Большевики, в отличие от других революционных групп, на первое
место в своей организационной деятельности поставили безусловную
верность лидеру группы. Этот "сектантский" принцип означал
готовность лгать и предать всех и вся ради такой верности. Принятие
в группу и успех в ней зависели от этих свойств. Предавать требовалось
и самого себя, и ближних, и социальные нормы в целом. Уже при Ленине
одним из приемов такого "самоопускания" человека стало
согласие на употребление ненормативной лексики.
Пытки и расправы с инакомыслящими всегда включали в себя предложение предать
идеалы. В идеале, вся страна должна была состоять из предателей. Конечно, отнюдь
не все предатели могли сделать карьеру, большинство прозябали в самом низу, но
всё-таки прозябали, а не расставались с жизнью. Опыт такого понуждения к предательству
блестяще запечатлён в романах Артура Кестлера "Слепящая тьма" и Оруэлла
"1984".
Предательство заменяло процедуры легитимации, которые составляют основу всякого
социума. "Общество предательства" было бы обречено на быстрое крушение,
если бы оно было эндогенным, но Россия, как и большинство стран после индустриальной
революции - общество экзогенное, которому сложная игра международной политики
и экономики дало возможность существовать дольше, чем позволяют внутренние духовные
резервы.
Символами предательства стали имена неудачников: Николай Бухарин, Дмитрий Дудко
предали свои идеалы (один - коммунистический, другой - антикоммунистические),
но предали напрасно. Бухарин был расстрелян. Дудко сохранил жизнь, но не был принят
в ту часть христианской элиты, которая при большевиках стала одним из фракталов
правящего режима. Правда, предательство, видимо, дало возможность (или не помешало)
его сыну сделать ту (небольшую) карьеру в советизированной церковной иерархии,
о которой юноша мечтал.
Предатели, добившиеся успеха, получают внешние знаки социального признания
- это и есть успех. Однако у социума есть, как бы разрушен он ни был, и подспудный
уровень признания, и вот на этом уровне предатели отправляются в ад забвения.
Им кланяются, им аплодируют, перед ними заискивают, но не более того. Это позволяет
обществу сохранить самоуважение. Правда, это позволяет предательству и дальше
разъедать общество.
Предательство как шантаж: Гельман
Предательство в пост-советской России сохраняло свои традиционные формы. Уничтожение
Чечни включало в себя поощрение предательства, типичное для любого имперского
режима. Но были и оригинальные пути предательства, связанные с глубинной природой
самой пост-советской России, стоявшей на попытке спрятать свою советскую сущность
под коктейлем из несовместимых идеологических, политических и экономических практик.
В советской системе предатель знал, на что он может рассчитывать. В крипто-советской
появилась непредсказуемость. Марат Гельман жаловался в ноябре 2004 года, что не
может "встроиться в эту систему".
В 1997 году Гельман "встроился" в систему московского тоталитаризма,
которую создал Юрий Лужков и которая стала прототипом путинского режима: тогда
он призвал интеллигенцию выступить против установки безобразного памятника Петру
I, интеллигенция с энтузиазмом откликнулся, когда же компания набрала такой размах,
что появилась реальная угроза неисполнения воли Лужкова, Гельман сторговался с
мэром и оборвал компанию, предав доверившихся ему людей. Тогда он заявил, что
москвичи-де не созрели для цивилизованного решения подобных вопросов (Нехорошев
Г. Зампред по провокациям. // Деловая хроника. - 2002 г. - №24).
Гельман еще неоднократно предавал различных политиков. Он даже сформулировал
лозунг предателя:
"Человек, долгое время находящийся в одной социальной роли, часто не
понимает, что хорошо и что плохо в нем самом. Объяснить ему это невозможно. Так
как чаще всего это люди преуспевающие и уверенные в том, что успех - это и есть
результат «верности» выбранной стратегии, в том числе и в публичной жизни. На
самом деле эта уверенность враг. Враг потому, что один и тот же образ хорош для
достижения определенных высот и губителен для человека, уже осваивающего высоты,
«Смена матрицы» - технология, помогающая осмысленно менять жизненную стратегию"
(цит. по: Нехорошев, 2002).
