Яков Кротов

АЛИК В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

История с канонизацией

I.

Одна прихожанка [1] , разглядывая фотографию отца Александра Меня с духовными чадами, сравнила её с фотографическим аттракционом: живой человек выглядывает из прорези в огромном щите с людьми нарисованными. Лицо Меня – живое, лица прихожанок (других мужчин на этой фотографии не было) – искусственные, словно мертвое хочет выглядеть живым благодаря соседству с живым. Так Алиса в Стране Чудес оказывается, в конце концов, единственным живым человеком среди изображений людей на игральных картах.

Сравнение это соблазнительно в самом буквальном богословском смысле и обнаруживает стремление канонизировать Меня.

«Почитание», «канонизация» так же отличается от «уважения», как икона отличается от портрета, как средневековое христианство отличается от христианства современного. В современной России современного христианства немного, как немного в ней современности. Модернизация, вестернизация даётся восточным империям нелегко, ведь для них это род самоубийства. Модернизация манит и одновременно пугает. Не только верхи, но и низы пытаются взять от модернизации ее потребительскую сторону, но не творческую.

Современная культура выстраивает отношения между людьми не по принципу канонизации, а по принципу референции. Нет святых, есть «референтные фигуры». Святым молятся, на великих ссылаются. Святой помогает присутствием, великий помогает отсутствием. Великий был, но сейчас его нет, и само его отсутствие освобождает для творчества. Отношение к святым формируется в религии, отношение к великим – в науке. Ученый – «карлик на плечах гигантов». Христианину такая акробатика не подобает. Один человек перед Богом всегда равен другому, хотя для соблюдения равенства иногда нужно встать на колени. Ученый вешает в своём кабинете портрет учителя, а если ученый еще и христианин, он вешает рядом икону святого. Так и выглядело рабочее место Александра Меня: иконы рядом с портретами Владимира Соловьева, Булгакова, Данте. Икон было меньше портретов. «Современное христианство» тем и отличается, что предпочитает неловко балансировать на плечах отсутствующих великих предшественников, чем прочно стоять на коленях перед присутствующими великими единоверцами.

В России «ненового средневековья», начавшегося ровнёхонько после гибели Меня, как в Церкви, так и за её пределами канонизация стала оттеснять референцию, иконопись – живопись. Это было не новым явлением, а обнаружением явления предыдущей эпохи. «Культ личности», вообще отношение к личности при большевизме, уже был возвратом к канонизации, но в формах модерна. Преклонение перед живыми и мертвыми лидерами – не только в политике – по инерции осуществлялось в европейских формах. К 1990 году кончилась не только вера в коммунизм, но и соединённая с этой верой вера в вестернизацию. Преклонение перед Ельциным и Путиным, а в церковной среде – перед патриархом Алексием выражалось в откровенно восточных формах. Причем это поклонение осуществляли не только малообразованные низы, но и образованная «прослойка». Внутренних сил для сопротивления возврата к архаике не было даже у «либеральной интеллигенции», потому что её «либерализм» и «интеллигентность» имели строго ограниченный – прежде всего, принципиальной сосредоточенностью на государственную власть – характер. Поэтому после робких протестов «либеральная православная интеллигенция» приняла канонизацию и Николая Романова, и «блаженной Матронушки». Приняла формально – но большего от неё, как и от прочих, не требовалось. Канонизация и есть торжество формы над содержанием, обряда над верой, страха над искренностью. Кто действительно убежден в святости умершего, будет молиться ему, изображать его на иконах, не дожидаясь разрешения власти, не требуя такого же почитания от других. Канонизация есть свидетельство вовсе не большой веры, а, напротив, большого недоверия к собственному опыту, которое и преодолевается пышностью и общеобязательностью акта.

«Антилиберальная православная интеллигенция» сильна не потому, что добилась канонизации ряда персонажей, а потому, что обходится без канонизаций. Призывы канонизировать Ивана Грозного, Распутина, Евгения Родионова, – признаки слабости крайней части антилиберальной группы. Уверенное в себе большинство не только обходится без канонизаций своих героев. Хотя оно при случае и не возражает против канонизаций, но, тем не менее, не считает необходимым делать почитание святых принципиальной частью своего поведения. Более того, антилиберальное большинство попрекает «либералов» стремлением канонизировать Александра Меня, усматривая в этом «сектантство». Конечно, тут налицо лукавство: те, кто в теории защищает средневековое мироощущение, на практике придерживается «модерна» и видит в средневековых моделях признак ненормальности. Но это уже проблема извечной раздвоенности, шизофрении христианского фундаментализма в современном мире. Тем не менее, упреки эти болезненны, потому что справедливы, и указывают они на раздвоенность, но уже христианского либерализма.

