Яков Кротов

БОГОЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ

НЕБО ПОД ЗЕМЛЕЙ

ЦЕРКОВНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ ТОТАЛИТАРИЗМУ

К оглавлению

1930-Е ГОДЫ: МОСКОВСКАЯ ПАТРИАРХИЯ ПРОТИВ КАТАКОМБ

Подростка Нечаева в храм о. Сергия Мечёва не водили - "непоминающие" (Нечаев, 2004, 48). Помолиться с открытым, ещё не посаженным "раскольником" - нельзя. Страшно при этом не непослушание как таковое, а его публичность, объединение в непослушании. "Праздник непослушания" - всегда выход из подполья, общинность свободы. А секретно и самые "лояльные" люди могли делать что угодно - вопреки Орвеллу, ГПУ под одеяло к мальчикам и девочкам не залезало, разрешать им баловаться чем угодно, лишь бы не напоказ.

Тоталитаризм был очень бихевиористской властью, он стремился контролировать не внутреннее, а внешнее (хотя это последнее - до тонкости, то выражения глаз). Нечаев вспоминал, что во время войны был в эвакуации в Тамбове (мальчиком), и что в городе не было ни одной церкви. "Мы никуда не ходили. Митрофан Федорович служил потихоньку дома" (Нечаев, 2004, 18). "Митрофан Федорович" - муж тётки Нечаева, священник Умнов.

Расплатой за "дозволенность" становилось омертвение. Нечаев вспоминал, что Игнатьев однажды, беседуя с патриархом Алексием Симанским, воскликнул: «Ну, помните, Ваше Святейшество, это было еще тогда... — ну, когда мы с вами живы были!» (Нечаев, 2004, 99).

УШЕДШИЕ ИЗ КАТАКОМБ

Первая "селекция" Церкви, организованная большевиками через поощрение "обновленчества", была с пропагандистской точки зрения проведена неквалифицированно: слово "обновленец" стало на многие десятилетия синонимом слова "стукач". Чекисты не скрывали, что производят аресты тех, кто спротивляется переходу к обновленцам. Обновленцы даже афишировали это, чтобы сломать волю "тихоновцев" к сопротивлению.

Историографы официозной Церкви охотно критиковали обновленцев за безнравственность, представляя дело так, что сотрудничество митр. Сергия Страгородского с властями не содержало в себе аналогичного доносительского элемента. Однако, появившиеся после 1990 г. материалы чекистских архивов рисуют иную картину.

Например, в начале 1937 года ГПУ арестовало во Владимирской и Тверской областях более 20 человек "катакомбников", лидером которых был находившийся в ссылке еп. Феодор Поздеевский. Самого Поздеевского (вместе с его двоюродной сестрой и иеромонахом Ананией) арестовали вновь и привезли на следствие во Владимир. Большинство арестованных были расстреляны осенью 1937 года.

Любопытно, однако, что такая судьба постигла не всех. О том, как сложилась судьба Серафима Голубцова, арестованного по этому делу, сообщает историограф рода: во время пребывания Голубцова в тюрьме о. Вениамин Воронцов «навестил Серафима и убедил его перейти в «Сергианскую» Церковь» – так что «Серафима выпустили на свободу после двух-трёх месяцев заключения» (Голубцов, 1999, с. 150). После этого Серафим Голубцов устроился в Иваново работать чертёжником, потом поступил на заочное отделение архитектурного института.

По тогдашним временам невероятно, чтобы священника пропустили к подследственному, вдвойне невероятно, чтобы обвиняемого выпустили, а уж чтобы церковника, уже побывавшего в ссылке, взяли на «интеллигентную» работу и приняли на учебу в институт – невероятно втройне.

Очевидно, что о. Вениамин Воронцов (с 1943 г.еп. Серафим, впоследствии Пражский митрополит) выполнял в данном случае задание чекистов, и что Серафим Голубцов был завербован ГПУ и только поэтому освобождён. Много позднее, в конце 1960-х гг. о. Александр Мень, духовный сын о. Николая Голубцова (старшего брата Серафима), так характеризовал о. Серафима: "Это был, как говорят на советском языке, "матёрый провокатор", человек, посадивший массу людей" (Мень. Воспоминания). Голубцов в ответ обвинил Меня в том, что тот якобы хранит в алтаре антисоветскую литературу и кладёт портфель на престол. Обвинение тем более неопровержимое, что - непроверяемое.

Сам Воронцов в 1929 г. был арестован одновременно с катакомбниками Данилова монастыря, на свободу вышел после Голубцова. После "обращения" своего и Голубцова в "сергианство", Воронцов получил приход в Иваново. Он оставил служение сам, перешёл в какое-то светское учреждение, не был затронут репрессиями (как и Серафим Голубцов), а в 1943 году, ещё до встречи Сталина с митр. Сергием, был внезапно сделан епископом, сперва в Ростове-на-Дону, а затем в Чехословакии. Работа за рубежом в те годы, естественно, проходила уже под прямым надзором органов.

КАТАКОМБЫ И ОФИЦИОЗ: ОТТЕНКИ ОТНОШЕНИЙ

Репрессивный режим - и светская его часть, и церковная номенклатура - противопоставлял «катакомбность» и «лояльное» православие. Однако, различие это не было столь абсолютным, как хотелось бы режиму.

Были «катакомбники», считавшие всех «сергиан» не только раскольниками, но и еретиками. Были члены Московской Патриархии (особенно среди высшего руководства), которые с ненавистью и презрением обличали «катакомбников» как врагов Церкви, разрушающих ее единство.

Их представления о единстве носили прежде всего бюрократический характер: они обвиняли катакомбников в «раскольничестве» тот в точь как сталинисты обвиняли своих соратников по партии, когда хотели их расстрелять,  в  «левом» или «правом» уклонизме. Единство было превращено из добродетели общения в разнообразии в способ расправы с нежелающими подчиняться. При этом, как и в начале 1920-х годов, государственные органы целенаправлено репрессировали тех, кто казался лидерам Патриархии «конкурентом» самим фактом своего существования.

Тем не менее, в самой Московской Патриархии были иерархи и священники, относившиеся к катакомбникам с симпатией. Если эти симпатии не выражались слишком явно, руководство Патриархии предпочитало смотреть на них сквозь пальцы. Оно было готово терпеть «катакомбы» в собственной структуре, лишь бы эти «катакомбы» не оспаривали их полномочия. Так, в течение десятилетий был терпим свящ. Георгий Эдельштейн, несмотря на его диссидентские обличения в адрес Патриархии. Было достаточно того, что Эдельштейн постоянно подчёркивал: выходить из подчинения епископу можно только, если тот впал в ересь, а "сергианство" - не ересь. Тем самым Эдельштейн демонстрировал неприятие логики "непоминающих", которые не давали "каноничности" поработить себя.

Бывали случаи, когда иерархи Патриархии рукополагали священников для тайного служения. "Архиепископы Ярославский Иоанн (Вендланд) и Рижский Леонид (Поляков) совершали тайные рукоположения", - писал официозный историк В.Цыпин. Из таких ставлеников наиболее стал известен после 1991 г. свящ. Глеб Каледа, рукоположенный митр. Иоанном Вендландом в 1972 г. Причём, родители Каледы сами были именно "катакомбниками" (община Амбарцумова). Поддерживал связи с "катакомбниками" и, возможно, рукополагал их еп. Вениамин Новицкий. Он не участвовал в конфликте вокруг "Декларации", потому что до войны жил в Польше. Он не ушёл на Запад, был на 12 лет отправлен на Колыму, дружил с митр. Мануилом Лемешевским, который сохранял "внутреннюю" верность духу сопротивления и с классическим "катакомбником" о. Иваном Селецким, навещая до самой кончины последнего в 1971. Новицкий - единственный епископ, который в 1970-м году перед созывом собора призвал (хотя и не публично) отменить антиканонические постановления 1961 г., ставшие символом подчинения Церкви государству. Когда зарубежный епископ спросил, почему Новицкий не выступил открыто, тот ответил искренне: "Знаете, я пробыл 12 лет на каторге, на Колыме. Вновь начинать это в моем возрасте я не в силах. Простите!"

Многие консервативные церковные деятели разделяли монархические, антиэкуменические и антисемитские взгляды, присущих «карловчанам» и многим другим «катакомбникам». Они лишь боялись репрессий в случае публичного обнаружения таких взглядов.

Были и такие православные, которые не видели необходимости делать идола из единства Церкви, не были реакционерами, терпимо относились к тем православным, кто не входил в Московскую Патриархию, но сам не торопился к ним приткнуть. Наиболее известен из таких людей свящ. Александр Мень, который сам был крещен «катакомбным» священником в 1935 г. и в детстве не посещал патриархийных церквей. Позднее он познакомился с «мечевцами», но был разочарован их замкнутостью и равнодушием к проповеди Христа. Будучи сторонником реформ и освобождения, Мень, однако, считал необходимым решать вопрос не принципиально, а прагматически: в подполье, в оппозиции или в структуре Московской Патриархии удастся больше сделать для евангелизации? Его личная судьба сложилась так, что он сумел стать священником Патриархии, в ней он успешно проповедовал и пытался создать среду православных, способных к проповеди, общению друг с другом и с инославными.

В 1979 г. свящ. Глеб Якунин так описывал возможное сосуществование "катакомб" и "лоялистов":

"Идеальной формой бытия церкви в современных условиях должна быть структура, построенная по принципу школьного экспоната по физике: двух сообщающихся сосудов, наполненных жидкостью. ... В церковной структуре, построенной аналогичным образом, два сообщающихся сосуда - две церковные организации: официальная, зарегистрированная государством, и неофициальная - незарегистрированная. Такая динамическая структура позволяет церкви выдержать самое тяжелое давление со стороны государства, т. к. давление на официальную часть церкви лишь усилит и укрепит церковь незарегистрированную, поднимет в ней уровень религиозной жизни" (Доклад священника Глеба Якунина Христианскому комитету защиты прав верующих в СССР о современном положении Русской Православной Церкви и о перспективах религиозного возрождения в России", Москва, 15 авг. 1979; DCCDBR, vol. 11, с. 40, цит. по: Эллис, 192).

Якунин, однако, не видел среди российских епископов человека, который был бы способен рукополагать священников для катакомб и предлагал представителям зарубежного Православия начать такие хиротонии. Он отмечал, что территориальный принцип давно уже нарушен той же Московской Патриархией. Джейн Эллис с удивлением отмечала, что идея Якунина не вызвала ни малейшего отклика, а через несколько месяцев он был арестован.

Впрочем, в 1990-е г. зарубежные православные епископы действительно стали активно рукополагать для России священников, не подчиняющихся Московской Патриархии. Однако, идею "либерала" Якунина приняли на вооружение не либеральные православные "свободного мира", а православные фундаменталисты - "карловчане". "Либеральные" же православные - от митр. Антония Блума до Американской Автокефальной Церкви - предпочли компромисс с Патриархией, чтобы сохранить свою "каноничность". В результате в начале 2000-х годов они оказались беззащитны перед агрессией в страны Первого мира со стороны Московской Патриархией, подпёртой Лубянкой и щедрым государственным финансированием.

Анатолий Краснов-Левитин писал в 1990-м году, критикуя книгу Льва Регельсона о катакомбной церкви за чрезмерную критику Патриархии:

"Если бы православная церковь пошла бы по пути катакомбников, церковь в России была бы физически уничтожена. И Церкви в СССР не существовало бы. Были бы лишь разрозненные группы невежественных и крайне реакционных людей. В свое время пишущий эти строки задал автору риторический вопрос: "Интересно, где бы вы сами крестились в 1963 году, если б не было официальной церкви, - у катакомбников, которые, завидев молодого еврея, побежали бы от него, заподозрив в нем провокатора так, что только пятки бы засверкали"? (Краснов-Левитин. Труды и дни. 1990. С. 45-46).

