Первая треть ХV в.
Освобождение пространства. От вертикали к горизонтали. - Пространство языка - от высокого к своему. - Линейная перспектива.
*
Вовсе не изменение "обратной перспективы" на "прямую" раздражает религиозных фундаменталистов в художественном идеале Ренессанса (и до сего дня). Раздражает освобождение искусства от манипулирования со стороны власти. Насколько можно видеть в глубину тысячелетий, творческий прорыв художника всегда использовался властью для утверждения себя. Статуэтка, которой пользовались для колдовства. Римский форум с его исполинскими статуями. Церковный иконостас. Всё это - искусство на службе власти, и самое отвратительное, - когда утверждение земной власти мистифицируется, выдаётся за утверждение власти небесной. Что власть не присваивало, то исчезало, часто не появившись на свет, оставшись проблеском в душе потенциального художника.
С XV века начиная искусство очень постепенно становится независимым от власти. Как и человек, искусство обретает свободу от деспотизма в деньгах. Сперва художник обнаруживает, что может заработать приличные деньги, продав сто маленьких картин ста купцам, а не одну - папе римскому. Затем художник обнаруживает, что может вовсе не продавать лучшую свою картину, а хранить её у себя. Дидактичность, невидимый шлейф из проповеди, публицистичность, - всё это воспринимается как недостаток картины, как повод для насмешек (во всяком случае, для современного искусства). Не случайно в английском языке "иконоборец" стал синоним "нонконформиста" - слишком долго иконе поклонялись как способу властвовать над другим, над миром, да хотя бы и над самим собой. Иконопочитанием называлось тиранопочитание.
*
Творение секуляризованного мира начинается, наверное, с Пятидесятницы и продолжается по сей день. Оно подспудно шло и тогда, когда мир принимал христианство антисекулярно - как полезное для себя, начиная с Константина Великого (Крестом победишь). Секуляризация же есть сознание того, что крестом не победишь - а будешь распят, что Царство Христово не от мира сего. Вот и все! Но как сложно изгнать из христианства дух магизма, дух выгоды, корыстолюбия, магизма! Но зато какой и чудесный плод: жизнь с Богом полностью начнется лишь тогда, когда мы поймем, что и без Бога можно прожить.
Cекуляризация является одним из векторов истории Церкви потому, что мир, в который пришел Христос, был абсолютно религиозен - и Богу это было неугодно. Это была религиозность друзей Иова. Иисус и был распят, ибо Он был менее религиозен, чем окружающий мир, отказываясь признавать Царство кесаря за царство Божие.
ОСВОБОЖДЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА. ОТ ВЕРТИКАЛИ К ГОРИЗОНТАЛИ
XV век был - после XI - вторым по значению для освобождения человека, для развития Частного Времени. Сам XV век считал себя первым. Возможна, такая самонадеянность даже необходима для преодоления собственных пределов.
"Век географических открытий" - однако, главное "географическое открытие" вовсе не Америка, а пространство как таковое. Путешественники XV столетия лишь повторяли - в намного большем масштабе - то, что начал Герберт Аврилакский, когда из Германии отправился в арабскую Испанию. Не "мироощущение" первично, а "человекоощущение". Человек есть тот, перед кем открыт мир. Открытость, не мудрствуя лукаво, означает бесконечность. Бесконечность космоса понять, наверное, невозможно, но этого и не требуется. "Бесконечность космоса" есть лишь метафора для обозначения открытости того, что рядом с человеком. "Бесконечен космос", если человек свободен выйти из своей комнаты, покинуть свою родину, поехать в отпуск в Египет или в Польшу.
Открытость слишком легко "обыграть" как открытость небу. Такова открытость Средневековья, которое живёт в тесноте, в обиде, но при этом мнит себя в бесконечности – в бесконечности вертикальной.
Средневековый человек чувствовал себя счастливым и свободным "на столпе" - в тёмном стакане, открытом (и то невидимо) лишь небу. Для современного человека такое положение - смерть. И это не потому, что он современный, а потому, что он - человек.
Мир средневекового человека многоэтажен, и лучший этаж - который ближе к небу. Мир современного человека одноэтажен или, если современный человек религиозен - двухэтажен. Альберти в "Момусе" изображает мир двухэтажным - небо есть второй этаж, причём этот второй этаж живёт интересами первого (Данилова, 2000, 15).
Для средневекового человека символом жизни - жизни в полноте, жизни святой - была лестница. Для современного человека мир, поскольку он одноэтажен, в идеале не содержит лестниц. Это мир равенства. Этажи существуют, но перемещаются между этажами на лифте, а лифт уничтожает различия по высоте. Двери открылись - и перед человеком всё тот же горизонт бесконечного пространства. В крайнем сучае, лестница превращается в эскалатор - этот компромисс с лифтом (впрочем, на английском лифт и эскалатор обозначаются одним словом - "подъемник").
Можно оскорбить такой мир, назвав его "плоским", "пошлым", но и фанатик иерархизма предпочитает оставаться внутри этого плоского мира, а не задыхаться в погребалных камерах пирамиды Хеопса.