Раздвоенность эта характерна для христианского либерализма в нелиберальном контексте. Либеральный христианин в «родном», западном контексте не испытывает потребности в канонизации референтной для него фигуры. Различие легко обнаруживается при изучении текстов в книге «Памяти протоиерея Александра Меня», опубликованной сразу после гибели священника. Тексты тридцати авторов легко распадаются на две группы: использующие западный, «секулярный» дискурс некролога выдающегося, «референтного» человека и использующие дискурс «канонизационный». В последний входят утверждения о том, что

1.  смерть Меня носит не случайный характер («в мире вообще нет ничего случайного» [2] ), у четырех авторов;

2.  Мень предвидел время своей кончины [3] , у двух авторов;

3.  его смерть – мученическая и страстотерпческая («христианин приучен понятиями своей веры видеть в такой кончине … славу, которая дается не всякому и которую нужно заслужить» [4] ; «мученичество увенчало его служение Господу Иисусу Христу» [5] ), «неотмирная» [6] , всего у одиннадцати авторов;

4.  не случайно место гибели, на месте пересечения дороги из дома Меня в храм с дорогой из Радонежа в монастырь преп. Сергия Радонежского («Это – символ. Он знаменует аналогичность их служений … работа по возрождению русского народа» [7] ); «Как Сергий Радонежский, он десятилетиями направлял будущих бойцов Христова воинства» [8] ; Мень был даже косвенно назван «преподобным» («ценна перед Господом смерть преподобных Его» [9] ), у трех авторов;

5.  не случайна дата убийства («в день тезоименитства … патриарха Пимена»), дата отпевания («в день Усекновения главы») [10] ; сороковой день совпадает с памятью московских чудотворцев [11] , у шести авторов;

6.  убийство вдохновлено не только политическими, но «глубоко мистическими причинами» [12] , один автор;

7.  отличие Меня от «представителей европейского гуманистического Возрождения» [13] , один автор;

8.  сходство Меня с преп. Серафимом Саровским «веселостью» [14] , два автора;

9.  сходство Меня с польским мучеником свящ. Ежи Попелюшко [15] , но Мень выше: «Сравнивать политического деятеля отца Попелюшко с единственным на сегодня апостолом земли Российской было бы неправильно» [16] , четыре автора;

10.             сходство Меня с апостолами [17] , два автора;

11.             сходство Меня с Христом проповедью Истины [18] , один автор;

12.             сходство Меня с Христом тем, что его «предавали» ученики (в рамках «референтного» дискурса расхождения между учителем и учениками никогда не трактуются в терминах верность/предательство) [19] , один автор;

13.             сходство Меня с Христом «жертвенностью крови» [20] ; «только воскрешение, только возрождение духа может преобразить и страну, и сердца … это невозможно без новой жертвы». При этом Россия становится страной, от которой «быть может», зависят «в решающей степени» судьбы мира [21] ;

14.             сходство Меня с Христом милосердием («Мы верим, что … он вполне сознательно простил своему убийце, отказался от исполнения всех задуманных им во славу Божию и для блага душ проектов и, как распятый Христос, предал себя в руки Отца» [22] ), три автора;

15.             сходство Меня с Христом-победителем: «Распятый Христос победил мир. Обагренный кровью отец Александр вслед за Христом войдет в историю как победитель» [23] , три автора;

16.             «непонятность» того, где он «находил силы» [24] , три автора;

17.             «преображение» Меня во время совершения евхаристии [25] , один автор;

18.             единственность Меня: «Он не раз говорил, что христианство – религия будущего и нам предстоит дорасти до него … Он – дорос. Только он и дорос» [26] , один автор;

19.             в целом: «О.Александр жил во Христе и умер, как христианский святой» [27] ; «он дополнил число святых» [28] , два автора.

20.             Мень «уже в Иерусалиме Небесном, у престола Славы, где совершается та последняя литургия, которую он не успел отслужить на земле» [29] ; он «созерцает отныне улыбку своего Господа» [30] , три автора.

Для сравнения можно отметить, что церковные иерархи оказывались в данном случае более «вестернизированными», ограничиваясь лишь традиционной ссылкой на то, что Мень «лицом к Лицу созерцает Спасителя» (митр. Антоний Блум, иерарх из Западной Европы) [31] или, более осторожно, в будущем времени, иерарх советский, обращаясь к покойному: «Ты будешь иметь еще большее дерзновение» [32] . И уже вовсе демонстративно выглядит при этом речь патр. Алексий Ридигера, который ограничился тем, что Мень нуждается в молитвах своих духовных детей «о его упокоении» [33] .