1990-й год был, однако, последним, когда можно было противопоставлять "катакомбы" и "легальное" православие как антисемитизм и толерантность. Через несколько месяцев после того, как Левитин написал процитированные выше строки, его младший друг о. Александр Мень - воспитанник катакомбной традиции - был убит. В последние месяцы перед гибелью Мень много говорил о бурном росте антисемитизма среди православных.

Антисемитизм в катакомбах не исчез (хотя в Церкви, у истоков которой оказался о. Глеб Якунин его, естественно, не было), но в "легальной" Церкви этот антисемитизм расцвёл не меньше, так что приходы, где мог бы креститься еврей, можно было пересчитать по пальцам.

К началу XXI в. нравственное и богословское одичание распространилось и в "лояльной" Церкви, между тем как в "катакомбах" либерализация проявилась в повышении общего культурного уровня. А вот тем, кто был ориентирован на сотрудничество с государственной властью, либерализация на пользу не пошла. Образованнее стали, да образованность была использована во зло. Не всеми, конечно же, но чем активнее человек ориентировался на государство - тем более совершалась его нравственное разложение. Когда в 2006 г. неправительственный нацист Баркашёв "принял постриг" в Истинно-Православной Церкви митр. Рафаила, который выступает за единство православных, петербургский священник МП Вл.Фёдоров заявил, что недопустимо "ради формального единства мириться с ксенофобией, антисемитизмом, шовинизмом, агрессивностью, шарлатанством ... это будет против духу Евангелия". Ему напомнили, что Баркашов был ангажирован и в мероприятиях МП, что именно в Петербурге расцвёл с 1990-х гг. под прикрытием митр. Снычёва антисемитизм и ксенофобия, Фёдоров ответил: "Не могу объяснить" (Мурсалиева, 2006).

Сама возможность обличений в "невежестве" показывает глубину нравственного падения обличителей. Ведь они - из числа тех, кто притязает отвечать за духовное просвещение народа. Их издевательства над "катакомбниками" не только попреки в адрес "сучца в чужом глазу". Такие упрёки напоминают издевательства тюремной "наседки", который добился того, что у сокамерника отобрали пайку, сам есть за двоих и издевается: у тебя в животе бурчит. Поделиться пайком согласен - если тот приползёт на коленях и попросит. Впрочем, даже если приползёт - не даст, а объяснит: кто на коленях, тот должен сам кормить того, перед кем на коленях стоит.

Между невежеством "катакомб" и одичанием православных после 1990 года существует важное различие: первое - не агрессивно. Достаточно сравнить поведение "катакомбницы", боящейся "числа зверя", с поведением "членов канонической церкви". Вот как описывали поведение упоминавшейся выше "матушки Великаши":

"Каждый день с утра совершала 666 поклонов. Прочитала в Библии, что число 666 – имя нечистое, число зверя. И решила, что надо 666 поклонов сделать, чтобы обезопаситься от него. Молилась так. Сначала шесть поклонов положит, а потом спичками считает: после каждой сотни спичку в сторону отодвигает. Причем не кушая, «на голодную утробу», говоря по-местному. Ну, ей кто-то объяснил, что во дни великой пятидесятницы, от Пасхи до Троицы, а также во все субботы и воскресенья коленнопреклонные молитвы не совершаются. Она подумала-подумала и говорит: «Если что я неправильно делаю, то Бог меня простит. А как я била поклоны, так и буду до конца своих дней. Каждый день» (Сизов М. Никольские засеки. // Газета "Эском", 2003).

"Канонические православные" 1990-х годов под лозунгом борьбы с числом зверя желали (и добивались) государственных мер: изменить название маршрута автобуса, запретить показ фильма и т.п.

1970-е: ОПЕРАЦИЯ "АГРИППИНА"

В 1970-м году к священнику Всеволоду Шпиллеру, настоятелю Николо-Кузнецкой церкви в Москве, обратилась прихожанка, некая Агриппина Истнюк, и рассказала ему замечательную историю. Она дружит с 70-летним "катакомбным" священником, который был монахом Данилова монастыря, был посажен за веру, а после освобождения в 1954 году поселился под тверской деревней Кувшиново, там совершает богослужения. Выходить из подполья священник этот не хочет, боится повторения гонений, но хочет, чтобы о. Всеволод взял её, Агриппину, в духовные дочери, руководил ею, причащал её почаще, и будет рад с о. Всеволодом переписываться.

Шпиллер был немногим моложе таинственного священника, которого Агриппина назвала Павлом Троицким. В 1970 г. Шпиллеру было 68 лет, Троицкому - 76. Однако, с самого начала Шпиллер отнёсся к "Троицкому" с огромным уважением и вниманием: ведь о. Всеволод во время сталинских репрессий жил в Болгарии, он вернулся в Россию лишь в 1950 г., а "Троицкий" был настоящим исповедником веры, многократно арестовывался за то, что отвергал курс митр. Сергия Страгородского на компромисс с атеистическим Кремлём.

Шпиллер не знал, что священник Павел Троицкий умер в сталинском концлагере в 1944 году. Посажен он был туда в 1939 г. по доносу митр. Мануила Лемешевского, предавшего сразу нескольких "катакомбных" священников, которых сам Лемешевский и рукоположил. Остальных священников не посадили. Может быть, под пытками они согласились сотрудничать с тайной полицией. Может быть, чекисты удовлетворились обещанием не совершать священнического служения. Троицкого же посадили.

Агриппина Николаевна Истнюк, которой в 1970-м году было 69 лет, о себе рассказывала, что училась в школе при Марфо-Мариинской обители, что была послушницей в подпольном скиту, что была в ссылке в Средней Азии. Не совсем было понятно, почему она, в отличие от многих, не приняла монашеского пострига. Более того: в 1958 году Агриппина вышла замуж за вдовца, жила с ним не в церковном браке пять лет до его кончины, унаследовала от него дачу. Впрочем, на второе обстоятельство у неё было объяснение: мол, брак был фиктивный, из милосердия, благословил её на этот брак "Троицкий", и теперь она просит отца Всеволода считать ту самую дачу, что она унаследовала от мужа, своей, жить там, отдыхать от забот.

Доверие к Агриппине пришло, видимо, не сразу, потому что ещё в письме октября 1971 г. "Троицкий" активно хвалит удивительную женщину: "Такая преданность воле Божией! О себе она никогда не думала, всю свою жизнь отдала церкви и духовенству ... Прошу Вас принять её и считать своей духовной дочкой, хотя может быть, она и тяжела для Вас. Очень Вас прошу, если можно, дайте ей кроме воскресенья, один свободный день на неделе для её личных дел. Я задержал у себя А. Н., мне хотелось, чтобы она отдохнула от длинной дороги".

Никакой "длинной дороги" не было, если не считать "длинной" дорогу в тот отдел Лубянки, который разрабатывал операцию "Агриппина" (как на самом деле эта операция называлась, пока неизвестно). Механика была простая: по мере необходимости изготавливались письма от лица "Троицкого", которые Истнюк вручала Шпиллеру, а со временем и другим достойным доверия людям, особенно тем молодым людям, кто хотел стать священником. Никто из них так ни разу и не увидел "Троицкого".

Операция была завершена в конце 1990 года, когда Истнюк заявила, что "Троицкий" скончался. Правда, могилы его она так и не показала, хотя это было уже не совсем понятно. Сама Агриппина умерла в 1992 году, хоронили её преторжественно: ведь многие молодые люди, которых "окормлял Троицкий", стали священниками.

* * *

Чем о. Всеволод Шпиллер мог так заинтересовать органы кремлёвской безопасности, что они затеяли такую операцию? Человек он был редкий: репатриант, которого патр. Алексий Симанский намеревался сделать одним из руководителей православного возрождения страны, уберёг от ареста и ссылки, общей судьбы большинства репатриантов. Шпиллер был поставлен сперва инспектором Московской духовной академии, потом стал отвечать за контакты с зарубежными христианами. Правда, когда в начале 1960-х органы безопасности развалили структуру, которую исподволь возводил из верных людей патриарх Симанский, пришлось уйти и Шпиллеру - его постепенно выжил новый руководитель ОВЦС митр. Никодим Ротов. Однако, он всё-таки остался настоятелем московского прихода, - единственный репатриант на таком посту. Шпиллер не молчал: он проповедовал, он общался с интеллигенцией, среди его "духовных детей" оказался "сам" Солженицын. Еп. Василий Кривошеин так описывал Шпиллера в июне 1971 года:

"Он себя считал кем-то вроде всероссийского "старца", духовного преемника епископа Афанасия (Сахарова) и архиепископа Серафима (Соболева). И действительно в те времена у него было немало духовных чад в среде интеллигенции и артистическом мире, но среди духовенства он был не популярен и его считали гордым, аристократом и эстетом".

Операция "Агриппина" открывала замечательную возможность не только быть в курсе жизни Шпиллера и его прихода, но даже руководить этой жизнью. С 1967 г. Лубянка "прессовала" Шпиллера через старосту прихода: были переведены в другие храмы оо. А.Куликов и В.Тимаков. Однако внешнее давление не так плодотворно, как внутренняя манипуляция.

Шпиллер решительно выступил против Солженицына, когда тот развёлся с первой женой (о том, что муж ей изменил, она узнала осенью 1970 года, развод состоялся в 1972), более того - в феврале 1974 г. кремлёвская пропаганда растиражировала (больше для Запада) интервью, в котом Шпиллер критиковал Солженицына идейно и лично ("маниакальная уверенность в своей правоте", "отсутствие такой любви", "злость и раздражение", "В духе злобы, в злом духе не от Бога, правда не утверждается, а искривляется и гибнет. Отравленная этим духом, становится полу-правдой, а потом и кривдой. И тогда служит уже не добру, а злу"). Критиковал Солженицына за его публичную критику Патриархии и свящ. А.Мень, но Мень делал это лишь "среди своих", выступление же Шпиллера было аналогично последующим "удачам" госбезопасности, кода бывшие диссиденты выступали по телевизору с "покаянием". Шпиллер поносил Солженицына именно за то, за что поносили и других инакомыслящих, поддерживая представления о том, что всякая критика - результат гордыни. В выражениях Шпиллер не стеснялся: "На поверхность самых глубоких волн часто всплывают вещи с совсем небольшим удельным весом". Желание элементарной порядочности в церковной жизни, потребность в зауряднейшей активности, Шпиллер осудил жестко:

"Требования, высказанные с таким наглым самомнением и ни с чем не считающейся твердокаменной самоуверенностью ... Создать внутри Церкви опорный пункт действенной “христианской” альтернативы всему советскому обществу во всём. Солженицин не понял, что любая политическая материализация религиозных энергий, которыми живёт Церковь, убивает её".

Разумеется, свою собственную активность Шпиллер не считал чрезмерной "материализацией", и в 1990-е годы ученики Шмемана оказались весьма активны именно в "политической материализации", создав университет, издательство, активно сотрудничая с правительством в деле "православизации".

* * *

Как могло случиться, что хорошо образованный священник дал себя так незамысловато обмануть? Слабым местом Шпиллера, как и его продолжателей, оказалась жажда чудесного. Из его биографии видно, что он и в юности был склонен искать в религии, во-первых, некоего постоянного наставника, "старца" - и нашёл его в лице еп. Серафима Соболева, а во-вторых, знамений. Возможно, жажда старца связана с нереализованностью юношеского желания стать монахом (Шпиллер поступал послушников в Рыльский монастырь). Психология Шпиллера ярко провилась в его рассказах о своей жизни И.Ватагиной. Он умильно вспоминал, как на входе в Рильский монастырь встретил некоего "блаженного", который обратился "к нему со словами: "А, Севочка пришел, Севочка… Ты слушайся Серафима, слушайся…". Шпиллер считал, что в истории его брака было "очень много чудесных совпадений, неслучайностей". Например, будущая жена, посещая Рыльский монастырь, нашла образок, который потерял Шпиллер.

