|
НЕДОРОГИЕ РОССИЯНЕ
Оп.: Недорогие мои россияне. - Общая газета. - 30 нояб. 1995. - № 124.
Почему мы живём в России, а не на Руси? Пять веков жили "на Руси", а ведь "на Руси" — свободнее жить, "на Руси" — как "на поле", "на воле". "В России" — словно "в тюрьме", "в трущобе", в общем — в замкнутом пространстве, замкнутом на замок, ключ от которого не у нас. "Росами" называли русских византийцы, взяв слово из Ветхого Завета (где оно за много веков до Рождества Христова обозначало легендарный коварный и опасный северный народ). Когда "собирание земель вокруг Москвы" незаметно переросло в сколачивание "тюрьмы народов", где самым заключённым был русский народ, — тогда и стали в официальных бумагах писать "Росия" (сперва с одним "с").
Сегодня разыгрывается очередной акт языковой драмы. Сперва упразднили Русь и заменили её Россией, но русских оставили тогда русскими. Сегодня правители России и их бесчисленные адвокаты (именно адвокаты нужны таким правителям!) приноровились называть нас — всех нас! — "россияне". Скоро слово "русские" так же выбудет из оборота, как и "Русь". "Россияне" — омерзительно звучащее, префальшивейшее словечко, звучащее словно жестью по стеклу. Это слово у каждого вызывает легкий озноб, но трудно понять, почему. Слово-то изобрели вроде бы с благой целью: не делать различия между "коренной национальностью" и "некоренными". А чем прикажете его заменить?
Плохо русским в Латвии и Эстонии (хотя не так плохо, чтобы они потянулись на Русь). Одно хорошо: их называют там русскими, это лишь у нас им присвоили фантастическую кличку "русскоязычные". Татарин, живущий в Москве — "россиянин", а русский, живущий в Риге — "русскоязычный". Конечно, только с точки зрения бюрократа и автократа! Для латыша русский — он и есть русский, как латыш — он и есть латыш, даже если он живёт в Елабуге. Эстонцы не изобрели термина "эстониане", который бы обозначал всех жителей Эстонии. Они просто предлагают русским (англичанам, французам, татарам же), если они захотят и смогут — стать "гражданами Эстонии". Точно так же, если русский приедет в Англию, он не станет англичанином, он станет подданным Её величества. Шотландец — не "великобританец", и нет такого слова в английском (и в шотландском) языке.
Зачем же в России понадобилось слово "россиянин"? Оно сконструированно с одной-единственной целью: не называть нас "гражданами России". Иногда, правда, отговариваются тем, что слово "гражданин" испошлено тем, что его употребляют в тюрьме, но, право слово, лучше пусть заключённого называют хорошим словом, нежели свободного человека — дурным. Слово "россиянин" — дурное, оно обозначает гражданство, но так хитро обозначает, чтобы в случае необходимости можно было грабануть, скажем, Польшу и присоединить её к России — тогда поляки станут тоже "россиянами". Человек, которого назвали "россиянин", не может требовать никакой свободы: ведь нет "российской свободы", есть лишь "российская специфика", тысячелетнее холопство, а свобода — всегда новорожденная. Только у гражданина могут быть права и обязанности, а у "россиянина" — лишь возможность красть и взамен быть обкраденным. Только у русского может быть честь, может быть силы сопротивления, а "россиянин" — фигура мифическая, вроде Киже, с ним можно вытворять всё, что угодно, и в его уста можно вкладывать всё, что угодно. И вкладывают!
Слово "гражданин" замечательно слово, ибо корень его — "город". По-древнегречески — "полис". Отсюда и идет — "политика", она , как явствует из названия, начинается там, где начинается полис — то есть город. Впрочем, не всякий, кто живёт в городе, имел право называться горожанином. Античные рабы не участвовали в политике, сколько бы их ни было. Средневековый горожанин тем отличался от не-горожанина, что он был свободен от крепостной зависимости, свободен просто потому, что поселился в городе и сумел там прожить некоторый срок. Да, вот так всё и просто: полис это место, где начинается свобода, и политика есть там, где есть свобода.
Свобода, разумеется, не есть независимость. Свобода отличается от независимости так же, как воздух отличается от ветра. Может быть свобода без независимости, и может быть независимость без свободы. Горожанин был зависим от десятков людей, начиная с собратьев по ремеслу, соседей и кончая владельцем города (были и такие). В этом смысле крестьянину было лучше: он зависел только от господина да от погоды. И всё же бежали туда, где больше зависимости — потому что свобода и независимость вовсе не обязательно совпадают. Только демагоги, пытающиеся вернуть человечество в феодализм, вновь и вновь пытаются уравнять свободу и независимость, чтобы в результате лишить людей обоих.
Права и обязанности человека есть часть его независимости, но не часть его свободы. Свобода может быть и Робинзона, у которого вовсе нет никаких прав и обязанностей, а может быть у человека изобилие прав, минимум обязанностей — а свободы всё же не будет (на чем опять же часто спекулируют поклонники холопства). Политика начинается именно там, где к правам и обязанностям
добавляется неощутимый воздух свободы, вольности, возможности выскакивания за установленные права и обязанности к каким-то новым или просто в никуда. Политика есть творение свободы людьми. Вот почему свобода не бывает постоянной величиной; если ею не становится больше, если она не становится новой и небывалой, она тухнет и начинает вязнуть в зубах, становится противной и дохлой.
Творение свободы есть всегда творение свободы как свободного пространства, а не как своего качества, своего достояния, своего удела. Нельзя отвоёвывать свободу для себя одного, или только для своего народа, для своей страны, лишая при этом кого-то другого свободы. Только так можно надежно отличить, скажем, какие страны из сражавшихся с фашизмом и насколько вели политику военными средствами, а какие просто грабили Германию, воевали, чтобы отмстить, поработить, присоединить. Этот грабёж называли политикой, но он не был политикой.
Разумеется, творение свободы означает, что то, что считалось политикой три тысячи лет назад сегодня оценивается как простой бандитизм, пускай даже банда называлась Вавилонской империей. Да многие события всего лишь столетней давности сегодня воспринимаются не как политика, а как грабеж в позументе. Это не печально, это замечательно, что свободы прибывает в мире. Надо радоваться тому, что многое из того, о чём сегодня газеты пишут в разделе "Политика", в учебниках будущего будет прописано по разделу "Примечательные преступления прошлого".
Политика должна быть, ибо без политики не будет свободы, а без свободы не будет любви. В стране холопов любовь сводится к скотству. Политика может быть, потому свобода — не цель политики, эдакая недосягаемая поллитра, подвешенная у Большой Медведицы, а исток политики, то, что каждый из нас может отдать на общее дело. Политика будет даже на небесах, ибо Апокалипсис говорит о вечной жизни как о городе, как о Небесном Иерусалиме, где исчезнет зазор между обязанностью заниматься политикой и невозможностью заниматься только политикой, будут граждане, горожане, свободные и вечно свободные люди, свободные не потому, что в вечности победила политика, а потому, что вечность там, где побеждает свобода.
|