Правда, классическая формула самооправдания, выработанная большевиками, намного
короче и выразительнее: "Только дураки не меняются".
Гельман успешно выполнял многие пропагандистские заказы элиты, прибегая к методам,
до которых не додумывались его предшественники, сохранявшие некоторые нравственные
принципы. Он сделал предательство повседневным инструментом. Традиционный пропагандист
критиковал коммунистов, если ему это приказывали. Гельман, получив приказ дискредитировать
коммунистов, стал рассылать от их имени приглашения на пресс-конференции - а пресс-конференции
не происходили, вызывая озлобления журналистов против коммунистов. Была организована
рассылка писем с антисемитской бранью в адрес интеллектуалов, чтобы побудить их
голосовать за Ельцина - лишь бы не пришли к власти (несуществующие) антисемиты.
Так предавалось доверие к тексту, основа социальной ткани.
В 2004 г. Гельман обвинил путинский режим в том, что она нарушает традиционные
правила игры, не принимая предателей в элиту. Это была очевидная ложь: и в советской
системе само по себе предательство ничего не гарантировало. Традиционный для большевиков
антисемитизм уже был изрядным препятствием для Гельмана, который отнюдь не стер
с себя еврейства, как это сумел сделать путинский премьер Михаил Фрадков. И вот
Гельман в бесплатно раздающемся пропагандистской бюллетене московской мэрии призвал
бороться с путинской системой как с тоталитарной, проектируя некую будущую "Россию-2"
(Гельман В. Опять 2. // Большой город. - 12 ноября 2004 г. - С. 17).
Очевидно, что он вряд ли рассчитывал, что за ним пойдут, как в 1997-м году
- да он и ограничился одним интервью, а не стал организовывать компании. Предательство
в данном случае бессильно и прибегает к главному (к счастью, обычно безрезультатному)
средству слабости: шантажу. Но шантажировать путинский режим так же смешно, как
рассчитывать, что предателю могут поверить второй раз. Тем более, что встаёт вопрос:
а не очередная ли ложь - утверждение Гельмана, что ему не дают войти в путинский
клан? Ведь Гельман - заместитель генерального директора первого канала телевидения,
самого официозного из всех.
Преданные предатели
Непредсказуемо в советской системе, как будет оплачено предательство, и даже
предсказуемо, что будет оплачено плохо. Есть потолок, выше которого предателю
не подняться, что и создаёт у Гельмана и подобных ему определённый комплекс неполноценности
и желание обелить себя в глазах тех, кого они предают. В июне 2004 года разгорелся
скандал с телеведущим Парфеновым, одним из тех, кто предал журналистскую солидарность,
когда Путин отбирал четвертый телеканал у частного владельца и передавал государственной
газовой монополии.
Тележурналист характерного для современной крипто-совковой журналистики типа:
правду сказать не умеет или боится, компенсирует это броской и, как правило, всегда
неточной фразой. Особенно это было заметно в его цикле передач по истории 1970-х
годов, где эта приблизительность, неточность оборачивались враньем хуже брежневского.
Ложная объективность: одинаковое количество слов и на рассказ о высылке Сахарова,
и на рассказ о премьере оперетты. Что подобная стильность восковой куклы многим
кажется искусством - печальное напоминание о том, что страна превращается в Кин-дза-дза,
где вершина искусства: "Гыы...".
Парфенов не выдержал взятой на себя роли бесстрастного, отстранёненного денди.
Но журналист не выдержал стиля бесстрастного денди, едва его самого коснулся жареный
петух, и стал совершенно по-советски во всех СМИ жаловаться на начальство. На
что другой журналист резонно заметил: не надо было выполнять волю начальства и
цензурировать свою передачу, - надо было увольняться. А если выполнил - не имеешь
права публично на эту волю жаловаться. Есть законы нравственности и хорошего тона,
им нужно следовать.
Предательство как круговая порука: Гордон
Предатель сохраняет потребность в самоуважении; возможно, она у него даже выше,
чем у того, кто не сдался. Возможно, именно поэтому поощрение предательство столь
распространено в советской психологии. Это не очень нужно для дела, но это нужно
для души. Любопытным примером может служить казус Александра Гордона. Он уехал
в США в 1989 году, добиться там успеха не смог и вскоре стал делать телеперадачу,
резко критикующую США, для русского телевидения. Вернулся в Россию, здесь сделал
богатую карьеру на телевидении после того, как власти демонстративно разогнали
относительно либеральную группу сотрудников четвертого телеканала.