Жажду чудесных совпадений организаторы операции "Агриппина" удовлетворили с лихвой. "Троицкий" оказался прозорливцем: он оценивал проповеди Шпиллера так, словно стоял в храме, он сообщал Шпиллеру такие детали переговоров высших церковных чинов с зарубежными гостями, которые мог знать только участник переговоров - или тот, кто по долгу службы за переговорами наблюдал (а международные контакты духовенства контролировались Лубянкой жёстко).

Особенно пышно расцвело "наставничество" и "совпадения" после смерти Шпиллера в 1984 году. Свящ. Вл.Воробьёв, ставший преемником Шпиллера, писал:

"Приходившие к ней вскоре заметили, что достаточно рассказать Агриппине Николаевне свои вопросы, чтобы о. Павел узнал обо всем немедленно. Потом в своем письме о. Павел дословно повторял то, что говорила Агриппина Николаевна. Такой дар прозорливости и полного единомыслия с о. Павлом на расстоянии сделал Агриппину Николаевну особенно почитаемой и любимой старицей".

Как далеко может заходить страсть к "знамениям" видно из воспоминания Воробьёва о том, как по совету "Троицкого" он поменял квартиру: "Характерно, что женщина, поменявшаяся с нами, имела имя Евгения Порфирьевна. Имя моей мамы было Евгения Павловна, а мамы моей жены – Татьяна Порфирьевна".

* * *

Логика суеверия в принципе сопротивляется опровержению. Когда "Троицкий" благословлял на операцию и операция проходила успешно - это свидетельствовало о прозорливости. Но в 1980 г. "Троицкий" отсоветовал Шпиллера делать операцию, и несчастный ослеп. Сын Шпиллера, тем не менее, остался в восторге: "Он смиренно принял свою почти слепоту, не сомневаясь, не колеблясь, безоговорочно и до конца веря о. Павлу. Веря в то, что наперекор всяческому человеческому разумению, всяким логическим доводам, это — воля Божья".

Кажется, однако, что старший Шпиллер всё-таки знал некоторые сомнения. В любом случае, Агриппину он недолюбливал, так что "Троицкий" постоянно вступается за "промежуточное звено". А один раз "Троицкий" был вынужден отвечать Шпиллеру: "Вы удивляетесь, что Богу нужны о человеке мелкие детали".

Несуществующий старец оказался даже более удачным, чем реальный Соболев, и Шпиллер младший писал: "о. Павел, с которым папа никогда не виделся, стал для моего отца, для всей нашей семьи… тем, кем четверть века до отъезда из Болгарии в Россию был для нас владыка Серафим".

* * *

Политическое измерение советов "Троицкого" вполне ясное: не выступать против официального курса Патриархии, осуждать инакомыслящих. В феврале 1972 г. "Троицкий" пишет о диссиденте свящ. Дудко: "Совсем сошёл с ума. Много глупостей он творит, и никто не может ему помочь. Сам себе голова, он уверен в своей правоте".

"Троицкий" осуждал даже "непоминающих" - то есть, таких же нелегальных священников, каким был сам: "Я не могу согласиться, что в церквах надо многое изменить. При Патриархе Сергии (Вы об этом помните, хотя и были в это время за границей) обновленцы всё испортили и надолго. Снова будут непоминающие, снова будет скорбь. И теперь, я знаю, как многие страдают, ищут непоминающих, и, увы, попадают в ловушку, или уходят в секту". "Грустно за Сашу Салтыкова. Его мама восстаёт на него. Она всё ещё непоминающая. А Т. М. Некрасова подбадривает её в этом. О. Никита — явно сектант. Вот в эти сети улавливаются люди, которые себя посвятили духовной жизни, а что получается!"

Живущий в подполье человек прекрасно осведомлён о происходящем в США и отговаривает Шпиллера от сотрудничества с Шмеманом: "Да, я совсем забыл. Вы знаете, наверное, что о. А. Шмеман — председатель в комитете о правах человека. Они особенно направляют свои усилия выпятить свою заботу, да ещё, не дай Бог, на Вас будут ссылаться!"

Резко отрицательно отнёсся "Троицкий" к опытам Г.Кочеткова, посмевшего заговорить о богослужебной реформе. Иулиания Каледа вспоминала, что духовник о. Александр Егоров благословил её на брак в 1984 г., а Троицкий – нет. Это октябрь 1984 года. И вдруг она поняла, что не хочет этого брака:

«Мой жених был близок с Юрочкой Кочетковым (так тогда мы звали будущего отца Георгия) и Сашей Копировским. И незадолго до свадьбы N стал говорить мне свое мнение о духовном руководстве, о молитве, о таинствах и о многих других своих понятиях, которые не совпадали с учением и традициями Русской Православной Церкви. Вкусив с молоком матери учение Православной Церкви, я не могла смириться, согласиться с новшествами, которые мне предлагались».

И тут как раз ей Троицкий написал, что не благословляет брака – «А вообще кто такой N? … Верит ли он в Бога или еще чем-либо увлекается? Сейчас очень много развелось всяких сект».

Отождествление весьма слабой попытки хотя бы обсудить богослужебную реформу с "сектантством" - достаточно нетривиальное для православной традиции явление. В 1990-е гг. В.Воробьёв широко развернул травлю Кочеткова.

* * *

Стоит заметить, что операция "Агриппина" разворачивалась одновременно с операцией "Отец Арсений". Некое ведомство - видимо, не тот отдел госбезопасности, который занимался Церковью и диссидентами, а некий отдел внешней разведки и контрразведки - изготовило книгу о некоем "отце Арсении", в которой красной мыслью проводилась мысль о том, что не все сотрудники тайной полиции плохие и антицерковные. Плохи чекисты, а контрразведчики - хороши и втайне сочувствуют Церкви. Видимо, в какой-то момент две операции наехали одна на другую.

30 сентября 1987 г. свящ. Дмитрий Смирнов писал "Троицкому":

«Сегодня я встретился с начальником отдела московской контрразведки по его просьбе. Он (на вид человек приличный и порядочный) предложил консультировать его об истинном положении в Церкви, т.к., якобы, люди, которых он представляет, заинтересованы в ее нормальном существовании. Хотя он показал себя довольно осведомлённым в делах Мос. патриархии, но заявил, что нуждается в точных оценках. Я давно под их наблюдением и они якобы доверряют этим будущим оценкам. В доказательство истинности своего желания помочь Церкви он предложил содействовать открытию в Москве храма и даже несокльких, сделать меня настоятелем, послать за границу и т.д. Но это не выглядело попыткой «купить» меня. Но имело вид искреннего желания видеть на видных местах достойных людей, которые не срамили бы Россию за рубежом».

Ответ был неожиданно резким: «Не слушай и не верь во все эти обещания. Это дьявол. … Это разведка Ч.К. чем и как дышит Православная Церковь».

Неприязнь к разведке очевидна. Это неприязнь именно тех, кто через Агриппину Истнюк в течение четверти века успешно контролировал внутреннюю жизнь общины, созданной свящ. В.Шпиллером. "Троицкий" изображал из себя подпольного священника, одновременно осуждал подпольных священников и при этом изображал из себя их симпатизанта и помощника.

Трагикомическим эпизодом следует признать случай, когда в 1974 г. умер свящ. Роман Ольдекоп, один из тех несчастных, кто были рукоположены и сразу преданы митр. Мануилом Лемешевским в 1938 г. Ольдекоп никогда не служил открыто, но, видимо, служил тайно.

Неизвестно, доверился ли он "Троицкому", но "Троицкий" о смерти Ольдекопа узнал и передал указание: оставшиеся богослужебные предметы передать "отцу Глебу". Произошла некоторая заминка: дело в том, что единственным "отцом Глебом", который был в Москве в те годы, являлся отец Глеб Якунин. Видимо, люди, получившие указание "Троицкого", сильно не любили Якунина и не могли поверить, что "старец" благоволит к диссиденту. Вдруг один из них сказал, что знает некоего "отца Глеба", которому и следует передать наследство Ольдекопа. Речь шла о подпольном священнике Глебе Каледе, который был под величайшим секретом рукоположен митрополитом казённой церкви в 1972 году и служил у себя на дому, в тайне от ближайших друзей. Теперь вряд ли можно установить, знали ведущие операции "Агриппины" о рукоположении Каледы или они всё-таки намеревались выйти именно на о. Глеба Якунина. В любом случае, им повезло получить информацию о нелегальном священнике, к тому же - профессоре. Человек восемнадцать лет из страха перед госбезопасностью успешно скрывал своё священство от близких, от тех, кто нуждался в его пастырстве - а госбезопасность-то как раз всё и знала и не возражала. Это только шпион тем шпионистее, чем лучше засекречен, а засекреченный от прихожан священник - нонсенс.

Насколько успешной была операция "Агриппина"? Достаточно успешной, но вряд ли руководство "Троицкого" было определяющим в развитии Шпиллера и его общины. Тут, скорее, спрос рождал предложение. Если бы "Троицкий" оказался близок по духу к Меню или Шмеману, Шпиллер не стал бы на него молиться. Нацеленность на компромисс была характерна для Шпиллера изначально. Неприязнь к Солженицыну, к митр. Антонию Блюму, к оо. Шмеману и Меню, были у Шпиллера и до Агриппины и помимо Агриппины. Ненависть к "сектантству", увы, оказалась доминирующей в российском православизме (и вообще в российском обществе) с 1990 г., равно как и суеверному отношение к "знамениям", и жажда "твёрдой руки" духовного отца. Свящ. Вл.Воробьёв и без "Троицкого" создал бы свою концепцию "духовничества", а так он просто получил возможность ссылаться на авторитет: «Мягкий духовник – беда для пасомых» и пугать: «Одна совсем молодая избалованная девушка требовала благословения на брак с молодым человеком, почти неверующим. Отец Павел не благословил, но она нашла поддержку у родителей и повенчалась. Очень скоро у неё начался рак. Ей сделали операцию, и она выздоровела, а муж её бросил».

Эта жажда "твёрдой руки", характерная для целого куста, выросшего из Николо-Кузнецого прихода (оо. Дм. Смирнов, Аркадий Шатов, Александр Шаргунов, Николай Кречетов) и сама-то является лишь частным случаем, церковным подвариантом жажды твёрдой руки в масштабе всего государства, характерной, в том числе, и для интеллектуалов советской и пост-советской России.

* * *

Развязка операции "Агриппина" была неизбежна. Ещё в 1997 году миф был живёхонек и ставился вопрос о канонизации как "Троицкого", так и Агриппины Истнюк. В этом году вышел в свет роскошно отпечатанный в лучшей типографии Москвы первый том словаря мучеников и исповедников, составленный при "институте" о. Вл.Воробьёва, где Истнюк была посвящена восторженная статья. Но второй том (буквы Л-Я) света не увидел. Причина оказалась проста: в архивах обнаружилось свидетельство о смерти настоящего мученика и святого о. Павла Троицкого в концлагере.

Шок был велик и, видимо, довольно долго информацию пытались вытеснить из сознания. Ведь получалось, что почтенные (к 1997 году) московские священники стали жертвой гебистской манипуляции, использовавшей их суеверия и предрассудки. А ведь речь шла о священниках, которые с каждым годом набирали всё более веса, паствы, да и государственного финансирования своих задумок. Было сделано несколько попыток подправить легенду. Воробьёв в 2003 г. выпустил брошюру о "Троицком", в которую включил воспоминания и Шаргунова, и Калед, и Дм.Смирнова, указав, что Истнюк заботилась о "Троицком" не с 1954 года, как всегда указывалось ранее, а с 1944 года. Якобы Троицкому удалось выйти из лагеря под чужой фамилией: "Может быть, лагерное начальство пожалело его, а может быть, за деньги оформили документы о его смерти, т.е. списали его как умершего и отпустили с какими-то другими документами. Аналогичные случаи известны".

