Яков Кротов

БОГОЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ: ИСТОРИЯ

ЧАСТНОЕ ВРЕМЯ

Печатное слово и интернет

Книгопечатание углубило разрыв: отныне рукописная страница всегда была менее авторитетна, чем печатная. Hа рукопись гения взирали с благоговением, но никто не издавал "Войну и мир" как фотокопию с рукописи, и не потому, что это было бы дорого или трудно прочитать, а потому, что даже рукопись гения слишком "приземленна", лишена "священного дидактизма". Изобретение телевидения, а затем компьютерной связи продолжило закрепление этой двойственности. Hо здесь-то и началось восстание масс против гипноза печатного текста.

"Печатный текст" - понимая под этим и собственно типографскую книгу, и переписанную парадным письмом рукопись - имел право восприниматься как более солидный, содержащий заведомо более важную и авторитетную информацию. Изготовление рукописи, написанной уставом, а не скорописью, требовало большего времени, большей затраты сил и средств. Готовность переписчика, типографа, издателя пойти на такие затраты свидетельствовала о его согласии с автором, о том, что автор получил какое-то одобрение других людей (и чем дороже издание, тем больше одобрение). Создание печатной книги или "уставной" рукописи означало, что автор текста выдержал определенное испытание, проверку - временем, научной дискуссией, культурной или церковной иерархией.

Hо к экранному тексту или к тексту, распечатанному на лазерном принтере, это ведь не относится. Hапротив: на создание электронного текста и его версий идет меньше сил и труда. Автор электронного текста не проходит того испытания критикой и обсуждением, испытания спросом, которое проходит самый завалящий газетчик - а по форме его текста кажется, что прошел. Этим виртуальная письменность отличается от самиздата, где внешность тоже была обманчива, но с точностью "до наоборот" - там глубокий текст выглядел как мелкий, авторитетный - как бытовой, устав вынужден был скрываться в скорописи. Конечно, среди самиздата было и много мелкоты. Интернет словно вывернул самиздат: он сделал внушительным и солидным все, уравнял всякий текст, вознеся к вершинам техники, как самиздат уравнивал всякий текст, опуская его на примитивнейший технический уровень.

В итоге, наше время - я называю его Частным Временем (в противовес всей предшествующей истории человечества, Коллективному Времени) - скептически относится к форме текста. Литератор Михаил Эпштейн написал об Интернете: "Средства перерастают сообщение. Мощность передачи превосходит ее содержание". Ольга Кабанова, согласившись с этим утверждением, добавила от себя такое определение творчества людей, которые процветают в сетях: "Снобистский тон, ложное ощущение интеллектуального избранничества и какая-то надутая важность ... неряшливое философствование... Тексты и высказывания сетевых знаменитостей на печатных страницах кажутся нестерпимо претенциозными и по большей части откровенно глупыми. Возможно, экран компьютера волшебно их преображает"1.

Форма оторвалась от содержания. Дело не только в Интернете, а вообще в техническом прогрессе и его итоге - обществе потребления, обществе богатом более, чем любое из предыдущих человеческих сообществ, в котором и свобода поведения личности, соответственно, бесконечно больше. Можно роскошным миллионным тиражом издать глупость. Частное Времян не запрещает это делать. Hе запрещает оно людям присваивать себе любые титулы, уничтожена существовавшая в любых других обществах система социального контроля за тем, что индивид пишет на своей визитной карточке, в своей анкете (Россия тут немного отстает от цивилизации, к которой относится, но не очень намного). Всякий, кто умеет сложить два и два, даже если он получает в итоге "пять", считает себя математиком, и нет права запретить ему так считать. Всякий, кто сказал о Боге слово, считает себя богословом.

Это может показаться нигилизмом, несерьезным отношением к именам и словам, к культуре, но это обманчивое впечатление. Да, любой графоман, человек сумасшедший, невежда теперь может издавать свои сочинения огромными тиражами, и они даже найдут спрос у людей ему подобных. В Ассирийской империи было строже с литературой, там любовные романы хождения не имели, только летописи с описанием царских завоеваний. Жемчужное зерно теряется, причем не в навозной куче, это было бы полбеды, а в куче искусственных жемчужин. Причем,  фальшивки чрезвычайно агрессивны, они требуют признания, признания себя нормой, они скандалят так, что кажется, будто действительно они - норма. Они требуют отмены всяких чинов и званий или, еще лучше, присвоения каждому всех угодных ему чинов и званий. Неизбежную для всякого общества систему фильтрации, экзамена они считают заговором против свободы мысли (что иногда, увы, близко к истине), в том числе, против своей мысли (а вот это обычно от истины далеко). Их агрессия при каждом удобном случае рвется и дальше, рвется взять систему фильтров под контроль, и не всегда безуспешно. Вот здесь-то и выясняется, как хорошо, что в Частное Время человек максимально свободен от социального надзора - теперь не так уж важно, в чьих руках находится этот надзор, мудреца или глупца, дилетанта или профессионала, тем более, что одно имеет обыкновение перетекать в другое и обратно.

Собственно, именно поэтому свобода и дошла до такого максимума. Ведь изначально разделение письменности на низкую и высокую отражало лишь стремление человечества разделить интеллектуальные плоды своей деятельности на спелые и незрелые, вкусные и гнилые, полезные и вредные. Тысячелетиями текст, изображенный особенно красивым шрифтом, содержал в себе - точнее, преподалагалось, что содержал - слова профессиональные и качественные. Но именно в эти тысячелетия благодаря профессионалам - не только интеллектуалам, конечно, но и благодаря профессионалам-политикам, профессионалам-военным -- человечество познало величайшие несчастья, величайшие трагедии, войны вплоть до мировых, костры от книжных до атомных.