Антиамериканизм Гордона не является простым соучастием в советской пропаганде,
как у других русских интеллектуалов. Ведь те, другие, в США не жили, а он жил
- что и придает его лжи видимость правды. Вот характерные для Гордона высказывания:
"Первое, что Америку еще от нас отличает, – это внушенный панический
страх завтрашнего дня. Внушенный многими обстоятельствами. Например, жизнью в
кредит. Абсолютным отсутствием того, что мы называем простыми человеческими отношениями.
И постоянной гонкой за лидером. ... В Америке я понял, что большего рабства, чем
желание во что бы то ни стало быть свободным, еще никто не придумал. И потом,
жизнь у нас одна, и жить надо в тех местах, где хоть кому-то можно верить. ...
Суд присяжных – это люди, воспитанные в массовой культуре. Со всеми штампами массового
сознания. Сентиментальный человек, рыдающий над фильмом «Слоны – друзья мои»,
– вот их судья. Встает резонный вопрос: можно ли на него полагаться? И вообще,
как говорил один мой большой друг из Пенсильванского университета, разница между
человеком, живущим в тоталитарном обществе, и человеком, живущим в демократическом
обществе, находится между ушей. Человек, живущий в демократическом обществе, думает,
что он свободен. Все." (Гордон А. Нашей свободе слова грош цена. // Новые
известия. - 26 марта 2004 г.).
Как и Гельман, Гордон в основном прибегает к лжи через подмену. Например, чтобы
доказать низкий уровень культура в США, он показал в своей телепрограмме отрывки
из действительно очень скверного американского фильма про СССР, подменив этим
единичным образцом реальный анализ и того, какова американская культура и, что
еще важнее, какова противостоявшая ей советская "культура" (См.: Панов
А. Держаться огурцов. // Еженедельный журнал. - 3 сентября 2002 г. - №34. В этой
же заметке автор приводит пример другого, менее громкого предательства: Екатерина
Деготь, в начале перестройки составившая себе имя на рассказе о том, как советская
власть уничтожала независимых художников, теперь хвалит советскую власть за то,
что она якобы поощряла творчество).
Гордон так же постоянно забочен апологией предательства. Он пытается свести
предательство к цинизму (в реальности далеко не все циники - предатели). Он попытался
организовать растление предательством. В 2003 году Гордон вел на телевидении ночное
ток-шоу, посвященное науке. Гонорара участникам ток-шоу не платили, хотя деньги
были.
Вместо этого, участникам передачи, когда они приезжали на телевидение глубокой
ночью, когда общественный транспорт не работал, предлагали подписать договор об
участии в конкурсе: некий банк предлагал миллион долларов в качестве приза лучшему
интеллектуалу, а определять лучшего должна была независимая комиссия академиков.
Гордон не случайно позаботился, чтобы участник не узнавал об этом предложении
заранее, не имел возможности его обдумать, а был поставлен в неловкую ситуацию:
отказаться подписать - значит, "подвести" Гордона, "сорвать запись"
телепередачи, подвести другого участника, в общем - оказаться скандалистом. Это
излюбленный прием большевиков: представить норму - скандалом, а скандал - нормой.
Видимо, большинство участников были достаточно циничны и понимали, что конкурс
- лишь фикция, что деньги будут просто поделены поровну между всеми. В этом и
заключалось предательство: интеллектуал предавал то, на чем стоит интеллект -
язык как обозначение реальности, интеллектуал принимал отношение к языку и слову
как к ничего не стоющей условности. Норма - получение за работу гонорара либо
бесплатное участие - подменялась ненормальностью конкурса, при которой сравнению
подлежали люди абсолютно разных научных направлений, да и конкурс был очевидно
фиктивный.
Из двухсот участников этой провокации четверо отказались от денег. Остальные
заранее договорились, переписываясь по электронной почте, что, кому бы ни присудило
жюри приз, он будет поделен поровну - и "победители" выполнили договоренность,
не предав хотя бы такого "доверия".
|