Увы, никаких "аналогичных случаев" неизвестно. В интернете почитатели "Троицкого" сопротивлялись до последнего: "Агриппина Николаевна в силу христианских убеждений не смогла бы ни при каких обстоятельствах отвечать на письма от лица старца." (Запись Д.А.Кудрявцева 28.11.2004 на "форуме Кураева"). Разумеется, ссылка на то, что "христианские убеждения" исключают ложь, не могла убедить более умудрённых людей. Комиссия по канонизации отклонила кандидатуру "Троицкого", заодно отказавшись канонизировать и настоящего мученика, которому, конечно, от этого хуже не стало. То, что не вышел в свет второй том словаря мучеников, вряд ли результат доброй воли Воробьёва, ещё и в 2003 г. отстаивавшего миф о "старце". Скорее всего, тут прямо вмешалась воля высшего церковного начальства, которое поняло, в какой позорно-смешной ситуации оказались ревнители благочестия.

1980-Е: ОПЕРАЦИЯ "ОТЕЦ АРСЕНИЙ СТРЕЛЬЦОВ"

В середине 1980-х годов в религиозном самиздате России появилась книга «Отец Арсений». В 1993-м году она была выпущена издательством священника В.Воробьёва, после чего уже выходила неоднократно.

Книга изначально была представлена не как роман, а как сборник воспоминаний о реальном человеке. О главном герое приводились очень конкретные сведения: даты жизни, год поступления на историко-филологический факультет МГУ, дата пострига и т.п. Сведения эти даже в 1980-е годы легко поддавались проверке – и этой проверки не выдерживали. Ни одного человека с похожей биографией не обнаружилось среди выпускников МГУ, среди постриженников Оптиной пустыни, среди московского «непоминающего» духовенства. В биографических данных были и внутренние противоречия: например, выпускник МГУ 1916 года никак не мог успеть за год (до пострига в 1917 году) стать автором нескольких знаменитых монографий о древнерусском искусстве («известнейший искусствовед, автор многих исследований и монографий по истории русской древней живописи и архитектуры, учитель многих и многих»).

Стилистика текста исключительно единообразна, хотя предполагается, что это сборник из нескольких десятков воспоминаний различных авторов. Стиль этот весьма своеобразен и насыщен канцеляризмами. В уста «известнейшего искусствоведа» вкладывается перл: «Влияние православия было решающим фактором на русский народ».

Создавалось впечатление, что образ «отца Арсения» составлен из фактов жизни различных «непоминающих» священников и епископов. В.Ерёмина, историк из круга о. Иоанна Экономцева (не зависимого от круга В.Воробьёва) назвала в 1997-м году эту книгу «полуапокрифической», упоминув имя еп. Арсения Жадановского как возможный прототип главного героя. «Апокрифом» называл её историки В.Борисов и П.Проценко. Внутренние противоречия и идеологию текста проанализировал Н.Дмитриев, придя к выводу, что роман – «фальшивка, изготовленная в недрах системы КГБ».

Аргументы в защиту подлинности текста сводятся к тому, что верующие, уважаемые, пожилые и почтенные люди лгать не будут.

К началу 2000-х годов изученность материалов о выпускниках МГУ, о духовенстве Москвы 1920-х годов, о непоминающих, о репрессированном духовенстве достигла такого уровня, что стало несомненно: «отца Арсения Стрельцова» не существовало ни под таким именем, ни под каким-либо другим. Речь идёт о вымысле, причём о вымысле сознательном и идеологически чётко обозначенном.

В 1999-м году был представлен общественности как «один из составителей» книги Владимир Быков (1910-2004). Лицо вполне реальное, реальный член «катакомбной» Церкви, общины реального о. Сергия Мечёва. Сам репрессиям не подвергался, хотя именно в его доме проходили нелегальные богослужения. Он – единственный реальный человек, который свидетельствовал, что видел «отца Арсения».

Быков утверждал, что и в 1990-е годы были живые члены общины о. Арсения, что он получал у них мемуары. Но ни один человек так и не заявил о себе как о духовном чаде «отца Арсения». Быков утверждал, что все эти люди – слишком пожилые, под 90 лет. Однако в тексте книги подчёркивается, что с 1958 по 1974 год Стрельцов продолжал активно принимать людей, в том числе, молодых. Они, безусловно, не имели оснований скрываться в 1990-е годы.

Стрельцов, согласно тексту, лечился в 1970-е годы в нескольких московских клиниках – должны были остаться врачи, его лечившие, документы о его лечении. Все реальные люди, которые упоминаются в тексте, умерли до 1970-года, и ссылки на то, что они были знакомы с «отцом Арсением» (а Максимилиан Волошин якобы был его духовным сыном) не поддаются проверке. Ни единой фотографии «отца Арсения» тоже не опубликовано, хотя сохранились фотографии самых малозначительных персонажей церковной истории этого периода, в том числе, из следственных дел.

Остаётся считать В.Быкова автором книги или человеком, который принял на себя поручение выступать в качестве автора либо прикрытия для автора мистификации.

Что могло заставить Владимира Быкова, одного из мечёвцев, уже будучи 90-летним стариком стать участником операции "Отец Арсений", заявить, что эта вымышленная персона - реальность? Заявить косноязычно, так что даже внутренняя критика его текстов показывает, что они - дезинформация, "оперативное прикрытие". Но - заявил. Уже десять лет прошло после "упразднения КГБ". Что ж, пожалуй... Только именно через десять лет после 1990 г. президентом страны стал представитель всё тех же спецслужб. Конечно, Быков не был агентом Лубянки. Он солгал под давлением, солгал из страха. Что за страх? Достаточно вспомнить судьбу мужа его жены - священника Константина Апушкина, которого предал епископ, совершивший подпольное рукоположение в 1938-м году. "Отец Константин был арестован и подвержен жестокому издевательскому допросу — его загнали под стол, а сидевшие вокруг стола инспектора, задавая ему вопросы, били его «вслепую» сапогами. Страдалец старался закрыть руками хотя бы лицо. После избиения он все-таки, по милости Божией, был отпущен, но побои сказались на здоровье".

Страх перед теми, кто так обращается с людьми, сидел в поколении Быкова на глубочайшем уровне. Этот страх сохраняется (и не потому что "гены", а потому что продолжают бить) и в последующих поколениях, но люди, пережившие 1938 год и сломанные - это особый случай. Такой испуг старость сама по себе излечить не в силах.

История подпольной общины о. Сергия Мечёва изучена недостаточно хорошо и, видимо, не случайно. Четверо человек, которые были рукоположены тайно митр. Мануилом Лемешевским по просьбе Мечёва, были Лемешевским преданы, арестованы, а затем отпущены на свободу. Двое из них впоследствии не несли священнического служения. Было бы неразумно предполагать, что община, насчитывавшая десятки человек, пусть и разъединённых на группы, находилась вне поля зрения тайной политической полиции, что среди членов общины не было осведомителей.

Был ли Быков автором текста или получил текст готовым от людей, которые держали его «на крючке»? Это вопрос второстепенный. Ожидать ответа на него до открытия секретных архивов не приходится. Однако, анализ текста самого романа позволяет о многом судить вполне уверенно.

Прежде всего, текст безусловно не изготовлен «в недрах системы КГБ», вопреки мнению Дмитриева. Среди постоянных тем книги – критика чекистов. Но есть и другая постоянная нота: восхваление разведчиков: «Все участники нашей группы были неплохие люди; взяты в армию потому, что знали немецкий язык, направлены в дальнюю разведку, никакого отношения к следователям-садистам из НКВД не имели»… «Старый разведчик, бесстрашный. Есть еще люди и там, на воле, не все еще в подлости утонули»… «Восстанавливают в генеральском звании и опять посылают в разведку. Всю жизнь государство охранял, Родину любил». Несколько новелл посвящены чудесам, которые произошли с фронтовыми разведчиками. Бывшему разведчику, ставшему чекистом, священник советует: «Не нужно работать Вам в органах. Перейдите на что-то другое, а то сгорите».

Это позволяет предположить, что текст создан «в недрах» разведки – соперницы «чекистам», считавшей себя неповинной в репрессиях. Церковная тема разведке не была чужда, поскольку именно она руководила духовенством, посылавшимся за границу. (В 1990-е годы Служба внешней разведки поддержала своего бывшего коллегу, митрополита Рафаила Прокопьева, в создании одной из ветвей «катакомбной Церкви»).

Текст «мемуаров» содержит несколько грубых ошибок в описании лагерной системы, ошибок, которые вряд ли допустили бы и бывшие заключённые, и чекисты. В частности, абсолютно неверно утверждение, что в лагерях «особого режима» держали бессрочно, что на делах ставили штамп “Содержать в лагерях бессрочно – до смерти”, что о переведённых в лагерь особого режима сообщали как об умерших. Совершенно невозможна ситуация, при которой во время войны генерал армии в виде наказание разжалован в майоры, послан руководить концлагерем и при этом везёт записку от жены священнику (в лагерь особого режима!), неизвестно каким образом узнав, что священник – в этом лагере. Автор не знает, видимо, что в 1943-1946 гг. многие священники из лагерей освобождались.

 Критика чекистов не является главной темой текста. Даже упоминания о гонениях большевиков на Церковь не слишком эмоциональны. Большевики не главные враги. Они жертвы сатанинского духа, они могут покаяться, могут быть исцелены, - такие покаяния и исцеления являются преобладающей темой произведения. В то же время очень чётко и ясно прописаны враги, которых нельзя «обратить», враги смертельные.

Главный враг – не палачи, не русский народ, разрушающий храмы, а «вожди»: «Разрушение церквей, массовое уничтожение епископов, священников, диаконов, верующих могло произойти только потому, что “микроб” темной злобы был брошен “вождями” в человеческую массу».

Врагом является западное христианство. «В наших иконах духовный символ, дух веры, знамение православия; в иконах Запада дама – женщина, одухотворенная, полная земной красоты, но в ней не чувствуется Божественная Сила и благодать, это только Женщина».

Врагом, в частности, являются греко-католики: «Ненависть униатского духовенства к православным священникам была огромной, и любой самый безобидный разговор мгновенно превращался в поток оскорблений и поношений в адрес православия. Я давно уже заметил, что униаты неплохо дружили с баптистами и протестантами, но православные были им ненавистны». Мемуары многих православных «лагерников» не подтверждают факта «ненависти» греко-католиков к православным. Любопытно, что автор не объясняет, откуда в концлагерях появились греко-католики.

Врагом является еврейство. Учитель «Натан Аронович» устраивает в школе спектакль – суд над Христом, и когда спектакль оказывается к выгоде христианства, «он почти прошипел: “Довольно комедию разводить, нет никакого Христа, христианство – неудачное извращение иудейской религии. … Читайте приговор!” Ученика, защищавшего христианства, отправляют «в детский дом трудновоспитуемых ребят» (совершенно фантастическая деталь). (Плохое знание эпохи обнаруживает автор, когда вкладывает в уста мемуариста такую характеристику 1940 года: «Модно было в те времена заниматься антирелигиозной пропагандой». «Мода» прошла уже к 1935 году, да и была она казённой кампанией, а не искренним увлечением молодёжи).

Врагом является интеллигенция (ориентированная на западные идеалы): «До 1917 г. выпускалось огромное количество книг, написанных “прогрессивными” профессорами, писателями левого направления, разного рода учеными, в которых под видом изучения природных явлений, научных открытий и изысканий, а то и просто оккультных наук велась самая настоящая антирелигиозная пропаганда, а иногда проповедовались демонические учения. Активно велась работа против Православной Церкви, опорочивалось все и вся». В предисловии к изданию романа в 1993 г. свящ. Вл.Воробьёв обрушился на диссидентов: "Пишут о своей жизни в лагерях и тюрьмах, о допросах, но никто еще не рассказал нам о миллионах верующих, погибших в этих лагерях". Священник "забыл", что именно диссиденты собирали материалы о гонениях на Церковь, причём в те самые годы, когда Воробьёв делал свою церковную карьеру, собирая вместо фактов чекистские выдумки наподобие "Отца Арсения".

