Яков Кротов

АЛИК В СТРАНЕ ЧУДЕС

АЛИК В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Священника убили - нормально! - Почитание Меня. - Выставка ненаших достижений. - "Наследие" Меня - 2000 год: канонизация Меня. - Конформизация "меневцев": светская политика. - Конформизация: церковная политика.

Введение

Александр Мень был обаятельным и свободным человеком и священником в России, старательно истреблявшей ради общего социалистического блага и доброту, и свободу, и религиозное, да и человеческое как принцип. Он был нормальный человек в ненормальной стране - точь-в-точь Алиса в Стране чудес.

В этой стране все было, как и в других странах, только все было странно искажено азартом власти: и верующие, и неверующие, и правители, и подданные. Мень продвигался по этой стране, строя рациональные планы, оставаясь настоящим среди искусственных чувств и идей. Совсем как Алиса.

Алиса в конце концов проснулась. Карточный домик Страны чудес рассыпался. Об Александре Мене можно сказать, что он заснул вечным сном, а карточный домик Страны советских чудес устоял, хотя колода и стала потоньше.

Мень о людях, которые гибли в столь же холопских странах и столь же гнусных обстоятельствах, говорил, что они не заснули, а проснулись - проснулись к вечной жизни.

Вечная жизнь, загробная судьба человека находится за пределами истории. Иное дело - судьба имени, репутации человека. Имя Александра Меня ведет зримую жизнь, которая может описана по текстам, измерена и взвешена. Эта посмертная земная жизнь более подчиняется законам логики, чем прижизненная, она проще, и уже этим так же отличается от жизни живой как шахматная партия от коктейля из кроликов, королей и котов.

Смысл шахматной игры Зазеркалья прост: на ограниченном пространстве человеческой памяти имя Меня проходит из пешек (а при жизни он был известен мало, хотя в число "фигур" успел попасть) в королевы. Это лишь отблеск Меня, да и этот отблеск движется не сам, его ведут другие.

Мень такой человек, что и посмертные его приключения - приключения не тени, а отблеска. Конечно, они далеко не такие комические, как приключения в Стране чудес, зато и не такие трагические. Пускай шахматы - одна из самых мудрых игр, но все-таки это всего лишь игра, тут нет места ни гусеницам с травкой, ни отчаянным чаепитиям, ни улыбкам без котов. Зато из этой игры с именем становится ясно многое, что не знал о своей настоящей жизни сам Александр Мень, а самая интересная история - та, которое рассказывает о герое неизвестное для него самого.

Герой не слышит? Слышит, будем надеяться, но краем уха. Сосредоточен герой на другом. На Другом.

*

Черта, которая в Тишнере напоминает Меня: "Он откликнулся на отчаяние тех лет, когда казалось, что всё бессмысленно. Что ежедневная жизнедеятельность абсурдна, а будущего нет. ... Показать, что труд осмыслен, если он диалогичен, если он перестаёт быть борьбой ..., а становится взаимопониманием" (24). Правда, не слишком мы восприняли этот урок, но именно этого придания смысла ежедневному труду не хватало большинству диссидентов. И не хватает. Слишком много говорили диссиденты о том, что жизнь абсурдна, что "кафка стал былью". Тоталитаризму именно этого и было нужно - убедить людей, что жизнь бессмысленна, что смысл только в насилии, но не в творчестве.

Мень и культура

Мень ценился интеллигенцией как человек, который не только открыт для приходящих к нему интеллектуалов (тогда и это было редкостью), но как человек, который сам интересовался культурой и интеллектуальной жизни не утилитарно, бескорыстно, не только для "освящения", "воцерковления" культуры. Это и делало Меня вполне культурным человеком. Интересоваться культурой лишь прагматически, для личной ли карьеры или для пропаганды своей идеи, - это не культура, это манипуляция культурой. Культурность же отрицает манипуляцию духом и личностью, она противоположна руковождению и потребительству.

Книги Меня, его бытовое поведение, проявлявшееся в письмах, беседах, контактах свидетельствовали, что ему просто интересна культура, он один из участников культурного процесса, что он останется таковым, если перестанет быть священником, что он будет интересоваться культурой, даже если культурная среда перестанет интересоваться им. Мень был внутри культуры и на равных со всеми участниками культуры.

