Яков Кротов

БОГОЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ

НЕБО ПОД ЗЕМЛЕЙ

ЦЕРКОВНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ ТОТАЛИТАРИЗМУ

См. катакомбная Церковь.

Предисловие.

I.

Германия. - Украина. - Словакия. - Польша. - Китай.

II.

Как загоняют в катакомбы. 1918 год: возникновение катакомбной церкви в России. - 1920-е: "катакомбное" против "лояльного". - 1922: "даниловские" и "мечёвские" катакомбы. Катакомбы и официоз: оттенки отношений. - 1927: "иосифлянские" катакомбы. - 1927: катакомбы Звездинского. - 1929 г: "катакомбная церковь" российских меннонитов. - 1930: интервью митр. Сергия и катакомбы. - 1930: катакомбы Сахарова.

- Название и самоназвание катакомб. -- 1930-е годы: государство против катакомб. - Катакомбник-одиночка: протодиакон Максим Михайлов. - История епископа Алексия Сергеева. - Коррупция как результат селекции.

1940-1980-е годы: умирание и возрождение катакомб. - "Сахаров - не наш". - Российские катакомбы сегодня. - Заключение.

III.

1930-е годы: Московская патриархия против катакомб. - Ушедшие из катакомб. - Катакомбы и официоз: оттенки отношений. - 1970-е: операция "Агриппина". - 1980-е: операция "Отец Арсений Стрельцов". - 1990-е: катакомбы и православизм. - Миф о Московской Патриархии как единственной преемнице "катакомб". - Имитация катакомб: свящ. Георгий Кочетков. - Эхо декларации 1927 г. - Антикатакомбная пропаганда МП после 1990 г.

ЧТО ТАКОЕ "ТОТАЛИТАРИЗМ", ЧТО ТАКОЕ "КАТАКОМБНАЯ ЦЕРКОВЬ

*

Чему сопротивлялось "церковное сопротивление" (и сопротивляется в иных странах даже до сего дня)? Самый частый ответ - тоталитаризму. Верно, только "тоталитаризм" ускользает от определения, потому что он, как коммунизм, был скорее идеалом, чем практикой, и этим его поклонники часто пользуются, чтобы сказать: "А не было ничего такого!". Можно сказать, что церковное сопротивление противостояло несвободе, но и "несвобода" слишком расплывчатое понятие. Гитлер был свободен, палачи Освенцима были свободны, чекисты были свободны, - многие были свободны убивать или не убивать. Может быть, лучший ответ - церковное сопротивление противостояло лжи. Это не универсальный ответ, ведь Солженицын, призвавший "жить не по лжи", сам был носителем духа несвободы, агрессии и ненависти. Он отвергал одну ложь ради другой, ложь советской власти ради лжи империализма, национализма, антисемитизма, ради той же несвободы - только несвободы во имя "православия", а не во имя коммунизма. Тем не менее, лживость - то, что остаётся от тоталитаризма по сей день, словно трупный яд, отравляющий живых уже после смерти преступника. Эта лживость подпитывает беззаконие, эта лживость подпитывает угнетение и агрессию. Сами по себе гонения не создают "катакомбную Церковь". Катакомба появляется, когда гонения отрицают и маскируют. В Римской империи были гонения, но не было лжи. Гонения были открытыми.

Тоталитаризм был реальностью не в том, что он сделал, а в том, что он стремился сделать. Когда митр. Иосиф Петровых писал: "Я готов на всё, что нужно, в пределах возможного, для восстановления доверия ко мне власти" (Сахаров, 158) это и был вызов тоталитаризму, который хотел стереть границы "возможного". Всё (total), что власть захочет, - возможно. Тоталитаризм желал тотального послушания. Митр. Кирилл Смирнов на предложение ГПУ стать патриархом при условии, что он будет увольнять епископов, на которых укажет Лубянка, ответил: "Я скажу: брат, я ничего не имею против тебя, но власти требуют тебя удалить, и я вынужден это сделать". Ему ответили: "Вы должны сделать вид, что вы делаете это сами и найти соответствующее обвинение". Смирнов отказался, сравнив человека, который бы стал так поступать, со снарядом - то есть, с чем-то абсолютно бесчеловечным и античеловечным. Тоталитаризм - это тотальная дегуманизация, тотальная манипуляция человеком, это желание проникнуть глубже поведения человека, сломать его сердце.