Врагом являются СМИ, особенно телевидение (не то, которое финансируется Кремлём, а ориентированное на западные стандарты): «Демоническое зло распространяется подобно эпидемии, и в большой степени этому способствуют книги, газеты, журналы, радио и особенно быстро нарождающееся и распространяющееся телевидение. Все это свободно входит в дом человеческий и отравляет душу ребенка, юноши, взрослого человека».

Враги – «сектанты»: «Народ в лагерь попадал самый разный, были и сектанты, фанатичные до безумия и абсурда. Иногда шли на смерть, лишь бы не поступиться малым. В своих убеждениях были совершенно искренни и поэтому ко всем относились как к заблудшим овцам. Часто эти сектанты помогали людям, но создавалось такое впечатление, что делали они это не ради человека, а ради самих себя». Вряд ли под «сектантами» имеются в виду старообрядцы; видимо, речь идёт о протестантах.

Врагом являются сторонники реформ в Церкви: «Никакой уголовник не совершил столько предательств, убийств, сколько совершил называющий себя верующим обновленческий епископ, совместно с ОГПУ и НКВД разрушая веру, растлевая духовное сознание народа».

Врагом являются сторонники перевода богослужения на русский язык: «Молиться нужно только на славянском языке, наш разговорный язык слишком опошлен, подчас циничен».

Врагами являются сторонники «евангельских кружков» и вообще «рассудочные» люди: «Они, придя в Церковь, принимали все рассудочно, особенно в первое время, не скажу критически, но настороженно. У большинства из них не было детской веры, воспринимающей Господа Бога, Матерь Божию, святых всем сердцем, всем разумением своим, всею душою своею. Сказанное слово они анализировали, словно фильтруя; потом это проходило. Видимо, самостоятельное изучение духовных писаний и собственное толкование оставило в душах кружковцев необходимость пропускать сказанное через разум».

Врагами являются и люди, которые не подчиняются Московской Патриархии, продолжая линию «непоминающих»: «Часто тех, кто претендует теперь быть преемниками и почитателями святых мучеников, на самом деле пасут уже совсем другие пастыри». Автору упоминает, что «отец Арсений» служил литургию у себя дома, но не сообщает, поминал ли Стрельцов патриарха Алексия Симанского или Пимена Извекова. Быков в интервью подчёркивал, что община Мечёва была не "катакомбной", а "домашней" Церковью - такая забота о верной трактовке прошлого косвенно подкрепляет предположение о его ангажированности у ведомства, "работающего" по решению проблемы катакомбной Церкви.

Видимо, невозможно доверять уникальному сообщению текста: «Ещё в 1924 г. Патриарх Тихон рекомендовал ряду верных иереев Москвы избрать из братьев их общин или из прихожан подходящих людей и подготовить к принятию тайного священства, ибо нависла угроза поголовного уничтожения духовенства».

Положительная программа текста тоже вполне отчётлива. Прежде всего, это солидарность с властью:

«Не могу я осуждать власть нашу, потому что пали семена безверия на уже возделанную нами же почву, а отсюда идёт и все остальное, лагерь наш, страдания наши и напрасные жертвы безвинных людей. Однако скажу вам, что бы ни происходило в моем отечестве, я гражданин его и как иерей всегда говорил своим духовным детям: надо защищать его и поддерживать, а что происходит сейчас в государстве, должно пройти, это грандиозная ошибка, которая рано или поздно должна быть исправлена».

Автор против «пересмотра истории». Для него враги Советской власти – и его враги: «Бывшие полицаи, власовцы, предатели родины … сидели действительно за дело». Коммунистам покаявшимся «отец Арсений» отпускает грехи: «Господь, наказующий нас за прегрешения наши, волен и отпустить нам их с присущим Ему милосердием, и нет столь тяжкого прегрешения или проклятия, которых нельзя было бы искупить делами своими и молитвой». Обновленцам и «власовцам» прощения, однако, нет и быть не может.

Главной позитивной социальной силой является Церковь: «А если говорить о русских попах, то Вы должны знать, что они были той силой, которая собрала в XIV и XV веках русское государство воедино и помогла русскому народу сбросить татарское иго».

Народ, отравленный «вождями», может быть исцелён вождями же – только церковными: «Необходим приход пастыря, чтобы возгорелась малая искра в неугасимое пламя веры».

Любопытен эпизод, якобы «смеховой», демонстрирующий методолгию «возгорения». Бывший разведчик, ставший священником, рассказывает, как расправился с хулиганами, пристававшими к его жене, подумав:

«Ты же разведчиком был, в специальной школе учился разным приемам, да и силушкой тебя Бог не обидел. Развернулся вовсю. … Кого через голову, кого в солнечное сплетение, а третьего ребром ладони по шее, а потом бросился к тому, который на Нину напал. Разъярился до предела, избил четвертого парня и в кусты кинул. Нина стоит, понять ничего не может. Двое ребят, что в стороне стояли, бросились было своим помогать, но когда я одному наподдал, убежали. Собрал я побитых ребят, да здорово еще им дал. Главное, все неожиданно для них получилось, не ждали отпора, думали – тюфяк поп, безответный. Собрал и решил проучить. Стыдно теперь вспомнить, но заставил их метров пятьдесят ползти на карачках. Ползли, пытались сопротивляться, я им еще выдал. Нинка моя хохочет: “Не знала, что ты, Платон, такой! Не знала!” Злой я тогда очень был. Понимаю! Осудите Вы меня за эту драку, не иерею это делать, но выхода не было. Если бы один шел, а то с женой. Потом ездил, владыке рассказывал, он очень смеялся и сказал: “В данном случае правильно поступил, а вообще силушку не применяй. Господь простит!”

Текст «карнавален»: он признаёт, что священник вёл себя неподобающим образом, зато подчёркивает, что такой образ действия вполне подобает «разведчику» и всякому, кто хочет с ним сравняться. В 1990-е годы в стиле «кого в солнечное сплетение, а третьего ребром ладони по шее» стали писать множество романов и повестей, снимать соответствующие фильмы и сериалы, а главное – именно в таком стиле стали решать политические проблемы. Конечно, не создатели «отца Арсения» единственные, кто в этом виноват. Популярность их текста – не причина, а следствие борцовских тенденций в православной среде. Конечно, многие читатели этого произведения вычитывали из него прежде всего чудеса (рассказы о них компенсируют отсутствие реальной информации и доказательств) в духе «Богородичного центра». Преувеличивать злокозненность текста не следует, но не следует и недооценивать его характерность.

1990-Е: КАТАКОМБЫ И ПРАВОСЛАВИЗМ

Сразу же после ликвидации господства коммунистической партии правящий слой России, в основном состоявший из бывших коммунистов, стал проводить последовательную «православизацию». Коммунистическая партия была сохранена как удобный соперник на выборах, экономические и политические реформы проводились «по-коммунистически», с сохранением принципа государственного регулирования экономики, хотя способы регулирования и, особенно, распределения доходов, несколько изменились – в пользу номенклатуры. Идейной же основой правительство выбрало православие, точнее, ту его форму, которая к тому времени уже сложилась в рамках Московской Патриархии. Особенностью этой формы стала жесткая внутрицерковная дисциплина, напоминающая дисциплину в системе закусочных «Макдональдс» или в сталинской партии, исключающая всякую открытую оппозицию, не предусматривающую независимого церковного суда или участия мирян в жизни Церкви. Духовенство Патриархии взяло на себя демонстрацию поддержки правительства, придания ему легитимности (Патриарх принимал присягу у президента Ельцина, духовенство благословляло военные действия, государственные церемонии). Правительство включило церковную номенклатуру в число людей, получающих прямые и косвенные дотации и привилегии. Правительство и Патриархия вместе развернули кампанию по закрытию России от иностранцев как с Запада, так и с Востока. Патриархия добилась ограничений на въезд иностранных миссионеров.

Обе стороны, однако, отнюдь не стремились возвратиться к положению 1914 года: Патриархия не хотела, чтобы государственные чиновники отдавали ей приказы, государственные чиновники не желали сами учиться и давать учить своих детей религии, хотя бы и православной, не желали, чтобы церковные иерархии критиковали сомнительные аспекты их деятельности. В результате сложился (в разных районах страны по-разному) своеобразный симбиоз правительства и Патриархии.

В этих условиях можно было бы ожидать резкого роста «катакомбных православных». Но его не произошло. Во-первых, не произошло вообще резкого роста верующих. Во-вторых, «либеральные» православные предпочли пожертвовать возможностью открыто выражать свои убеждения в полном объеме – возможности вести миссионерскую работу в рамках Патриархии. Если же таких возможностей не открывалось, либеральное сознание могло успокоиться, переключившись на светскую деятельность. Впрочем, количество «либералов», как и следовало ожидать, оказалось не велико. Более того, многие из тех, кто считался «оппозицией» в 1970-1980-е годы, счел возможным и необходимым перейти на сторону власти, когда власть рассталась с коммунистическими лозунгами, хотя власть и продолжала проводить ту националистическую, ксенофобную и антилиберальную политику, которую вели и большевики. Слабость либерализма привела к тому, что и для его носителей главным стало единство, подобное партийному. «Альтернативному православию» (как стали иногда называть православных, не входящих в Московскую Патриархию) большинство предпочло православие безальтернативное.

Продолжались и репрессии против «катакомб». Что в этих репрессиях власть не погнушается использовать большевистские методы, стало ясно уже в 1992-м году, когда «силовики», иногда прикрываясь судебными решениями, иногда нет, разогнали несколько «катакомбных» приходов, получивших было в свое распоряжение заброшенные храмы. Были случаи убийств священников, покинувших Московскую Патриархию (они остались нераскрытыми). Но важнее всего было продолжающееся экономическое давление: в отсутствие защищенной законом частной собственности, при продолжающейся нищете большинства населения религиозные движения – не только «катакомбники» –  которые не имеют поддержки из-за рубежа, не могли приобрести помещений для богослужения. Лишь изредка, и только вдалеке от столиц, случались некоторые незначительные исключения.

В 1999 году была снесена уже построенная «катакомбниками» Михаила Анашкина (см. ниже) церковь на территории Дорогомиловского рынка в Москве. Церковь ставилась на земле, которая была сдана в аренду предпринимателю, но сперва священники Московской Патриархии пришли и предупредили, что церковь будет снесена, затем правительство города организовало снос под предлогом, что земля используется не на условиях аренды (Рябинин, 1999). В 2005 году у этих же "катакомбников" отобрали храм, который им был дан в начале 1990-х годов, в атмосфере "перестройки".

Одновременно храмы для Московской Патриархии продолжали строиться повсюду, даже на вокзалах, продовольственные магазины для бедноты переоборудовались, вопреки закону, под торговлю предметами роскоши и т.п.

Ряды членов Московской Патриархии в 1990-е годы выросли в три-четыре раза, так что большинство составили новообращенные, сохранившие психологию советской агрессивности и нетерпимости. Громче всего стали слышны голоса, вполне добровольно поносившие всех «раскольников», обвинявшие «катакомбников» в самосвятстве (отсутствии апостольского преемства) или неканоничности. При этом эти обвинения выдвигались до рассмотрения каких-либо документов, да обвинители и не собирались ничего рассматривать.  Они не задумывались над тем, насколько этично упрекать в отсутствии документов тех, кто подвергался целенаправленным репрессиям. Вряд ли они понимали, что и христиане древней Церкви не фиксировали документами апостольское преемство, и не только потому, что жили в эпоху гонений, но и потому, что лишь современная индустриальная культура придала такое огромное, почти магическое значение «документации».

Не христианством, а совершенно секулярным, даже магическим преклонением перед техникой, перед инструкцией и точным соблюдением процедур стали отдавать и обвинения в «неканоничности». Впрочем, абсолютизация канонов распространялась только на «чужих». Эта дикарская мораль иногда создавала поразительные по бесстыдной наивности парадоксы. Ушедших в «раскол» епископов Филарета Денисенко и Валентина Русанцова обвиняли в том, что они закоснели в различных грехах (обвинения не были подтверждены ни одним судом, ни одним объективным расследованием). Обвинители не отрицали, что греховное поведение началось задолго до ухода из Патриархии. Но то, на что можно закрыть глаза, когда речь идет о «своем», становилось непростительным, едва человек «изменял».