Оригинальность этой позиции выявляется при сравнении её с позицией "меневцев" ощутимо иная: они пытаются "просвещать" культуру, вычленяют из культуры то, что как-то связано с религией и пытаются это особенно культивировать. При этом, разумеется, на первое место выходит не духовное, а материальное, формальное - за близость к религии принимается повышенная частота употребления религиозных терминов. И если многие православные России 1990-х годов, в отличие от "меневцев", всё-таки не боятся политики (хотя обычно это представители реакции), то утилитарное, манипулятивное отношение к культуре и людей с высшим образованием, сосредоточившихся во многих других других приходах или не примкнувших к каким-либо организационным структурам Церкви. Это не результат злой воли, а результат той психологии превосходства и отчуждённости, о которых в упоминаемом выше интервью 1993 г. говорил о.А.Борисов.

*

Возмутившие нас слова Аверинцева об о.Александре как миссионере "дикого племени интеллигентов" плохи не только дистанцированностью от собственного племени, но и подхватыванием: "Да, да, из всех советских людей интеллигенты одичали более всего". Неверно - и глубоко неверно. Да, гуманитарии подверглись особенному разложению. Но миф о матронах, об особо порядочных рабочих - чепуха. Это их дети росли и выросли расистами, любителями безопасности на крови. К тому же, увы, Аверинцев, бросив камень в приход Меня, не нашел даже маленького камешка для прихода Кочеткова, к которому сам примкнул. Хотя, разумеется, наполнение было одно и то же абсолютно. Усилия Кочеткова "воспитать", "катехизировать", "сплотить" привели лишь к подбору особо искусных в фарисействе, и если уж нужны примеры "дикарей", использовавших христианство для культурно ("грамотно", "интеллигентно") оформленной агрессии или изоляционизма, то Воробьёв, Кочетков и слишком многие другие - прекрасные примеры, в отличие от Меня. Лучше уж наша новодеревенская безалаберность, хотя, увы, немного её осталось. Все подтянулись, дисциплинировались, научились молчать и дистанцироваться.

ДЕЛО: ОБЩЕНИЕ

Римо-католик Джованни Гуайта писал об о. Александре Мене, что в его приходе

"столичные интеллектуалы бок о бок с местными "бабушками" образовали необычную и живую христианскую общину, которая в гуще атеистического, агрессивно антирелигиозного общества на примере самой своей жизни показывала, что такое Церковь. Каждый прихожанин был членом одной из малых групп, собиравшихся раз в неделю, чтобы читать Священное писание, молиться, делиться духовным опытом, материальными благами и талантами. При помощи такой организации прихода Александру Меню удалось в разгар коммунизма воспитать целое поколение православных мирян. В лоне его общины родились произведения искусства религиозного содержания: литературные, поэтические и музыкальные" (Гуайта Дж. Религия и культура у священника-интеллектуала // Христианос. №16. 2007. С. 168).

Ни одного, кажется, верного наблюдения в этой картине нет. Не было "столичных интеллектуалов", были московские интеллигенты - т.е., в основном люди маргинальные в социальном отношении. "Столичные интеллектуалы" в те же годы собирались вокруг о. Вс.Шпиллера, позднее вокруг о. Вл.Воробьёва и др., в храме Ильи Обыденного. Не было единства с "бабушками", было рядоположение и, в значительной степени, враждебность бабушек к "москвичам". Разумеется, при этом следует отличать жительниц Новой Деревни от женщин, равных им по возрасту, но не по образовательному цензу, опыту и ценностям. Не было "агрессивно антирелигиозного общества". Атеизм носил формальный характер, и, более того, уже в 1970-е отчётливо ощущалось сближение церковной верхушки со светской номенклатурой на почве национализима, имперских амбиций, разочарования в марксизме и вестернизации вообще. Лишь меньшинство прихожан (даже "москвичей") были членами малых групп. Деятельность этих групп строилась отнюдь не по такому чёткому алгоритму, который, возможно, характерен для римо-католической ситуации. "Произведения искусства религиозного содержания" некоторыми членами прихода создавались, но они носили отчётливо маргинальный характер, фактами культурной жизни не стали, в этом отношении были ближе к явлением не столько культуры, сколько внутриконфессиональной или даже внутриприходской пропаганды, распространяемой лишь среди тех, у кого личные симпатии к авторам перевешивали эстетические соображения. Это не означает, что прихожане Меня не были талантливыми людьми, - наличие невидимого барьера между талантом и религией как темой справедливо и по отношению ко всему современному "христианскому искусству".