«Референтный» дискурс в сборнике представлен исключительно текстами западных христиан. Кардинал Люстиже свою глубокую симпатию Меню выразил во вполне секулярной форме, без упоминания как его молитв перед престолом небесным, так и молитв прихожан о нем: «Это варварское убийство» [34] . Жорж Нива: «Отцу Александру была свойственна основательная и восхитительная радость жизни, радость окормления своей паствы». [35] А вот польский ксендз Папроцки воспроизводит все «канонические» топосы: о мученичестве, неслучайности совпадений и т.п.

Кто рисует одной золотой краской, тот нарисует золотое ничто. И добро бы еще только святого так писали, но ведь подтекст такой, что - вот, Мень делал из людей святых, значит, он святой. А вот из меня Мень даже человека не сделал - ну и что? Ни одного самого ничтожного чуда он со мной не сотворил - что ж, мне теперь его не любить? И чем дальше, тем лучше я понимаю, что он мог бы и не быть священником и миссионером, а чудом все равно был бы. И таких двуногих чудес, к счастью, намного больше, чем замечают.

Люди, так и не сумевшие отбросить инфантилизм и коллективизм, характерные для советской психологии, и в отношении к святым ограничились воспроизводением архаичной модели «подражание/почитание», при которой святой оказывается недоступен для общения. Святой вытесняется, превозносится, и почитание его – вне зависимости от того, канонизирован он формально или нет – превращается в способ освобождения от поиска своей индивидуальности, личной святости.

Статья начала 1990-х:

ПОЧИТАНИЕ СВЯТЫХ

Человека сравнили с книгой, видимо, как только появились книги. Сравнение жестокое, иногда хамское (Мопассан уподоблял женщин романам; прочел - бросил). Но верное! Некоторых женщин (да и мужчин) смело можно уподобить даже не роману, а альбому. Среди людей встречаются комиксы, детективы, солидные монографии. Но сравнение грубо: уподобляет человека куску информации - научной, эстетической или, как у Мопассана, эротической.

Конечно, человек всегда есть кусок информации, если только он не полное ничтожество. Именно это позволяет нам заочно знакомиться, побеждать время, пространство, отчасти - саму смерть. Мы «считываем информацию» - и неважно, где живет Солженицын, важно, почему он не дает интервью. Книги о. Александра Меня читают и люди, не знающие о его смерти. Достоевский бессмертен как сгусток информации; его бессмертие - в академическом собрании его сочинений.

Если умершего быстро забывают - нет проблемы, а есть неблагодарность, а добрее говоря - слабость человеческой памяти. Они естественны в скверном нашем естестве. Печально - но неизбежно забывается даже Сахаров. Память о нем говорит сегодняшнему дню мало, неся самый общий и туманный идеал честной прямоты. Иначе с о. Александром Менем. Переиздаются и активно читаются его книги, его голос звучит по телевизору и радио не как дань памяти умершему, а как содержательнейший подарок живым. Его фотографии с наслаждением воспроизводят газеты и журналы. Измученная стойкость облика Сахарова может быть символом жестокости мира вообще и КГБ в частности. А лицо о. Александра, чудом незатронутое всякими «вообще» и «частностями», становится символом мощной и чистой святости.

Врач, однако, глядя на это лицо, видит болезни и усталость. Даже такая потрясающая внешняя красота меньше его внутренней, духовной красоты. Любой человек, знавший отца Александра, может свидетельствовать, что главное в нем было - не лицо, не голос, не слова. Можно собрать все издания его книг, все фонозаписи, все прижизненные изображения - и нужно это делать, и слава Богу, что это делается. Но такое собрание будет лишь музеем в самом нехристианском значении слова, своего рода книгой с иллюстрациями, со звуковыми приложениями. Но - только книга, не человек. И, пожалуй, именно сейчас, когда прошло более года со дня его убийства, когда многое уже собрано, когда есть возможность и услышать, и увидеть о. Александра, все чаще приходит сознание: замечательно, прекрасно - но все это: не он. И чем больше видишь и слышишь, тем сильнее: насколько же это - не он.

В «информационной модели» Меня, конечно, не хватает прежде всего тепла самой жизни. Но этого тепла часто очень мало и в общении с биологически вполне активными людьми. В том же, что воспроизводит облик о. Александра, отсутствует нечто большее - его духоносная энергия, дававшая (и дающая! - скажу я) поразительную возможность общаться с ним поверх всяких текстов, исповедей, слов, одним взглядом, одним обращением в его сторону.