Конечно, всегда остается альтернативная история: а что было бы, если бы не было социальных фильтров, экзаменов, испытания милостью правителя или рынка? Может, тогда человечество, доверяясь непроверенным идеям и проповедям, давно бы себя погубило окончательно. Что ж, теперь мы вступаем именно в такую эпоху, и пока Частное время не более, а менее кровава.

В Интернете и столкнулись две противоположные тенденции. С одной стороны, агрессивность (которая оглупляет даже самых умных людей) лезет к власти, облекаясь во все более торжественные одежды, подбирая себе все более красивые шрифты и оформление. С другой стороны, власть пытается прикинуть ласковой овечкой, изображает себе "домашние страницы", устраивает видимость непринужденного и прямого общения с подданными. В этой неразберихе халтура и качество, дилетантизм и профессионализм, ум и глупость уже не расслоены, а перемешаны. Теперь уже бессмысленно щеголять как маргинальностью, неопубликованностью, так и премиями и признаниями. Частное Время, которое кажется таким беззаботным и расслабленным, на самом деле требует от каждого человека огромного напряжения сил: любой текст, любой социальный институт, любой факт он должен оценивать заново, не полагаясь на экспертов, не полагаясь на вчерашний опыт, потому что из одного и того же источника ныне может течь и сладкая, и добрая вода.

Можно прочесть небольшую иллюстрацию к этому из истории российской журналистики 1998 г.

Кажется, что "цифровая революция" принесла новый темп жизни, новый стиль мышления - "клиповый", молниеносно воспринимающий информацию, предпочитающий информацию образную. Это неверно: подобный стиль мышления естественен для человека и потенциально был всегда, только был зажат социальными обстоятельствами. Однако, где человек мыслил, он мыслил именно так. Ведь и глаз только по видимости двигается последовательно, озирая мир там, где приказывает владелец, исследования же показывают, что движение глаза состоит из множество хаотических колебаний. Библия написано "клипами". Талмуд, сказания о хасидах, - словно архив колоссальной интернет-дискуссии.

Люди, для которых главное власть, рассматривают интернет как разновидность войны или бизнеса. Были армии солдат - стали армии интеллектуалов. Однако, есть принципиальная разница между солдатами на службе Барбароссы и интеллектуалами на службе корпорации. Действия солдата разрушительны, негативны и потому предсказуемы. Чем совершеннее солдат как солдат, тем он предсказуемее. Учёный же, чем умнее и даровитее, чем профессиональнее (и чем более высоко оплачиваем), тем менее предсказуем. Автомат Калашникова хорош, потому что посылает пули точно в цель. Эйнштейн хорош, потому что его мысль не признаёт извне поставленной цели. Поэтому попытки использовать интеллектуалов для господства обречены - манипулятор всегда будет невольно отбирать не лучших интеллектуалов, а наиболее управляемых, то есть худших.

Интернет возник в недрах военных разработок, после чего перешёл к предпринимателям. Для них интернет - это конкуренция между поставщиками информации, это "слишком много" информации, и надо помочь потенциальному покупателю сориентироваться.

Интернет для потребителя перенасыщен информацией, а для творца интернет крайне скуден. Потребитель руководствуется логикой выбора из уже имеющегося, творец руководствуется логикой создания нового, следовательно, несуществующего. Один и тот же человек в качестве туриста теряется перед разнообразием интернет-ресурсов, а в качестве историка в ужасе от того, как мало в интернете нужного или как трудно это нужное получить, трудно прежде всего в смысле дороговизны. Это потребителя завлекают в интернет, а исследователю прежде всего ставят препоны: доступ к качественным ресурсам по любой науке ограничен, чтобы отсечь дилетантов, мешающих работе. Между тем, для общества не так важно помочь коммерсантам привлекать покупателей, как важно сделать самую качественную научную информацию доступной для всех. С дилетантизмом нужно бороться другими способами. Нельзя отсеять дилетанта, не отсеяв тот импульс, который движет любым учёным. Последовательный отсев "чужаков" приводит к загниванию, к господству посредственностей - особенно это касается гуманитарных дисциплин, где нет коммерческих критериев успеха.

ИНТЕРНЕТ КАК МАСКА

Говорить о любви к интернету ещё глупее, чем говорить о любви к родине или о любви к туалетной бумаге, шариковым авторучкам или очкам.

Интернет более всего похож на очки. Русский интернет похож на очки, брошенные то ли в муравейник, то ли в клетку с мартышками. Несвободные люди лишь малую часть интернета могут использовать по прямому назначению, но в целом они - помимо своей воли - лишь ползают взад и вперёд, словно муравьи, по очкам, которые слишком велики для них, да и мир показывают не в муравьином диапазоне.

Интернет даёт иногда интересный опыт. Например, все другие средства коммуникации уже достаточно существуют и обзавелись механизмами защиты от агрессии (хамства, анонимности). Интернет молод, тут анонимность и псевдонимы пока распространены широко. Любопытно: даже ложное имя ("ник") всё-таки, действительно, отчасти имя. На анонимные хамские письма нетрудно ответить шуткой. А тут поместили двое жжистов хамские постинги - каждый под своим жж-ным идентификатором, - и я почувствовал - нет, не могу пошутить. Всё-таки они постоянно пишут под этими идентификаторами, это уже часть их существа. Аноним не может обидеться так, как человек под маской, физически не может. Наверное, он обижается, но как-то иначе, бесплотно, а для человека это ничто. Если ударить по щеке человека в маске, больно будет маске, но всё-таки и её носителю. Особенно, если человек в маске агрессивен - видимо, он в маске не случайно, он сросся с нею, она стала частью его.