпохи может служить спор пап с объединённой Италией о земле, которая была для них основой свободы Церкви. Это феодальное мироощущение, и после Второй мировой войны оно уже было совсем мертво. Тоталитаризм не интересовался землёй, он даже не интересовался деньгами — этим перевоплощением земли в капиталистическом мире. Для тоталитаризма высшей ценностью, единицей власти и величия были люди. Если он воевал, то ради людей, если он убивал одних, то делал это для защиты других.

Идеалы тоталитаризма — это идеалы, сформулированные для людей. В этом тоталитаризм — явление, параллельное ХХ столетию, пародирующее век, когда не государственные территории, не национальные культуры, а люди стали единицей измерения всего, когда критерием благосостояния стало благосостояние не стран, а людей. Главным критерием «благосостояния», «прогресса» стало качество жизни людей, и это качество оказалось качеством общения, коммуникации, диалога. Не так важно, сколько ты живёшь, как важно, со сколькими людьми ты в контакте, скольких знаешь, скольких любишь, со сколькими общаешься и как общаешься.

Ни в чём так ярко не проявился этот сдвиг как знаменитый спор о «молчании Ватикана» во время Шоа. Смысл этого спора до сих пор остаётся многими непонятым, защитники Пия XII удивляются: как можно обвинять Папу Пачелли в том, что не помогал евреям речами, публичными речами о Шоа, если он помогал делами? Но дело в том, что евреи, оказавшиеся в Освенциме, хотели, чтобы об их судьбе сказали не для того, чтобы их спасли, они хотели умереть не в безвестности. Умереть так, чтобы о твоей смерти знали, — это нечто новое в истории. В Первую Мировую войну миллионы греков, курдов, армян погибали без малейшего желания, чтобы их гибели кто-то узнал, кто публично заявил и т.п. Погибали, как в течение тысячелетий погибали миллионы людей: молча и посреди молчания. Так погибали в Освенциме и цыгане, и геи, и коммунисты. Уникальность еврейской позиции именно в том, что эта позиция Слова, желание, чтобы смерть стала Словом и через это стала уже не только смертью, но и частью жизни, чтобы убийство тело не стало убийством духа.

В этой же плоскости обнаруживается различие Первого и Второго Ватиканского соборов: Первый использовал слова для утверждения власти, Второй использовал власть для освобождения слов. Разница как между немым кино и звуковым. Великий Немой, каким был Ватикан в течение веков, заговорил — и «триада Войтылы-Ратцингера-Бергольо» это триада слова, а не триада власти, дипломатии, силы, как их предшественники. О, конечно, слов говорили много и до этого, но это были слова-монологи, и только со Второго Ватикана диалогичность стала непременной частью слова Церкви, пусть даже часто диалогичность эта была (и остаётся) формальной и неглубокой.

В своей триаде папа Иоанн-Павел был, конечно, ключевой фигурой именно потому, что он вёл диалог самым основательным способом: телом, встречаясь с тысячи верующих. Чтобы это вполне понять, надо вспомнить, что перелом совершил папа Иоанн XXIII, когда вышел из традиционного папского затвора. Собственно, преемники Войтылы его опыт не повторили, вернулись в прошлое. Казалось бы, что особенного во встречах на стадионах? Но ведь не случайно же от всего протестантского опыта той же эпохи в истории, как её видят обычные, неангажированные люди, остался только Билли Грэм с его стадионами. При этом успехи Грэма были очень миниатюрными, а у Папы Войтылы и вовсе не предполагалось никаких «успехов». Его поездки вполне можно оценить лишь из эпохи социальных сетей, когда вполне выявилось, что общение это прежде всего — сжатые импульсы, сигналы, это не сократическо-платонические диалоги.

Лайки, помахивание друг другу, — вовсе не «подмена настоящего общения», как говорят снобы или просто невежды, это база полноценного общения, это канва соматики, без которой слова не задерживаются в сознании. В конце концов, центральное таинство Церкви тоже не проповедь, а «сие есть Тело Мое», «сия есть Кровь Моя» — встреча со Словом через Тело.

Иногда к Войтыле предъявляли претензию, что он слишком «национальный» — а именно, «славянский», «польский» — понтифик. Однако, на самом деле как раз Иоанн-Павел II был наиболее интернациональным, «космополитичным» Папой. Во-первых, потому что не затушёвывал свою собственную национальность и тем самым оказывался не безликим функционером, а человеком, равным в своём патриотизме, в своей укоренённости в конкретной культуре, тем, с кем он встречался. Во-вторых, потому что он посещал людей по признаку не социального положения, даже не по признаку религии, а по признаку национальному, придавая тем самым первостепенное значение единству людей, принадлежащих к конкретному народу.

Упрёки, которые предъявляют современной Церкви от имени «современности», редко сознают, что же такое «современность», чем она отличается от эпохи мировых войн, не говоря уже о предыдущих столетиях. Что стоит за «сексуальной революцией», за выходом на первый план проблем биоэтики, за спорами о разводах, о второбрачных, об эвтаназии? Желание распущенности, «освобождения от оков»? Так говорят те, кто относится к современности снобистски, фарисейски, но это ведь если не неверно, то неточно и уж точно слишком цинично для христиан. Вопросы биоэтики, как и вопрос о педофилии или «молчании Пачелли», есть вопросы о диалоге. Церковь уже поняла, что не земля — главное, что не количество земельных владений у монастырей и диоцезов главный показатель доброкачественности пастырства. Однако, Церковь ещё не поняла, что от неё ждут не большей свободы, даже не большей прозрачности, а большей диалогичности.