Перечитывал интервью Натальи Леонидовны Трауберг 2000 г. и вдруг понял, что в нём торчит, как заноза. Вот это:

Ощущение такое, что Льюис в Новой Деревне «не сработал». Видимо, это связано с тем, что состояние душ в семидесятых годах не совпадало с его нравственной направленностью. Начиналось время повального темного одиночества. Укреплялся явственный тяжкий эгоизм. А сильнее проповедника против эгоцентризма, чем Льюис, не придумаешь. И многие его просто не восприняли. О. Александру было очень тяжело с теми, кто выше всего ставил свое «я», кто пытался прежде всего утвердить себя. После восемьдесят восьмого года я от него слышала: «Хватит, я уже психотерапевтом побывал». Потому что действительно немало прихожан бывали у него как у психотерапевта - он их поддерживал, ласкал, но не требовал, чтобы они «отверглись себя».

Я теперь не очень отношусь к Льюису. Если автор, как выяснилось, не имеет внутреннего иммунитета к гламуру, то этот автор опасен. Вот о.А.Меня гламурное православие не сумело интегрировать. Слишком диссидент. Приход, написавший на своём сайте, что он продолжает дело Меня, правда, не диссидентствует - как приход, как целое, - но всё же в гламур его не принимают. Гламурное православие и Честертона не интегрировало. Он слишком умный, слишком корпоративист-социалист, то есть, ещё и слишком честный. А Льюиса - вполне.

Самоотвержение - отнюдь не главное в Евангелии. Собственно, в Евангелии нет самоотвержения. Есть следование за Христом, которое является самоотвержением. Однако, это не означает, что всякое самоотвержение есть следование за Христом. Можно самоотверженно следовать за деньгами, самоотверженно идти за пивом, самоотверженно ухаживать за детьми. Хуже того: можно самоотверженно следовать за Христом, оставаясь нытиком или, напротив, гордецом, будучи хамом или льстецом.

Отец Александр Мень не только жил в Зазеркалье, где ненормальное признано нормой. Его собственная жизнь развивалась ненормально, словно зеркально: от счастья к печали, от мудрости к разочарованию, от лёгкости к напряжённости. Внешние угрозы до такого не доводят. Трауберг заметила разочарование: многолетняя помощь утешителя не просто оказывалась результативна. Она была результативна, ещё как! Человек из озлобленного невротика превращался в нормального, уравновешенного субъекта. Часто этот субъект оказывался хищником, эгоистом.

Мень формулировал в 1960-е г. свою задачу как создание "слоя", в котором бы разворачивалась церковная жизнь. В последние годы он уже мог видеть "слой" и ужаснуться тому, как совместимы вера, дружба, творчество с бездушием, подловатостью, эгоизмом, ужаснуться всему тому, что расцвело в 2000-е годы в "православизме", когда сформировался уже довольно толстый слой "церковных людей", для которых Церковь всего лишь точка опоры. Он оказался даже хуже коммунистического "слоя", потому что среди коммунистов много было откровенных циников и карьеристов, а тут даже циники и карьеристы лгут самим себе.

Это никоим образом не означает, что психотерапия, "ношение бремён друг друга", утешение, помощь - ненужны. Ведь очень многие люди, которым о. Александр Мень помогал, стали вполне нормальными людьми, не "здоровыми эгоистами". Мень, в конце концов, был призван давать людям не столько Христа, Который приходит и к добрым, и к злым, и к больным, и к здоровым, сколько самого себя, то оригинальное, что в нём было. А это оригинальное точнее всего описывается вовсе не в церковных терминах, а в секулярных - это была "европейскость" в лучшем смысле слова. Не европейскость как лоск, как стиль, который может без труда освоить и подлец. Это была та самая европейскость, которая подлинно фундамент европейской цивилизации - европейскость как гуманизм, как совершеннолетие личности, как диалогичность.