Церковное сопротивление в разных странах по разному соотносилось с сопротивлением "светским". В Германии, в Польше, в Китае светское сопротивление деспотизму было более сильным количественно и качественно, чем сопротивление церковное. А вот в России церковное сопротивление оказалось сильнее светского. Разумеется, если не считать Гражданской войны, после которой всякое светское сопротивление тоталитаризму подавлялось в зародыше, а церковное всё-таки иногда колосилось. Ему власти придавали меньше значения. Лишь после Второй мировой войны светское сопротивление возобновилось и вскоре значительно опередило церковное, а к началу XXI в. церковное сопротивление почти сошло но нет.

Когда были катакомбы, не было катакомбного христианства. Римская империя могла запретить христианство, но не могла провозгласить его истребление как целого. Язычество не было добрым, отнюдь, но оно не было идеологией. К христианству это также относится: Средние века утверждали, правда, что "победили" язычество, но на деле терпели его "катакомбное", скрытое существование.

Катакомбное христианство отвечает на вызов тоталитарного государства. В этом есть логическая несообразность, составляющая фон любого рассказа о сопротивлении тоталитаризму. Если тоталитаризм - тоталитаризм, то какое может быть ему сопротивление? Разгадка в том, что "тоталитаризм", как и любое другое название политической системы, обозначает не реальность, а идеал, к которому стремятся люди. Поэтому лукавят люди, утверждающие, что нет демократии, потому что нет полной демократии, а ещё хуже лукавят они, когда предлагают заменить демократию тоталитаризмом, потому что, видите ли, тоталитаризм тоже никогда не бывает абсолютным. Свобода выбора останется всегда, хотя бы между совковой лопатой и штыковой.

Тоталитаризм не только не тотален, но у него даже не бывает достаточно сил, чтобы добиться тотальности на отдельно взятом участке. Хоть немного евреев, да останется. Даже при Брежневе в Москве было три дома в частной собственности, а чистильщики ботинок не были госслужащими. Тоталитаризм часто хочет уничтожить Церковь, но никогда не может сделать это быстро и окончательно.

Этим пользуются защитники тоталитаризма, указывая на выживших, на ушедших в катакомбы как на доказательство доброты диктатуры. Это не доброта диктатуры, это сила сопротивления. Тоталитаризм крепчает с годами, но в начале он всегда - лишь одна из многих сил. Поэтому уничтожение чего-либо он всегда производит по принципу "разделяй и уничтожай". Ленин (и его преемники) уничтожал политических врагов, провоцируя в их среде склоки. Церковь он пытался уничтожить, расколов её на фракции. Он сам отчаянно боялся соперников и полагал, что соперничество внутри Церкви погубит её. Нацизм и большевизм ставят всякую иную силу перед выбором: либо сдаться, либо исчезнуть. Исчезновение достигается именно через дробление врага.

"Катакомбное христианство" есть та часть христианства, которая отказывается сдаваться. Если бы тоталитаризм не был тоталитаризмом, он бы, во-первых, не требовал поцеловать себя в плечико, во-вторых, не возмущался бы тем, что ему отказывают в любви. В демократических странах так дело с религиозной жизнью и обстоит: правительство ничего не требует, правительство ни на что не жалуется.

Слабым местом Церкви является церковь - здание. И в этом отношении Церковь есть часть "избранного народа", слабым местом которого был и остаётся Храм, почитание его, готовность жить без него или решимость восстанавливать его. Чем возможно пожертвовать ради сохранения дома Божия? Христианство тоталитаризма готово пожертвовать всем. Христианство сопротивления говорит: "Да лучше пускай все храмы наши будут закрыты, только не должно православным молиться с отступниками", - это в 1923 г. написал еп. Афанасий Сахаров, находясь в Таганском тюрьме (Молитва всех вас спасет, 2000, с. 251) и повторял настойчиво: "Лучше совсем остаться без службы церковной, чем участвовать в кощунстве вместе с отступниками". "Отступники" в данном случае - обновленцы, но ведь обновленцы воспринимались как прямое орудие тоталитарной власти. Письма Сахарова были отобраны тюремщиками, и именно эти фразы подчеркнул следователь, готовя обвинение. "Без храмов невозможно", "без структуры невозможно", - лейтмотив тоталитарной церковной пропаганды. Ненависть к непокорным, к независимым объясняется именно тем, что они показывают - возможно. Так человек, который всю жизнь потратил на то, чтобы сколотить миллиард и быть счастливым, люто ненавидит того, кто счастлив без миллиарда. Одной из разновидностью этой ненависти является ненависть фундаменталистов к секулярному миру, в котором не меньше добрых, порядочных, любящих людей, чем в "церковные" Средние века, и это доказывает, что не обязательно целовать папскую туфлю и трепетать перед иерархами, чтобы спастись.

