Яков Кротов

Дневник литератора

К оглавлению "Дневника литератора"

К оглавлению за 1999 год

Опубликовано

Те же самые люди, которые презирают смирение, знают, что смирение есть страшное оружие. На смирении стоит всякая политическая система, вопрос только в том, кто перед кем смиряется. При коммунистах все смирялись перед необходимостью светлого будущего. Последние годы мы смиряемся — не без помощи тех же коммунистов — перед необходимостью темного будущего. Вся предвыборная агитация последних десяти лет строется на одном тезисе: ради победы над коммунистами избиратель должен уступить избираемым. Сергея Ковалева в президенты? Уступите, голубчик, перед лицом коммунистической опасности не время шутить и рисковать, в крайнем случае, выбирай между бывшим секретарем обкома и бывшим завотделом журнала "Коммунист". Уничтожить тайную политическую полицию? Уступите, потерпите, не устраивай охоты на ведьм, когда коммунистическая зараза в любое мгновение может возродиться. Отменить номенклатурные привилегии, довести до конца хоть одно дело о казнокрадстве? Ну тут уж на тебя смотрят как на больного — что за демагогия, надо терпеть, без этой дряни вообще политики не бывает.

В 1996-м году, попробовали было раскручивать президента без призывов уступить, но долго не выдержали. Какие-то, писали, американские консультанты не одну сотню тысяч зеленых срубили за совет призвать избирателя уступить. Как будто до этого и после этого агитировали иначе. И мы — уступили.

Если бы Россия была одна на глобусе, можно было бы решить, что, действительно, политики без грязи не бывает, избиратель должен уступать и т.д. и т.п. Но из чужой истории мы знаем, что все не совсем так, а точнее — прямо наоборот. Демократия в Западной Европе стоит на городах, но откуда взялись города? А когда какой-нибудь феодал нуждался в деньгах, он брал и основывал на своей территрии город-другой. Откуда взялась Великая Хартия Вольностей? Король в чем-то там нуждался, чего теперь и не упомнить за ничтожностью, и — уступил. Наступают османы — император уступает подданным какие-нибудь права, чтобы они помогли в борьбе с врагом. Так просто: уступает тот, кто в чем-то нуждается, и уступает тот, у кого есть что уступить — уступает сильнейший. Есть у тебя КГБ — уступи, закрой его. Есть у тебя сорок тысяч курьеров — уступи, освободи их, оставь один интернет. Есть у тебя право ехать без светофоров — уступи, затормози.

За этой простотой, однако, кроется изрядный переворот в сознании. У нас этот переворот начался, но пока еще носит характер половинчатый и поверхностный. Уже пишут, что надо уступать места инвалидам, но еще не уступают, а по-настоящему обеспечивают комфорт не слабым, а именно сильным — с президента до какого-нибудь, по старому говоря, коллежского ассесора. Им — спецмашины со спецсигналами, спецполиклиники со спецврачами. Не верьте, что это демагогия, которая на руку только коммунистам — иначе бы по всей Западной Европе тоже носились бы спецмашины, а их там нет, и спецполиклиник там нет. И не то чтобы там никогда не было привилегий, еще как были, но — уступило начальство, отказалось от привилегий. Кто по доброй воле, а кто глядя на гильотину, но — уступили. А у нас на гильотину оглядывается не сильный, а слабый, как это спокон веку и было среди людей.

Чтобы потребовать уступок, надо увидеть слабость сильного, но чтобы увидеть слабость сильного, надо самому быть сильным или, по крайней мере, не расслабленным. Выход из порочного круга — в том, чтобы перестать бояться. Сильные мира сего этого хорошо знают, они не потому ничего не боятся, что сильны, а потому сильны, что нас не боятся. Но ведь это оружие — бесстрашие — можно у них и позаимствовать. Вот пример не из политики. Когда-то на земле был матриархат, мужчины считались слабым полом, духовенство все были женщины, а распущенные волосы были у этого женского священства таким же признаком сакрального достоинства, как тонзура у патеров. Потом мужчины добились уступки и, преследуя отступающего врага, добились даже того, что обязали бывших медьм обязательно носить в церкви платки. Чем уж там мужчины шантажировали женщин, за давностью лет не установить. Может быть, женщины любили мамонтятину, а охотники отказывались загонять мамонтов, пока им не разрешат верховодить на богослужении.

Теперь мамонтов нет, женщине от нас больше ничего не нужно, и началась борьба за женское священство или, как минимум, за право женщины молиться без платка. Духовенство возражает: вы такие сильные, марфо-марии наши разлюбезные, неужели не можете уступить и потерпеть ради сохранения традиции? На что одни женщины, считающие себя сильными (феминистки) железным голосом отвечают, что именно как представители действительно сильного пола они уступать не намерены. Другие женщины, соглашающиеся быть слабыми, замечают, что если уж мужчины такие сильные, то как раз они и должны уступить и, собрав волю в кулак, научиться молиться даже среди обнаженных дамских волос.

Вот так надо и на выборах. Говорят тебе, что отечество в опасности, а потому надо уступить — соглашайся, но требуй, чтобы уступал тот, кто разглядел опасность отечеству. Говорят тебе, что отечество в безопасности — но ни один самый дерзкий политик такого не скажет, пока существуют органы безопасности... Ишь, повадились — с миру по нитке, голому рубашка, куча прав и никаких обязанностей на целых четыре года. Нет уж, демократия — это прямо наоборот — тоталитаризм четыре года подряд, но уж раз в четыре года ты от своего тоталитаризма отщипни и положь. Может, прописку отмени, может, опричников сократи, может, налоги сбавь, а не то... А не то коммунисты к власти придут!