Патриарху Алексию Ридигеру прощается многое: он был рукоположен в священники ранее 30 лет (вопреки канону 11 Неокесарийского собора и 14 канону собора Трулльского), в нарушение 14 апостольского правила, 15 канона Первого Вселенского собора и пр. перешел с одного епископского престола на другой ради повышения, был избран при участии светской власти вопреки 30 апостольскому правила, молился с «отлученными от общения церковного» в нарушение 10 апостольского правила, что он развелся с женой ради епископства, вопреки 5 апостольскому правилу, что его жена не приняла монашество, и даже, напротив, вышла вторично замуж, так что согласно 48 канону Шестого вселенского собора Алексий Ридигер подлежит извержению из сана). Не то беда, что всем поступкам патриарха подыскивается оправдание (якобы он женился фиктивно), а то беда, что не подыскивают оправданий тем, кто принадлежит к неугодной Церкви.

Священника Глеба Якунина отлучили за то, что он стал депутатом российского парламента, но одновременно митрополит Филарет Вахрамеев получил благословение на то, чтобы быть депутатом парламента белорусского. Между тем, церковное право не предусматривает возможности существования канонов, различных для членов одной Церкви. При этом все «запрещения» производились в отсутствие какого-либо независимого церковного суда, создание которого было отложено на неопределенное время, как созыв поместного собора был отложен якобы из-за отсутствия помещения для него.

Добровольные обличители «катакомбников» не стеснялись даже издеваться над их малочисленностью: так лакеи, нанятые обслуживать вечеринку на яхте миллионера, могли бы издеваться над тем, как неуклюже барахтается за бортом связанный по рукам и ногам человек, которого бросили туда по приказу миллионера. Впрочем, миллионеры и их лакеи не замечены, кажется, в том, в чем замечены светские и церковные лидеры православизации со своими платными и добровольными помощниками.

Вырождение части оппозиции "сергианству" несомненно. Только "выродилась" именно не та часть, которая в России, под гнётом, без учебников, а та - которая в Европе и Америке, у которой и духовная школа, и роскошные библиотеки, и богословские конференции. В этой части осталось от всего разнообразия духовной жизни движения сопротивления - примитивнейший антиэкуменизм, совпадающий с баптистским и католическим фундаментализмом дух. Из всех канонов остался один: не молиться с еретиком. Вся церковная история свелась к тому, что кто ест и пьёт с членом Московской Патриархии - служит антихристу. Дошло до того, что люди, в жизни не испытывавшие ни малейшего житейского неудобства, смели критиковать еп. Вениамина Новицкого, двенадцать лет проведшего на колымской каторге, а позднее подпольно рукополагавшего священников для "катакомб".

ИМИТАЦИЯ КАТАКОМБ : СВЯЩ. ГЕОРГИЙ КОЧЕТКОВ

"Сейчас в Москве прямую духовную преемственность сохраняют только [курсив наш. - Я.К.] две группы людей (если иметь в виду не только преемственность иерархии, но учитывать значение преемственности всей церковной жизни, включающей и общину мирян). Обе группы людей, ничего не потерявших в течение ХХ в. и не прятавшихся от самих себя в страшные годы гонений, являются именно общинами, члены которых живут как родные братья и сестры, как самые близкие люди, часто не будучи монахами и родственниками по плоти. Это - община Мечевых и община архимандрита Сергия (Савельева). Они до сих пор живут по сути так, как жили в 20-х годах. Они помогают друг другу, вместе молятся, причащаются, совершают трапезы любви (агапы) после Евхаристии, продолжают совершать таинство братотворения. Они служат Богу, людям и, главное, церкви, возрастая в любви и причастности Богу и ближним. Это - новая аскетика, новое иночество, не тождественное монашеству. Это - аскетика послеконстантиновской эпохи церковной истории" (Православная община. №48 (1998, №6). С. 42).

Заявление о некоей "традиции", восходящей к мечёвской катакомбе, является мифом, если не мистификацией. Если в Москве и существовали в 1998 г. какие-либо группы людей, претендующие на преемственность с Мечёвым или Савельевым, они никак себя не проявляли. К тому же Савельев и его община - если таковая была чем-то большим, чем кружок из нескольких человек - приняли Декларацию митр. Сергия и "катакомбниками" не являлись, подвергаясь репрессиям в силу общей антирелигиозной политики властей.

Кочетков предпочёл ссылаться на опыт о. Сергия Савельева, община которого существовала несколько месяцев и была разрушена в зародыше, но не опыт о. Анатолия Жураковского, община которого сумела просуществовать несколько лет. Пусть Жураковский погиб, в отличие от Савельева, зато Савельев не критиковал "Декларацию",

Сам Жураковский, как и Кочетков, делал чрезвычайный акцент на литургической реформе и на создании общин. "Обручение Христу через человека" (Материалы, 87). Церковь, как и брак, не выдерживает испытания повседневностью: "Тайна любви отлетела от мира, и общение человека с человеком перестало быть Богообщением" (Материалы, 88). Однако, Жураковский полагал, что сама община не должна ограничиваться "приходской" деятельностью, он считал, что "шире и лучше" говорить "христианская общественность" (используя, тем самым, терминологию Бердяева и др.; сам он прямо цитировал Вяч. Иванова). Он трезво оценивал ситуацию, в которой находился: "Сделать мы ничего не умеем и, вероятно, не сделаем" (Материалы, 86). В этом было его отличие от тех православных 1990-х годов, которые с самого начала принимал рекламный способ поведения, ещё до начала дела рекламируя его как уже состоявшийся невероятный и уникальный успех.

Возможно, Кочетков превращает своё знакомство с дочерью Савельева в знаковое событие - "передачу миссии". Значимыми для этого мифа являются

- акцент на исключительности ("только две группы") опыта (т.е., к примеру, опыт построения общины свящ. Александра Меня и др. отвергается),

- использование традиционалистского языка ("аскетика", хотя и новая)

- использование традиционалистских же методов сплочения коллектива (дополнительные и обязательные ритуалы "братотворения", придание особого значения трапезе после Евхаристии, превращение в обязательные тех элементов церковной жизни, который в предыдущие столетия либо отсутствовали, либо были делом индивидуального предпочтения). Аналогичные методы, хотя в разных количествах, используются и в приходах таких фундаменталистских православных священников как В.Воробьёв, А.Шаргунов и пр.

Это фундаменталистский эскапизм - на вызов персонализации даётся ответ коллективистский, но под лозунгами "персоналистского" коллективизма. Этой раздвоенности психики, которая сама от себя и от других маскирует отношение к миру, соответствует и двусмысленное отношение Кочеткова к церковным властям. В любой религиозной конфессии есть и диссиденты, и члены, исповедующие лояльность администрации любой ценой (у католиков, к примеру, первые представлены лефевристами, вторые "Опус Деи"). Но только в Московской Патриархии, помимо абсолютных лоялистов, есть и фракции, которые исповедуют одновременно и лояльность, и диссидентство - лояльность на уровне практическом, диссидентство на уровне теоретическом. Теоретически Кочетков иерархию критикует жёстко:

"В ней [Церкви] все чаще и чаще, все наглей и бессовестней проявляют себя силы, которые не только не хотят жить по Любви, но которые аже не маскируются, даже не хотят делать вид, что они руководствуются Любовью! Им кажется, что чем они жестче, чем страшнее для другого, тем они лучше выполняют свой долг в церкви" (Православная община. №48, 1998. С. 22 ).

На первое место Кочетков выдвигает не собственно верность иерархии, а верность идеальным "ориентирам", выдвигая в качестве таковых именно катакомбные традиции:

"Господь захотел так провести Свою Церковь в наше время, в самом конце ХХ века, чтобы в ней было всего несколько ориентиров, держась которых можно было бы пройти через все трудности церковной жизни ... Всего несколько ориентиров! На них ориентируемся и мы с вами. Для нас имена некоторых святых ХХ века, мучеников и исповедников, некоторых богословов и мыслителей стали такими вехами" (Православная община. №48, 1998. С. 23 ).

Кочетков призывает к бескомпромиссности, воспроизводя дискурс антисергианцев:

"Как бы ни хороши были соображения церковной политики, даже лучшей, не преступной, не двурушнической, не коллаборационистской, не фундаменталистской ... они никогда не могут быть последним словом в Церкви. ... Как часто мы с вами, дорогие братья и сестры, бываем готовы пойти на компромисс, как часто мы бываем готовы уйти с этого пути Любви - сначала на довольно благородные соображения церковной политики, а потом дальше, дальше, дальше. Сначала человек хочет быть просто как все, а потом эти все, на которых он ориентируется, становятся все хуже, хуже, все более похожи на людей мира сего. Как часто и мы с вами, начав с благородных движений сердца по созданию и возрождению общинной жизни, не выдерживаем и отворачиваемся от них" (Православная община. №48, 1998. С. 22).

Тем не менее, он всё-таки последовательно лоялен. Аргументация в пользу лояльности намного короче, чем аргументация против иерархии, и вторит логике, которой объяснял поведение Бухарина Кестлер ("Слепящая тьма") и которую исповедовал свящ. Дмитрий Дудко, когда предал собственные идеалы: "Сила Божия в немощи совершается". Предательство есть верность. "Ориентиры" Кочетков подыскивает строго избирательно - тех людей, упоминание которых не вызовет раздражения у его церковного руководства. Катакомбников, которые у лидеров Московской Патриархии на дурном счету, игнорируют. В этом смысле он действительно продолжает традицию - правда, не о. Сергия Мечёва, из Патриархии ушедшего, а Савельева, который одновременно называл свое церковное руководство (всё) "мошенниками", "атеистами в рясах", говорил: "Оставим этих людей", но имел в виду лишь установление "духовной", "символической" дистанции между собой и мошенниками. Он предсказывал, что обретение свободы из-за коррумпированности церковной власти может обернуться "обращением вспять", гибельным для народа, но исключал возможность ухода из-под "атеистов в рясах":

"Родной мой человек, когда ты слышишь, что тебе внушают внешние формы борьбы за церковь, связанные хотя бы с малейшим отступлением от духа Любви, не поддавайся этому внушению, так как оно неизбежно затянет тебя в еще большую тину грехов" (Православная община. - 2000 г. - №56).

Вопрос о том, возможна ли "внешняя форма борьбы", не связанная с отступлением от духа Любви, Савельевым не рассматривается. Он оказывается неспособен и занять нейтральную позицию неосуждения, бесстрастного принятия чужого выбора как не имеющего отношения к выбору собственному и, тем более, к абсолютной истине (позиция, которую занимал о. Александр Мень).

Как большевики всякую фракционность научились рассматривать как измену коммунизму, так православные научились всякое неповиновение начальству рассматривать как измену Самому Христу. Нормальное в любом обществе и любую эпоху пространство выбора поведения было сплющено до манихейского "или-или". От планеты жизни остались одни полюса: абсолютное послушание (при каком угодно внутреннем настроении) либо абсолютное непослушание. Остаётся единственный вариант - уход в личную набожность, которая не перестаёт быть оскопленной и эскапистской формой религии и тогда, когда пиетисты объединяются в группы, братства, движения.

В церковной форме члены Московской Патриархии в России воспроизводят поведение, характерное и для психологии светской части социума: представление о себе как о людях, любящих свободу, декларативное дистанцирование от политики структуры, в которой они состоят, и одновременно соучастие в этой структуре, подчёркивание своей лояльности как заведомой добродетели верности, осуждение инакомыслящих как раскольников и одновременно гордое объявление себя истинными инакомыслящими и диссидентами. "И удовольствие получить, и невинность сохранить". Желание сидеть на двух стульях демонстрировали даже такие несомненные лидеры советских структур как Горбачев и патриарх Алексий. Разумеется, оставались и люди с цельной психологией, энтузиасты деспотизма.