1968 год: политика

Птичка в клетке

Итальянец-еврей Артур Леви, вспоминая о нацистском концлагере, нашёл слова и для описания святого, напоминающего о Боге Отце (а мне еще напомнил о. Александра Меня, и сочетанием доброты с силой, и хитроумностью одиссеевой без порухи чести):

"Альберто вошел в лагерь с высоко поднятой головой и до сих пор невредим и несломлен. Он раньше всех понял, что в лагере - как на войне: он не пытался искать защитников, не терял времени на бесполезные жалобы и сочувствие к другим, а с первого же дня вступил в бой. Обладая умом и чутьем, он иногда рассчитывает свои действия, иногда нет, но все равно попадает в точку. ... Борясь за выживание, он ухитряется оставаться со всеми в дружеских отношениях, знает, кого следует подкупить, кого разжалобить, от кого держаться подальше, кому продемонстрировать силу. Но при этом (за что я и сегодня вспоминаю его с любовью, как очень близкого и дорогого мне человека) он не испортился. Альберто был и остается для меня примером редкого сочетания силы и доброты; против таких людей оружие зла бессильно" (Человек ли это? М., 2001. С. 68-69).

Последнюю фразу нужно, конечно, понимать в высшем смысле, увы. Убить и такого зэка - дело простое, и убивали. И Христа распяли. Но вот это сочетание доброты и силы (добавим: при высшем бессилии, в контексте бессилия) есть именно то, что должно составлять суть отцовства, что так редко встречается в любую эпоху, но что наследниками советской революции выкорчевывается особенно тщательно.

Главное, что так привлекает в облике отца Александра Меня, и чего так недостает многим его друзьям и врагам – это веселое смирение. Может, надо еще добавить нежелание врать в угоду сильным (вранье в угоду слабым тоже грех, но скорее комический).

CВОБОДА И ЗАВИСИМОСТЬ

Мень отличался готовностью в контактах с прихожанами идти дальше привычного для православной среды общения, практикуя отношения дружеские и глубокие. В этом Мень нарушал не "западную" традицию, которая рекомендует священнику воздерживаться от таких отношений по тем же соображениям, по которым ограничивает общение психотерапевта со своими пациентами. Он нарушал современную ему традицию, характерную для патриархийного духовенства, которое из-за многолетнего давления на Церковь политической полиции как огня остерегалось внебогослужебных контактов с прихожанами, сознательно суживая круг общения немногими "надёжными людьми". Эта сугубо советская особенность наложилась на традиционный клерикализм, рассматривавший (и рассматривающий) мирянина не как друга, а как подчинённого.

Воспоминания Домбровской дают несколько ценных штрихов к портрету Меня. Очень реалистично описано своеобразие его мимики:

«Отец же сидел свободно, перекинув одну руку за спинку стула, а другой пощипывал усы. И на лице его было то необычайно воодушевляющее выражение, когда он смотрит на тебя, как на младенца, и всем - даже лужей под ним - в этом младенце восхищается и как-то по-особенному радуется. Брови его были высоко вскинуты, а глаза, смеясь, не просто искрились и излучали что-то, а буквально плавились от любви...» (Домбровская, 2004. с. 69)

В тексте часто повторяется применительно к Меню слово "лукавый" - лукавая улыбка, лукавый прищур глаз. Это слово, действительно, подходило к Меню, несмотря даже на то, что имело и имеет две негативных ассоциации: "злобно обманчивый" в православной лексике и "типично ленинский" в лексике большевистской. В мимике о. Александра "лукавство" - проявление мощного игрового начала, лукавство истинное, а не сатанинско-ленинское. Этот "лук" напоминает о Лукоморье, излучине, удобной для пловцов и кораблей, о натянутом луке (с которым Мень сравнил однажды жизнь).

*

Героиня возмущается – в лицо духовнику – что он её «дергает» и получает в ответ: «Потому что если вас не одергивать, вы входите в штопор...» (Домбровская, 2004. 37).