Многие «читают Меня», как читают Булгакова или Дюма. Но именно его случай открывает современности отличие «чтения» от «почитания». Для почитания информация, текст, фотография не обязательны, часто ненужны, иногда противоестественны. Почитание обращается непосредственно к духовной сущности, творящей информацию, и информация для почитания часто лишь барьер, поверх которого надо лететь. Так - у истоков всякого почитания, в почитании Бога. Ветхий Завет поразительно мало говорит о Боге, упорно ограничиваясь одним: Он - Свят. Новый Завет поразительно малоинформативен для историка, говорит не столько о Христе, сколько о Царстве Божием.

Нелепо верующему скорбеть, что не осталось магнитофонных записей речей Господа Иисуса Христа, не осталось Его фотографий. В первые века Церковь даже запрещала изображать Лик Христов. Современные изображения Его, подделанные под фотографический реализм, производят впечатление если не кощунства, то усердия, возмещающего слабость веры и почитания. Тщетны попытки искусствоведов «расшифровать» иконы - читать то, что предназначено для почитания.

Почитание отца Александра уже началось. Судить об этом лучше не по поведению его прихожан - они всеми силами, очень трогательно сдерживают себя (сдержанность не случайна: был печальный опыт создания секты «иоанновцев» после кончины св. Иоанна Кронштадского). И уж, конечно, судить об этом надо не по иным телепередачам, которые до неузнаваемости искажают облик Меня, а подчас просто лгут: он-де чуть ли не весь свой курс и цельную кафедру марксистской философии к Богу обратил. За таким «почитанием» - бесчувственность, невежество, а пожалуй, и «чуждый христианству политический тыл», как верно заметила церковная журналистка Р. Гальцева. Это лживое мифотворчество чуждо Церкви как и всякая ложь, и не от христиан оно исходит; впрочем, размеры его невелики.

Почитание святого вырастает через сопротивление ему. Хулил свв. Бориса и Глеба в XI в. заезжий греческий архиерей, хулил св. Моисея Новгородского архиерей-москвич в XV в. В нашем веке испытывалась на прочность святость Иоанна Кронштадского - и не столько кликушеством знавших его, сколько краткой, но значительно более дерзкой хулой в «Мастере и Маргарите», где один из персонажей был походя окрещен «Иоганном Кронштадским». О Мене один дьякон сказал в проповеди, что тот был для своих прихожан богом, так что после его смерти они стали атеистами. У католиков специально назначают «адвокатов сатаны» и платят им хорошие деньги, чтобы они оспоривали грядущую канонизацию. У нас таких «адвокатов»не сеют и не жнут, платят им почти ничего - а эффект тот же. Выясняется, только ли информации ищут люди - читается умерший или почитается. Различия существенны. Фото убитого Меня, залитого кровью, растиражированное «Московским комсомольцем» и телевидением, явно кощунственно для верующего. Но этого не ощущают те, кто выпросил это фото у следователей, кому фотография - лишь сочный кусок информации.

Ничто, может быть, не свидетельствует о святости о.Александра так, как недавно изданная брошюрка, на двадцати страничках опровергающая его десятитомные научные труды. И дело не в том, что Патриархия осудила издание этого безграмотного пасквиля (он написан неким Исайей - «игуменом» без монастыря - но издан анонимно; в перепечатках черносотенцы ставят святотатственный псевдоним «Антиминсов»). Дело в том, что спор с мучеником ведется не на уровне текста, информации. Передержки и клеветы указывают: не о научных методах ярится автор. Он выступает против чего-то, чего нет в текстах о.Александра, но что живо и по сей день, что обжигает и мучает всякое мракобесие, он обзывает его не невеждой, а антихристом.

Почитание святого закрепляется канонизацией - внесением его в церковный календарь. Механизм канонизации начинает действовать с бездействия. Преп. Сергий Радонежский был последним, кого канонизировали при жизни знавших его. Св. Иоанн Кронштадский, преп. Амвросий Оптинский, святитель Феофан Затворник, - все канонизированы, когда давно умерли современники, друзья и враги, почитатели и ненавистники. Так же, словно вороху осенних листьев, суждено истлеть всем нам, знавшим или только читавшим отца Александра, чтобы признали золото - золотом, и никто не искусился сказать, что золото - это всего лишь пожелтевший листок, чтобы по-настоящему засиял его образ - уже не фотографический, а вечный. Так пламень взмывающей в небо ракеты обугливает и раскидывает окружавшие ее на земле опоры. Так будем благодарны вере, которая дарит нам дар выше всякого знакомства, разговора, чтения - дар молитвенного общения с теми, кто близок не только нам, но и Богу.