Теоретически можно представить ситуацию, когда тоталитаризм добивается своей цели, причём безо всяких расколов. Раз - и Церковь уничтожена. Два - и нет евреев. Три - исчезли велосипедисты. Именно этим теоретическим шансом и стращает тоталитаризм тех, кого считает конкурентами (хотя, видит Бог, Он с Гитлером и Лениным не соревнуется). На практике, однако, тоталитаризм слишком слаб. Тем ужаснее выглядят его золочёные достижения и кровавые провалы.

Тоталитаризм ХХ века поставил перед Церковью не только задачу остаться Церковью, но и задачу стать Церковью. При столкновении с нацизмом и большевизмом Церковь слишком часто вела себя по-нацистски и по-большевистски. Тоталитаризм не в ХХ веке родился. Он присутствовал и в христианстве, и в других религиях, его споры дремлют во всяком поиске истины, во всяком строительстве совместной жизни. В этом отношении тоталитаризм, как сказал бы средневековый богослов, был наказанием Божиим - не за грехи верующих, а за один-единственный грех - склонность к тоталитаризму в религии.

* * *

Слово "катакомба" использовали, чтобы обозначить Церковь, сопротивляющуюся тоталитаризму, люди, достаточно образованные, которым легче было вспомнить про удивительную находку в Риме древних подземелий, чем про то, что в каждой избе есть подпол. «Катакомбная церковь» - это «подпольная церковь».

Катакомбы в Риме были местом христианских захоронений и собраний во II-IV cтолетиях. Римскую Церковь той эпохи, однако, не называли катакомбной. Церковь времен римских катакомб не была катакомбной, потому что она еще не знала, что может быть какой-то другой, а не полулегальной, едва терпимой.

Разорение древнего Рима привело к тому, что на полтора тысячелетия о существовании катакомб забыли. В 1578 году в Риме, где стали интересоваться собственной историей, нашли вход в катакомбы на улице Салариа; в 1632 году вышла в свет книга археолога Антонио Босио (1576-1629) «Подземный Рим», где рассказывалось о катакомбах. С тех пор историки Церкви и стали называть Церковь древности «катакомбной».

Христиане в языческом Риме  не были так гонимы, как в советской России. Они хоронили своих покойников в катакомбах и изредка собирались в этих подземных кладбищах для  молитв об умерших не потому, что их преследовали, не потому, что у них не было возможности устроить храм на поверхности земли. Напротив: катакомбы были кладбищами, которые устраивали богатые и знатные христиане на своих землях. Римское язычество не разрешало христианство, но и не пыталось его систематически истребить, и обычно христиане имели возможность устраивать храмы в домах, которые им принадлежали.

Древние историки Церкви не считали нужным упоминать о катакомбах. Катакомбы не были тайной для властей, собираться в них было так же безопасно в обычное время (и так же опасно во время гонений), как и в частном доме. Впрочем, и катакомбы были частной собственностью. Молились в катакомбах Рима, Неаполя, Карфагена вполне добровольно, и молитва эта была особой, как особой является молитва в подземельях «печерских монастырей» Киева, Пскова, Нижнего, в пещерных церквах Малой Азии и  Кавказа, да хотя бы и во время поездки в московском метро. Человек добровольно оказывается в толще земли, словно в могиле, и тогда воскресение становится драгоценнее и осязаемее.

Слово "катакомба" использовал как метафору, обозначающую "настоящую глубину" (и в то же время высоту духа), противостоящую внешнему блеску, Бердяев в 1915 году. Он тогда призывал к реформе не поверхностной, не к тому, чтобы больше стало религиозных слов в политике и в быту, а к реформе внутренней: "Лишь в катакомбах, лишь эзотерически подобные стремления осуществляются".

В России же после революции 25 октября 1917 года «катакомбной» стали называть не просто «гонимую» Церковь, но ту часть Церкви, которая отказывалась безоговорочно повиноваться государственной власти.