"Одёргиванье" - своего рода спорадическое юродство - было нацелено против «рабства религиозной специфики», против того, чтобы цель (Бога) подменять средством (священником). Юмором, суровостью, "дерганьем" Мень пытался предотвратить установление зависимости, хотя, если верить Домбровской, невысоко оценивал свои шансы и говори:

«Когда я замечал, что тот, или иной, или иная держатся за мой рукав, а что там, впереди, не видят уже, да и не нужно им это... Я предупреждал, конечно, что вот хорошо бы то-то и то. Но меня не слышали, и тогда приходилось ставить ультиматум - «или-или»... Должен признаться, что мне это было трудно. Но что делать, это жизнь, это жизнь. Некоторые уходили сразу, да, другие клятвенно обещали, что... «отцепятся». Но я-то знал уже, что будет...» (Домбровская, 2004, 37).

То, что с психологической точки зрения является зависимостью, с точки зрения аскетической является нетрезвостью. Мень постоянно повторял на встречах: «все должно быть прозрачно» - т.е., решение надо принимать, трезво оценивая обстановку (Домбровская, 2004). Когда же на первое место выходит не созидание отношений с другими людьми, а зацикленность на этих отношениях, мир мутнеет.

Одним из главным симптомов зависимости является уход от общения в фантазии. Реальное общение с духовником подменяется желанием "интуитивного", бессловесного понимания. Духовник просил обставить комнату, героиня не выполняет этого, так как ценит аристократическую пустоту. Духовник демонстрирует недовольство. Героиня констатирует: «Я надеялась и ждала, что отец сразу, без слов и объяснений подробностей, все поймет» (Домбровская, 2004, 28).

Интуитивное же понимание даётся не так легко и уж отнюдь не так часто, как хотелось бы. Стремление к нему в отношениях с духовным руководителем есть перенос на сферу духовного руководства стереотипов, приемлемых разве что в отношениях между влюблёнными, и то в небольших дозах. Большинство браков распадается из-за нежелания от интуитивного "взаимопонимания" (в основном кажущегося) перейти к общению. Домбровская сообщает читателю, что постигла нечто очень важное, слушая лекцию Меня, уловила её смысл, недоступный остальным слушателям, или проникла в глубинный смысл какого-то взгляда Меня. Она не догадывается, что могла ошибаться и фантазировать.

Домбровская в основном сосредоточена на своем обретении Меня и возможности "изгнания". Она тщательно фиксирует: Мень отказывает в благословении некоей женщине; мужчина, плохо скрывая огорчение, сообщает, что больше приезжать не будет. Она считает, что Мень устраивал "смотрины" для потенциальных членов прихода (без сомнения, надуманная интерпретация). Впрочем, Домбровская описывает, как однажды Мень прямо предложил ей "расстаться" - именно потому, что она стала критиковать других прихожан, как если бы заведывала в приходе кадрами.

Борьба с зависимостью есть и борьба с псевдодуховностью, когда эмоциональная сухость воспринимается как поражение. "Если мы все будем делать по вдохновению, не будет подвига", - сердится Мень, когда Домбровская отказывается вести занятия с детьми (Домбровская, 2004, 90).

Зависимость от духовного руководителя - явление, в миниатюре воспроизводящее "лоялистское" сознание, свойственное коллективистской психологии. На первое место выходит внешнее подтверждение включённости, внешнее определение места в социуме. Принципиальное значение получает существование анафемы и анафематствованных - своё существование подтверждается не-существованием, анти-существованием других ("адом").

Естественно, что для части прихожан Меня позднее зависимость от духовного наставника перешла в зависимость от официального церковного руководства. Общение стало строиться строго в зависимости от того, кто проявлял активную "лояльность" к администрации.

НАБРОСКИ:

Юликов вспоминает, как о.А. поправил его: до Семхоза не 45 минут, а 40. Вот - как ценил каждую минуту. Деловой. А сегодня как раз Файнберг вспомнил, как о.А. упрашивал его и они заходили в книжную лавку писателей на Кузнецком, подымались на второй этаж - распределитель для совписов (Файнберг член СП) - эта та самая Лавка, которую организовал Бердяев в разруху, Бердяев там стал стоял за прилавком. Файнберг, как обладатель льготы, стоял у прилавка, о.А. дышал ему в шею и требовал побольше фантастики и детективов - для чтения в дороге до Семхоза.