В этом отношении, только в понтификат Папы Франциска постепенно довершается то, что начал Иоанн-Павел II, когда обсуждается не допустимость причащения второбрачных, а обсуждается необходимость разговора со второбрачными. Церковь Прокрустова Ложа медленно становится Церковь Общения. Прокрустово ложе может быть коротким, может быть длинным, но оно не перестаёт быть всего лишь лекалом, стандартом. Церковь уже поняла ненужность вотчин, но ещё не вполне поняла ненужность и опасность стандартов как самоценных, самодовлеющих механизмов, когда священника или епископа вполне можно заменить компьютером, в которой ввели Кодекс Канонического Права. Кибернетики ещё только разрабатывают Искусственный Интеллект, а власть уже превращает естественный интеллект человека в искусственный интеллект начальника, «князя Церкви», а точнее — чиновника. Именно это и обнаружилось в тоталитаризмах ХХ века, они довели до кровавого абсурда тенденции, бывшие во все предшествующие столетия, в том числе, в Церкви: подмена человеческого — чиновничьим, диалога — монологом, общения — руководством.

История понтификата Иоанна-Павла II интереснее всего, возможно, не в том, что он совершил, а в том, чего он не совершил — включая его несостоявшуюся поездку в Россию, как и его неуспех в реформе курии или епископата, в неудавшемся снятии отлучения с Лютера, не говоря уже о «воссоединении православии и католичества». Это святые неудачи, которые отчасти были совершены не столько Войтылой, сколько Ратцингером, и которые не так уж трудно исправить, только ждать от этого чего-то особенно важного не нужно. Так, с падением советского коммунизма, стало понятно, что жёсткое противостояние теологии освобождения перестаёт быть актуальным — в отсутствие Кремля она перестаёт быть миной замедленного действия и становится ровно тем, чем она и является — теологией освобождения. Понтификат Бергольо начался с примирения с теологией освобождения, но это примирение оказалось скорее данью прошлому, чем шагом в будущее.

Все подобные задачи, «проекты» и есть порождения прошлого, порождения мышления власти, а не мышления диалога, веры в то, что история делается единицами, что можно путём торга и компромиссов добиться чего-то существенного, да вообще вера в то, что идеал когда-то был, нужно только его реставрировать. Тут не так уж важно, как распределять власть — между тремя диктаторами или тремя миллионами диктаторов помельче. Свободы от этого не прибавится, просто несвобода примет новые обличья. Два нуля в сумме дают нуль. Если объединить два монолога, будет один монолог — и никакого диалога. Логика, по которой диалог есть средство «единства», и когда «единство» достигнуто, диалог отправляется в мусорную корзину как ненужный более мусор, есть логика не Церкви, а тоталитаризма.

Важно не столько то, чего смог достичь Иоанн-Павел II, сколько то, как он пытался этого достичь. Как ни хотелось ему увидеть примирение Запада и Востока, он искал этого примирения не в стиле кремлёвских «аппаратчиков», он не жертвовал своими убеждениями и, тем более, убеждениями других. Именно в этом смысле из всей триады он был именно «интеллигент» — человек, рассматривающий любую проблему как проблему общения, не как проблему мысли или проблему управления. Чисто интеллектуальный или административный подход игнорирует собственно человеческое в истории — существование миллионов свободных субъектов. Интеллигент именно перед этой тайной свободы и порождаемой ею непредсказуемости останавливается — не из-за сомнений, а из-за уважения к человеку.

Войтыла увидел крушение советского тоталитаризма, но увидел он и рождение новой несвободы, не такой очевидной и кровожадной, более дисперсной, стелющейся не в «верхах», не в элитах, а в «обычных людях». Несвобода людей, не имевших никогда опыта свободы, не переживших всего того, что переживал после Второй Мировой войны «свободный мир» — мир Запада. Это несвобода страха перед свободой, а не страха перед угнетателем. Конечно, после тоталитаризма люди не зовут фюрера, но люди зовут нечто столь же — только в более отдалённой перспективе — опасное: цензуру, ограничение, сдерживание жизни. Здесь Папа Войтыла оказался распят между своими собственными страхами, может быть, даже более глубокими, чем, скажем, у кардинала Вышинского, человека старой, викторианской закалки, не ведающего сомнений, и своими надеждами на свободу, творчество, диалог как единственный способ осуществлять волю и благодать Божии в истории. Вот почему для верности его духу необходимо помнить не только его энциклики, но и его стихотворения, его драмы, его философские тексты, — всё то, что было и остаётся куда более редким явлением в Ватикане, чем папа-неитальянец. В конечном счёте, в мире, где люди часто выжигают в себе свободу и этим добиваются внутреннего единства — единства камня — Иоанн-Павел II свидетель единства именно тем, что он до смерти сохранил в себе поэта и теолога, поляка и космополита, чиновника и художника, волевого лидера и мятущегося верующего.

 

 

Я буду очень благодарен и за молитвенную, и за материальную поддержку: можно перевести деньги на счёт в Paypal - на номер сотового телефона.

Почти ежедневно с 1997 года

Фейсбук: https://www.facebook.com/james.krotov. - Почта.

Поиск по сайту через Яндекс:

    

 

Чтобы ежедневно получать обновления этой страницы

введите свой эл. адрес и нажмите кнопку с надписью "Подписка":

Материалы рассылки не подлежат тиражированию, цитированию и использованию без разрешения автора.

Просмотр архивов на groups.google.ru

RSS: http://krotov.info/rss.php

http://twitter.com/#!/Krotobot или по-твиттерному @Krotobot

Мобильная версия

Место библиотеке любезно предоставлено JesusChrist.ru