"Катакомбная церковь" ХХ столетия есть одно из последствий антропологической революции, высвободившей человека из объятий коллектива. "Катакомбная церковь" есть не просто "гонимая церковь", но люди, отказывающиеся участвовать в жизни государственной Церкви. Соображения, которыми вдохновляются люди, могут быть разными: кто-то не хочет отказаться от верности Папе Римскому, кто-то не хочет сотрудничать с атеистическим правительством, кто-то не хочет помещать в храме бюст Гитлера.

С точки зрения социологии, важно другое. В предыдущие эпохи поведение человека (в том числе, религиозное) диктовалось прежде всего коллективом, частью которого человек являлся. Это мог быть религиозный, экономический, политический коллектив (одновременно или три разных коллектива), но в любом случае поведение человека определялось извне. Без коллектива противостояние было невозможным и психологически, и экономически. В крайнем случае, государственной церковной организации могла противостоять иная церковная организация, но не личность. Её было слишком легко уничтожить.

С ХХ столетия происходит качественное изменение. Государство уже не в силах воздействовать на личность через коллектив. Оно вынуждено обращаться напрямую к личной воле своих граждан, ломать эту волю и истреблять этих граждан именно как отдельных людей.

Религиозная автономия личности сосуществует с коллективизмом. Во многих странах мира формально, и ещё в больших - неформально, но фактически существуют "господствующие исповедания". Часто большинство населения принадлежит именно к ним. Тем не менее, даже у этих господствующих религиозных организаций и покровительствующих им правительств нет иллюзий: они понимают, что не могут перечеркнуть те экономические и культурные основания, на которых покоится свобода личности. Или не понимают, пытаются перечеркнуть - но не выходит.

Когда средневековый правитель "крестил Русь", "крестил франков", он не ставил своей задачей убедить каждого отдельного руса или галла в правильности сделанного выбора. Он крестил массово и истреблял непокорных массово - потому что, хотя такой правитель не был самодержавным монархом, он был ключевым элементом в родовом обществе и мог использовать механизмы коллективного понуждения для изменения религиозного облика общества, не обращаясь к отдельным людям.

В ХХ веке пропаганда потому и обрела такое значение для сильных мира сего (которые ранее правили безо всякой пропаганды), что пропаганда обращена не к роду или коллективу, а к отдельному человеку. Правительства, поставившие своей задачей изменить религиозный облик своей страны, столкнулись с тем, что они не могут решить эту задачу, используя коллективистские механизмы убеждения и понуждения. Теперь требовалось вступать в диалог с каждым человеком. Обнаружилось также, что сделать религиозное пространство столь же гомогенным, как это делалось в предыдущие эпохи, невозможно без разрушения экономических основ общества - того самого сука, на котором восседают правительства модерна.

Подлинно тоталитарными были общества Средних веков, но именно поэтому они не претендовали на тоталитаризм и слова такого не знали. Попытки же социальных технологов ХХ столетия создать тоталитарный социум обернулись крахом: "близок локоть, да не укусишь". Иногда этот крах даже использовали сторонники тоталитаризма в доказательство того, что не так страшен тоталитаризм как его малюют. Но не заслуга фашистов или коммунистов, что им не удалось превратить общество в кучу песка. Это было так же невозможно, как ковшом эскаватора уничтожить этот самый эскаватор. Индустриальное общества всегда предоставляет индивидууму возможность укрыться от контроля. В деревне - не спрячешься.

Поэтому основной аргумент тоталитаризма фальшив. Когда диктатор заявляет, что все должны занять его сторону, потому что современная техника позволяет уничтожить всех его противников - когда церковные лидеры заявляют, что нужно примириться с нацизмом, потому что нацизм в силах уничтожить всю Церковь - это технологический нонсенс. Именно диктаторы индустриального общества не могут добиться даже той однородности социума, которая была фактом в течение предыдущих тысячелетий.