Ни в чём не проявилось так понижение интеллектуального уровня как в сведении проблемы Церкви и тоталитаризма к обсуждению "каноничности", к клеймению "сергианства". "Катакомбники" 1930-х годов не были "антисергианами", "антисергианство" - феномен пост-тоталитарного общества или даже вне-тоталитарного (они ведь и в США есть). Человек, который мыслит категориями "каноничности", "икономии", "календаря", подменяет реальность знаками, причём искажёнными. Куда точнее анализ Тишнера: "Желания хозяина становятся желаниями раба, а сохранение жизни становится слишком важным, настолько, что ради него человек отказывается от свободы. Рабство даёт комфорт безответственности, Тишнер же учил нас путям ответственности" (Ягелло, 2006, с. 25).

АНТИКАТАКОМБНАЯ ПРОПАГАНДА МОСКОВСКОЙ ПАТРИАРХИИ ПОСЛЕ 1990 ГОДА

Антикатакомбная пропаганда МП является продолжением древней традиции - пропаганды против старообрядцев. Старообрядцы тоже остаются объектом ненависти МП. После того, как попытки поглотить старообрядцев были ими в 2007 году отвергнуты, представители МП перестали с ними заигрывать. Митр. Кирилл Гундяев назвал старообрядцев, отказывающихся от воссоединения, "младостарообрядцами", желающими "быть святее Папы Римского" (здесь и далее цитаты с regions.ru, октябрь 2007). Иером. Сергий Рыбко (Москва):

"Я считаю всех старообрядцев раскольниками. Я имел достаточно длительные контакты с представителями разных течений старообрядчества и могу сказать, что у них действительно духовность иная, нежели в нашей Церкви. Это нездоровая духовность. Сколько раз мы протягивали им руку, предлагали начать диалог, но все это всегда отвергалось. Выше всего они ставят свои амбиции, забывая, что истина в любви".

"Ни о каком сближении старообрядцы и думать не хотят. Оно им просто не нужно. Зациклившись на себе и своем мире, они ушли из истории, выпали из жизни. И это самоустранение не вызывает ни сочувствия, ни уважения".

Абсолютно как о катакомбниках отозвался о старообрядцах свящ. Дмитрий Арзуманов:

"Они отпали от церковной полноты. И в этом их главная беда. К тому же их очень мало, но при этом - масса внутренних разделений".

*

Господствующее православие стало создавать миф о том, что оно и есть настоящее "катакомбное православие", гордо подчеркивать свою преемственность с гонимыми христианами прежних десятилетий. Например, в Казанской семинарии историк Смирнов писал, что "катакомбная церковь" была верной опорой Московской Патриархии:

"Что представляла из себя Катакомбная Церковь? Это было сообщество христианских общин, ведущих тайную, неконтролируемую государством религиозную жизнь. В число катакомбников входили и чисто раскольничьи группы: «иосифляне», «федоровцы». Но большая часть катакомбников оставалась верной Московской Патриархии. Эти люди ушли в тень лишь из-за невозможности открыто исповедовать свою веру и участвовать в жизни Церкви. Катакомбничество было распространено достаточно широко и, хотя и не имело чёткой централизации, являлось надежной опорой Патриархата" (Смирнов, 2005) .

Соглашательство с тоталитарным режимом обосновывается невозможностью уйти в подполье. Когда же обнаруживается, что подполье существовало и количественно было даже больше, чем соглашательская часть Церкви, заявляется, что подполье "большей частью" было опорой именно соглашателей. Разумеется, "большинство" при этом определяется сугубо по-большевистски - голословно. Хочется усидеть на двух стульях, успеть получить и от царства кесаря лавровый венец, и от свободных людей тарелку щей с лавровым листиком.

Это типичная придворная историография: важно, не кто как голосовал, не кто подсчитывал, а важно, кто имеет силу заглушить голоса голосующих и подсчитывающих и руководить от имени большинства.

Политику "разделяй и властвуй" идеологи МП реализуют через признание легитимности "катакомб" 1920-1930-х гг. с одновременным отрицанием легитимности "катакомб" современных. Свящ. Вл.Фёдоров (СПб.): "Духовенство, вынужденное скрываться в годы преследований, действительно было героическим и благочестивым" (Мурсалиева, 2006). Катакомбники причисляются к лику святых - но не все, и по возможности из житий катакомбников убираются упоминания о том, что они были гонимы за несогласие с политикой МП.

В 2000-м году был канонизирован еп. Серафим Звездинский. При этом из его биографии изглажены упоминания о несогласии с митр. Сергием Страгородским, об отказе молиться с еп. Германом в Алма-Ате, о предпочтении причащения у "непоминающих". Были канонизированы о. Сергий Мечёв - возможно, потому, что некоторые члены его общины после войны влились в ряды Московской Патриархии и стали вполне "лояльными" и "выдающимися", как иконописица М.Соколова, о. Владимир Амбарцумов (дочь которого вышла замуж за патриархийного священника). Об отце Серафиме Климкове, активном "катакомбнике", на сайте института о. Вл.Воробьёва было написано: "Поселился под Москвой, без права открытого служения [Разумеется, ни каноны, ни даже канцелярская практика не знают такой меры как лишение "права открытого служения" - прим. Я.К.]. Период жизни Батюшки до 1945г. протекал в общении с духовными чадами, у которых он и жил". К счастью, непримиримая позиция о. Серафима по отношению к "сергианству" зафиксирована в воспоминаниях духовного сына Климкова П.Арцыбушева.

Павел Проценко в очерке об о. А.Жураковском (Проценко П. Навстречу другому: Христианский опыт о. Анатолия Жураковского // Истина и жизнь. - №3. - 2006 г.) для затушёвывания оппозиционности Жураковского к МП нашёл свою формулировку - якобы он относился к числу "наиболее активных и последовательных сторонников бескомпромиссного отношения к антирелигиозной политике Кремля, т.н. "непоминающих". Можно подумать, Жураковский отказывался поминать Сталина, а не Страгородского. Между тем, "приручение" религии не является, конечно, "антирелигиозным" действием. Тогда и "крещение Руси" надо считать антирелигиозным актом.

В докладе архиерейскому собору 2000 г. митр. Ювеналий Поярков так обосновывал допустимость и желательность канонизации тех, кого когда-то именно Московская Патриархия осуждала и отлучала:

"В действиях "правых" оппозиционеров, часто называемых "непоминающими", нельзя обнаружить злонамеренных, исключительно личных мотивов. Их действия обусловлены были по-своему понимаемой заботой о благе Церкви".

Тем не менее, не был канонизирован неформальный лидер оппозиции 1920-х годов, еп. Феодор Поздеевский, хотя и было отмечено, что он никогда не был "явно" "раскольником. Обнаруживать "заботу о благе Церкви" у современных своих оппонентов лидеры Патриархии, конечно, не смогли.

В 2003 г. МП канонизировала свящ. Григория Сербаринова. В официальной биографии упоминалось, что в 1937 г. епископы дважды отказывали ему, освобождённому из ссылки, в назначении на приход - но, как уважительную причину, указывали на то, что епископы не могли пойти против мнения властей.

Н.Емельянов из "университета", созданного о. Вл.Воробьёвым при церкви Николы-в-Кузнецах, так изложил "главный критерий канонизации" новомучеников: "Этот критерий требует стойкости на допросах и отказа от называния других верующих, которые потом могут быть привлечены к следствию" (Емельянов Н. Всегда ли надо доверять следственным делам? // Нескучный сад. - 2005. - №4). Правда, в связи с казусом о. Германа Полянского, Емельянов делает уступку: протоколы-де могут быть фальсифицированы. Применительно к Полянскому он даже ещё находит такое "извинение", что во время второго суда он держался стойко и никого не выдал.

Примечательно, что именно Емельянов и Воробьёв принадлежат к твёрдым сторонникам не просто легальной Церкви, но к тем, кто сотрудничает с Лубянкой, имеет почти монопольный доступ к архивам Лубянки, кто поддерживает и развивает миф о "хороших", "покаявшихся" чекистах, которые якобы исподволь подготавливали восстановление господствующего положения Церкви. Воробьёв и Емельянов - верные приверженцы патр. Алексия и других иерархов, которые были поставлены на свои посты Лубянкой, которые выполняли её задания и доносили на своих единоверцев безо всяких пыток. На это - закрывают глаза.

Среди тех, кто выжил в сталинских лагерях, существовал принцип не осуждать людей, которых сломали пытки. Даже, если допрос не фальсифицирован, даже, если человек назвал имена единоверцев, это - грех не сломавшегося человека, а тех, кто его сломал. Так нарушение нравственных норм в одной сфере (оставление на должностях предателей) оборачивается нарушением нравственных норм и в другой сфере (ригоризм в отношении жертв палачей, а не палачей). Создаётся фантастическая ситуация: добровольные стукачи и доносчики постановляют не считать святыми тех, кто дал показания под пытками, но всё-таки был казнён. Между тем, даже с богословской точки зрения, грехом, который решительно препятствует канонизации, является лишь отречение от Господа Иисуса Христа.

- Решение митр. Сергия объявляется вполне свободным, принятым не под давлением власти, следующим из внутренних побуждений. "Митрополит не хотел ставить верующих перед выбором между обновленческими храмами и уходом в катакомбы. Он взял курс на легализацию Церкви" (Орехов, 2001).

- Выделение в качестве особой группы "непоминающих" - "Не отвергая правомочности власти Митрополита Сергия, они отказывались поминать его имя за богослужением, так как считали, что в некоторых действиях он превысил свои полномочия. Главой Церкви они продолжали считать ссыльного митрополита Петра. Самым авторитетным из “непоминающих” архиереев был митрополит Казанский Кирилл (Смирнов). “Непоминающим” был и епископ Афанасий" (Орехов, 2001).

Оппозиции Страгородскому результат невежества: "чрезмерно осторожное отношение к Митрополиту Сергию было вызвано плохой информированностью" (Орехов, 2001).

Катакомбники, а не сергиане, следовали указаниям тайной политической полиции, хоть и невольно: их позиция объясняется "тонкой дискредитацией НКВД имени Митрополита на допросах (советская власть, усугубляя раскол, активно раздувала миф о “красной сергианской церкви” – миф, в который она сама не верила)" (Орехов, 2001).

Уход в катакомбы ведёт к одичанию. "В 1945 году Церковь возглавил Патриарх Алексий I (Симанский). К тому времени движение “непоминающих” стало приобретать угрожающие черты сектантства" (Орехов, 2001).

Православие гарантируется лишь епископами, поэтому "одичание" катакомбников "было вызвано и тем, что многих иерархов, некогда входивших в него, уже не было в живых: едва ли не единственным из епископата “непоминающих”, кто дожил до конца 1940-х годов, был Владыка Афанасий" (Орехов, 2001).

Сахаров якобы активно защищал воссоединение с МП: "Святитель Афанасий признал канонические права Патриарха Алексия. Выйдя на свободу, он устно и письменно убеждал “непоминающих”, а также не посещающих храмы Московского Патриархата, оставить свое недоверие к первому лицу Церкви. Люди знали святителя Афанасия как единомышленника и друга митрополита Кирилла (Смирнова) – негласного главы “непоминающих”, и поэтому его слово имело особый вес" (Орехов, 2001). В реальности Сахаров лишь в 1955 г. написал двум людям о возможности воссоединения с МП. Решение поминать Симанского в 1944 г. он не пропагандировал, да он и не возглавлял никакой группы, которая бы считала его своим епископом.

Катакомбники исчезли. "Ориентация Владыки Афанасия на воссоединение “непоминающих” с Московской Патриархией предотвратила новый раскол в Русской Церкви" (Орехов, 2001). Тут пропагандистский трюк заключается в двойной подтасовке. Ложен тезис, будто в МП назревал "новый раскол". Катакомбная Церковь продолжала существовать, наряду со "старейшими расколами" старообрядцев. Говорить о том, что МП "удаётся сохранять единство" можно лишь, игнорируя факт многочисленных расколов. Вторая подтасовка - в том, будто Сахаров сумел "новый раскол" предотвратить. Напротив: как только расширялось пространство, не контролируемое политической полицией, усиливались и оппозиционные течения.

Орехов, 2001 - Орехов Дм. Русские святые XX столетия. – СПб.: Невский проспект, 2001.

*

Антикатакомбная пропаганда Московской Патриархии в 1927-1990 годы носила вполне бездушный, казённый характер, который в значительной степени её извинял. После 1990 г. такая пропаганда сохранилась, количественно, возможно, даже преобладала, но появилась и новая критика катакомбного христианства: добровольная, не по приказу начальства, не ради галочки в отчёте, а для самоуспокоения. Одним из самых ранних примеров может служить статья С.Аверинцева, опубликованная в 1995 году. Тут воспроизведены все основные ходы большевистской пропаганды. Все дурные черты Московской Патриархии спроецированы на группировку Введенского. Обновленцы-де отличились "сервильными жесты в сторону большевистских гонителей" (разумеется, тут они близко не дошли до сервилизма Патриархии). Обновленцы-де докатились "до постановления о лишении патриарха даже... монашеского звания" (между тем, в МП "докатились", используя терминологию Аверинцева, куда далее - до отлучения от Церкви о. Глеба Якунина и патр. Филарета Денисенки).

В вину катакомбникам ставится, что они не имели "физической возможности окормлять сколько-нибудь широкие массы верующих" (для изысканного античника Аверинцева подобный совковый канцеляризм - неслыханный макаронизм). Катакомбная Церковь - "всё более похожая на секту". При неопределённости термина "секта" (в силу его антинаучности) обвинение как минимум скользкое, а главное - написано в годы, когда очевидным стало, что Московская Патриархия всё более дичает и функционирует как секта, пусть и провозглашённая государственной религией (предоставим социологам уточнять, является ли МП сектой или аггломерацией сект - "шаргуновцев", "дворкинцев", "кураевцев", "шевкуновцев", "смирновцев", движения под руководством свящ. Г.Кочеткова, в каковое движение входил и сам Аверинцев - и нормальных религиозных движений). Досталось и катакомбному христианству на Украине: "экуменичнейший" Аверинцев повторил классический патриархийный пейоратив "униатство" с парткомовским клеймом: превратилось "в знамя западноукраинского национализма".

При этом Аверинцев метко характеризует верхушку МП как "декоративный придаток к советской номенклатуре", забывая отметить, что уже ко времени написания его очерка придаток из декоративного стал преемником могучего аппарата партпросвета.

Досталось даже и словацкой - католической - катакомбной Церкви: она якобы принесла Ватикану множество "тягостных проблем", вышла "из послушания властям и канонам, так что после конца коммунизма пришлось не столько приветствовать героев, сколько развязываться с партизанщиной". В то же время повторено клише ватиканской пропаганды: якобы антигитлеровская энциклика была опубликована лишь на немецком, "чтобы эффективнее дойти до католиков Германии" - как будто её не перевели бы с латыни! Разумеется, всё это к исторической действительности отношения не имеет, и "Мит бренендер зорге" была выпущена на немецком, чтобы не дойти до католиков других стран и дать им сигнал: Гитлер - союзник, пусть и временный, в борьбе со Сталиным. Ключевой здесь является озабоченность автора тем, как бы "не выйти из послушания властям и канонам", - и одновременно сознание того, что "именно в 70-е гг. уже можно было смелее пробовать другой тип поведения". Аверинцев, однако, в характерно советском стиле обращал призыв "смелее" к "церковной верхушке", - решая, таким образом, проблему примирения с собственной совестью.

*

В 2001 г. С.Бычков выпустил сборник материалов об о. Сергии Мечёве, причём предварил его речью патр. Алексия, которая датирована 1992 г. и является ярким образчиком пропаганды против той самой Катакомбной Церкви, частью которой был Мечёв. В отличие от митр. Кирилла Гундяева, Патриарх не утверждает заведомо абсурдных вещей - например, что Катакомбная Церковь исчезла к 1940 году, или что "катакомбники" 1990-х годов все - самозванцы. Его пропаганда тоньше. Он как бы горюет: "Катакомбная Церковь в конце концов исчезла" - это "исчезла" обесценивает признание того, что "катакомбники" 1990-х могут связаны с Катакомбной Церковью 1930-40-х годов. Впрочем, Патриарх тщательно обходит вопрос о том, была ли Катакомбная Церковь в 1950-1980-е годы - ведь тогда ему пришлось бы признать, что он лично противостоял Катакомбной Церкви, входя в элиту номенклатурного православия.

Замечательна фраза: "Кружки же, выходящие сейчас на поверхность под именем «Катакомбной Церкви» — независимо от того, действительно ли они связаны с Церковью 30-х и 40-х годов — как мы видим, используют чаще имя и подвиг Катакомбной Церкви". "Вброшено" словечко "используют", то есть, "украли и прикрываются, не имея реального на то права".

После чего идёт поразительно искусное заявление: "Священники Катакомбной Церкви не смогли, да и не могли стать пастырями не только своих личных доверительных друзей, но и миллионов людей". К чему относится "не могли"? Не могли стать пастырями единичных друзей? Это абсурд - могли, становились. Не могли стать пастырями миллионов? Не могли, но разве вопрос в миллионах? Для патриарха - да, потому что он целиком разделяет тоталитарную психологию, для которой нет единиц, есть лишь миллионы. Он противопоставляет Катакомбной Церкви - Московскую патриархию: "Священники же Московской Патриархии смогли сохранить доступ к святым Таинствам Церкви ... для нескольких поколений русских людей". Попутно происходит подмена тезиса: Патриарх не решается утверждать, что священники Патриархии стали для миллионов людей "пастырями". Он ограничивается обрядоверческим: "сохранили доступ к таинствам". Причём, счёт идёт на поколения - "поколение" доступ к таинствам имело, а то, что реально 90% православных такого доступа были лишены, потому что жили там, где храмов не было, это Патриарха уже не волнует.

Патриарх утверждает, что лишь священники Патриархии сумели "не разрывать общение со своей паствой" - а катакомбные священники якобы всего лишь "одному человеку" в лучшем случае могли помочь. Удивляться ли, что "общение с паствой" и в прежние десятилетия, и - в большинстве приходов - после 1990 года в Московской Патриархии строго ограничено отправлением богослужения и проповедями в духе правительственной идеологии.

Речь патриарха ещё довольно умеренна: "Был свой путь и свой подвиг у ушедших в подполье. Был свой путь и свой крест у оставшихся на виду". Это сказано в 1992 году, когда возвращение к несвободе только начиналось. Спустя 15 лет за ушедшими в подполье уже отрицался всякий подвиг и смысл. Да и в этой речи, буквально в предыдущей фразу "катакомбники" обвинены в том, что они живых людей принесли "в жертву «принципам»". То есть, не лидеры Московской Патриархии, которые, к примеру, своим согласием поминать заупокой живого митр. Петра, не требуя подтверждения его гибели, поспешно украсившись его титулом, принесли митрополита Петра в жертву деспотизму, а как раз митр. Пётр "принёс в жертву" миллионы людей своей принципиальностью...

*

Выступая в МГУ 18 октября, митр. Кирилл заявил (а правительственное агентство об этом оповестило мир), что общины катакомбной Церкви "существовали в Советском Союзе в 1920-1930-е годы, однако уже к началу Великой Отечественной войны никаких структур катакомбных церквей не действовало". По его мнению, современные "катакомбные Церкви" "играют роль канализационной трубы, которая локализует нечистоту", существующую в сегодняшней церковной жизни. Вот чем объясняет чистота Московской Патриархии - всё нечистое из неё стекается к нам. Что ж, "катакомбники" ещё легко отделались - подчинённые митр. Кирилла по отделу внешних церковных сношений в последние три года окончательно взяли на вооружение стиль президента Путина ("мочить в сортире", "сделаем обрезание") и суздальских ультра-карловчан, к примеру, именуют всегда лишь "сектой педофилов". Современная Катакомбная Церковь, по мнению митр. Кирилла, это "клуб по интересам", который занимается "фольклором". Если интерес - ко Христу, если клуб - это антипод коммерческого предприятия или министерства, если фольклор - это весть о Воскресении Христовом, то высказывание абсолютно точное.

По факту напомню, что "структур" в Катакомбной Церкви не существовало изначально, по определению, а общины существовали непрерывно и существуют. Св. Александр Мень впервые в патриархийный храм пришёл лишь после войны, до этого участвовал лишь в "катакомбных" богослужениях.

*

Анти-катакомбная пропаганда тесно связана с анти-интеллигентской пропагандой. Обвинения в адрес интеллигенции как главной силы революции абсурдны социологически. Однако, логично другое: церковная среда, сделавшая догматом безусловное послушание власти и некритичное отношение к её воле, должна ненавидеть интеллигенцию как носительницу критического мышления. Выше говорилось о наблюдении Эрбиньи: катакомбное движение было сильнее в Петербурге, где образовательный ценз духовенства был намного выше, чем в Москве. В Москве катакомбное движение охватило прежде всего тех немногочисленных священников, которые имели высшее светское ("интеллигентское") образование.

Н.Емельянов из Свято-Тихоновского института, специально подсчитал, сколько среди репрессированных по церковным делам людей ("новомучеников") с высшим образованием. Правда, он не ставит главного методологического вопроса: насколько представительна выборка. Не ставит и главного смыслового вопроса: процент пострадавшей интеллигенции меньше или больше процента интеллигенции в обществе в целом. Насколько далёк от науки подсчёт Емельянова (кстати, его исследование осуществляется на государственные деньги), видно из того, что высокий процент репрессированных выпускников Варшавского университета он объясняет репрессиями "поляков-католиков" против русских в 1930-х гг. "Репрессии", безусловно, были, однако "репрессии" в Польше носили качественно иной характер - Пилсудский не расстреливал православных, как Сталин. Выпускники Варшавского университета жили и работали в России, тут их и расстреливали "единоплеменники".

Емельянов вспоминает, как в 1962-1964 гг. "был ответственным секретарём молодёжного клуба "Родина". Уже тогда он увлекался "статистикой": его удивило, что в клубе из 500 человек было всего трое историков (включая А.Салтыкова), а большинство - инженеры и "естественники".

Емельянов замечает: "По известной пословице, "рыба гниёт с головы". Именно "гнилая" интеллигенция была одной из главных сил, разложивших Россию и подготовивших захват власти большевиками" (482).

Характерный большевистский "двойной стандарт". Ведь в других контекстах для подобных "историографов" "глава России" - это монарх. И там, где речь идёт о современности, психология кратоцентризма все победы приписывает носителю власти, а все поражения - тем, кого избирает "вредителями" (интеллигентам, евреям, раскольникам и т.п.).

Емельянов Н. Новомученики и исповедники из Российских университетов // Богословский сборник. - Вып. 10. М.: Правосл. Св.-Тихонов. Богосл. Инс-т, 2002. С. 471-482.

*

Свящ. Пётр Скорер (Англия, КПльский патриархат) о тех "зарубежниках", кто отказался присоединиться к МП : "Всегда существуют маргиналы, и не только в Церкви, но стоит ли сосредоточивать на них свое внимание, тратить на это свое время?" (интервью "Портал Кредо", 21.3.2008). При этом сам Скорер именно что бежал прочь из МП, когда в Британии попытались насадить кремлёвский стиль, и относится к тем, о ком о. Роберт Тафт сказал, что всех православных Англии можно впихнуть в одну телефонную будку.

Кто отрекается от маргиналов, от сотовой овцы, кто не желает на сотую овцу тратить время и внимание, тот от Христа отрекается.