* * *

Принцип поведения внутри тоталитарной системы сформулировал Джованни Ронкалли (папа Иоанн XXIII). Ронкалли решил стать священником, когда папой был либеральный Лев XIII, а стал - когда папой стал консерватор, и полвека именно антимодернисты правили Католической Церковью. Ронкалли терпел - и дождался своего часа. И на исходе дней, 13 августа 1961 года, записал в дневнике: "Благоразумный человек знает, как сохранять молчание о той части правды, которую было бы неуместно оглашать, при условии, что это молчание не влияет на правду, которую он высказывает, противореча ей". Тоталитаризм был согласен терпеть любые возражения, если это инакомыслие умело молчать так, что молчание это обесценивало эти самые возражение. Когда обесценивается слово, дорожает молчание. Коммунистическая власть держалась не на своих казённых пропагандистах, которые никого не могли убедить своими скучными речами. Она держалась на молчании многих достойных людей, говоривших весьма достойные вещи, но недостойно молчавших. Хрестоматийный пример - Дмитрий Лихачёв, которого многие советские интеллектуалы провозгласили "совестью нации": человек, молчавший о многом, примечательный именно способностью никого не обижать, никого не критиковать. Это "молчание Лихачёва" также обесценивало все его возвышенные речи, как "молчание папы Пия XII" обесценивало все его туманные обличения в адрес расизма.

Папа Джованни получил прозвище "доброго", а вот его антиподы - не "злые", а "добренькие", ибо Ронкалли в критическую минуту говорил, а они в критические минуты - молчали. Ронкалли иногда даже лгал - к примеру, когда он утверждал, что спасал евреев от нацистов, исполняя указания папы Пачелли. Он это дело на свой страх и риск, спасал евреев, хотя большинство католических клириков глядели на гибель евреев совершенно спокойно. Но эта ложь Пачелли не умаляла правды, да и была настолько демонстративной, что никого не могла ввести в заблуждение. Все лишь пожимали плечами: понятно, положение Ронкалли обязывало его хвалить Папу.

* * *

В России историки, особенно в той или иной степени зависимые от светской и церковной властей, перенесли на изучение катакомбного христианства методы, характерные для идеологии большевистской партии. Они даже не смогли определить предмет своего исследования и просто воспроизводили партийно-чекистский жаргон, говоря о "расколах" как большевистские лидеры говорили о "расколах" и "фракциях". Более того, в "церковную" историографию даже вошло деление "расколов" на "правые" и "левые", дублирующее сугубо большевистскую классификацию внутрипартийной оппозиции. Ни в одном другом случае подобного деления церковная история не знает.

Такой перенос коммунистических штампов был не просто безобидной поэтической метафорой. Подразумевалось, что "левые" подобны "троцкистам", идейно отколовшиеся и наиболее опасны, а "правые" - сравнительно близкие к "ортодоксии" группы, только нарушившие внутрипартийную дисциплину.

Удивляться такому фантастическому заимствованию Церковью понятий у антицерковного движения не приходится. В том-то и проблема, что церковная иерархия подчинилась антицерковной иерархии в целом ряде вопросов, которые она определила как "неважные".

Научный, а не политический и идеологический подход к изучению "катакомбной Церкви", требует, прежде всего, определения её не как внутрицерковного или внутрихристианского явления, а как ответа Церкви (христианства) на притязания тоталитаризма. Тогда "катакомбными" оказываются не конкретные конфессии, а любые христианские (и, шире, религиозные) движения, отказавшиеся удовлетворять тоталитарным притязаниям государства. Баптисты-инициативники, нелегальные греко-католики, - такие же "катакомбные христиане", как митрополиты и монахи, отвергшие курс митр. Сергия.

Предмет изучения расширяется, но становится, наконец, логичным и чётко очерченным. Становится ясно, что к "катакомбному христианству" относятся не все, кто был репрессирован светской властью, более того, не все, кто находился в оппозиции к власти церковной. Последователи Иоанна Кронштадского, анархические общины имяславцев, различные православно-мессианские движения, хотя и подвергались гонениям, не могут быть отнесены к числу "катакомбных", потому что они находились в оппозиции не к государственной власти и идеологии, а к церковной.

Насколько историки были ангажированы политикой, видно из того, что в большинстве книг о "катакомбниках" утверждалось и утверждается, что они были монархисты. Это точное воспроизведение типового обвинения ГПУ: контрреволюция и монархизм. Конечно, среди катакомбных православных были и монархисты, возможно, что таковых было большинство. Но не монархизм побудил их уйти в оппозицию. Большинство деятелей "лояльной" Церкви тоже были монархистами. Митрополит Антоний Блум был монархист. В конце концов, сами чекисты пришли к необходимости замены марксизма на монархизм, что и выразилось в беспросветном абсолютизме Путина. Правда, этот монархизм по механизму смены преемника ближе к римскому принципату I века, чем к монархии Романовых, но по минимизации свободы режимы похожи.