Отождествлять трансцендентное с высшим - понятная ошибка, но ошибка. "Верх" всего лишь метафора. «Трансцендере» - «преодолевать» - не метафора. Но кто сказал, что человек ограничен лишь по вертикали, что Бог лишь вверху? Человек ещё более ограничен по горизонтали, причём эти ограничения самые пакостные и самые болезненные, потому что ежеминутно дают себя знать и потому что порождены не Творцом и не природой,а людьми - точнее, бесчеловечностью людей. "Высшее" для человека не вверху, а впереди. Это подтверждается физиологически - глаза смотрят вперёд и ноги не созданы для хождения по лестницам. Христос подтверждает это духовно, напоминая, что любовь к Богу и любовь к ближнему - совпадающие вектора.
ПРОСТРАНСТВО ЯЗЫКА
Человек сперва начинает двигаться и ходить, потом - разговаривать. Поэтому ограничения в движении важнее ограничений в языке. Можно молча сидеть рядом с любимым человеком, но нельзя стать любимым человеком по переписке, сколь угодно обильной. Поэтому не в первую очередь встаёт перед человеком свобода языка. Писать на родном языке, читать Священное Писание на родном языке, - стало предметом борьбы после борьбы за пространство. Между тем, тут не аналогия даже, а тождество. Неислучайно защитники сакрального жаргона, будь то латынь или церковнославянский, именовали его "высоким стилем". Пусть на этом языке невозможно общаться с женой или соседоми - зато с небесами только так и можно.
"Высокий" язык есть прежде всего язык искусственный, язык, определяемый властью. Человек склонен маскировать желание молиться на родном языке призывом к "понятности". Это аргумент, весомый в рационалистическом обществе, каковым стала Европы с XVII в. Однако, истинная причина - свобода, а не понятность. "Свой" язык - то есть, язык, который не определяется никакой властью.
Аналогичным образом, в живописи защита иконописи апеллирует к тому, что символическое, в отличие от реалистического, показывает "суть". И это мистификация, потому что встаёт вопрос, кто определяет соответствие знака - обозначаемому, кто силен и властен решать, какой цвет одежды - голубой или серый - соответствует "сути".
Лозунг "знание есть власть" ("сила") противостоит тавтологическому "власть есть власть". "Сила есть власть". Те, кто претендуют предъявлять абсолютное, безусловное, опираются вовсе не на абсолют, а на то, что в высшей степени условлено, договорено. Если это латынь или церковнославянский, - это языки, в которые властным распоряжением вносятся новые термины. Если это обычный разговорный язык - в него властью, могущей наказывать или прощать, в любой момент вносятся поправки, согласно которым "сущность" или "воиспостазирование" получают новое значение, а те, кто с этим не согласен, подлежат физическом уничтожению и (или) вечным мукам. Ещё на Флорентийском соборе всерьёз обсуждалось, можно ли что-то прибавлять к Символу веры или следует всерьёз принимать стандартную формулировку древности - тогда каждый раз, изменяя Символ, добавляли, что это в последний раз. В древности не спорили, а меняли, придавая словесной формуле не больше значения, чем ритуальному жесту. В Новое же время и от архаической властной естественности в обращении с ритуалом ушли, и к естественности личной многие не пришли.
ЛИНЕЙНАЯ ПЕРСПЕКТИВА
Альберти заставляет богов шутить: а вот заставим людей ходить на руках, тогда они будут глядеть в землю, а не на небо (Альберти, 1935, 148. Цит.: Данилова, 2000, 18). Только как ни крути человека, смотреть он будет не на небо и не на землю, а прямо перед собой. И это правильно, ибо другой - всегда по горизонтали, если только не забрался на какой-нибудь дурацкий трон или не лёг в могилу.
Изобретение линейной перспективы есть признак этого прорыва в горизонтальное пространство, освобождения от перегородок. Линейная перспектива становится заметна только на открытом пространстве – или в мечте об открытом пространстве. В комнате можно её и не заметить. Реальность XV века была ещё такова, что город был закрыт. Но мысль уже хотела открытости. В 1403 г. Леонардо Бруни восхваляет Флоренцию за её стены. Альберти же пишет: «Народы на земле долго жили, не окружая себя никакими городскими стенами» (Цит. по: Данилова, 2000, 38).
Парадоксальным образом, стремление к открытости и бесконечности приводит в некоторых сферах к большей закрытости. Средневековый человек жил на публике – да ещё и в XVII веке французский король с младых ногтей не ведал одиночества. Альберти же, проектируя идеальный город и идеальный дом, говорит о необходимости отдельного, изолированного пространства для каждого человека: «Следует … каждому дать свою часть и участок, своё замкнутое пространство под кровом и свою стену» (Цит. по: Данилова, 2000, 38).
 Рублёвская «Троица» имеет фоном бесконечность, «Троица» Мазаччо (1327 год) «втискивает» бесконочность «в чёткие пределы рукотворного земного пространства». Пространство делится на зоны, появляется интерьер как способ освоения пространства, и благодаря этому членению пространство освобождается. На фреске Мазаччо купол «взрывает» плоскость стены – это первое использование линейной перспективы в живописи. Вазари восхищался: «Что там помимо фигур красивее всего, так это цилиндрический свод, изображенный в перспективе и разделенный на кессоны с розетками, уменьшающимися и сокращающимися так хорошо, что кажется, будто стена уходит вглубь».
Бесконечность достигается через разграфливание мира, накладывание на него сетки координат – на картинах XV-XVII вв. эта сетка пока ещё лежит в ожидании техника, лежит на полу в виде чередования плиток. Центром мира («города») становится не здание, а площадь, от которой расходятся улицы. Не нужно ворчать: мол, раньше было лучше, потому что в центре был храм. В центре бывал и дворец, и замок. А ренессансные архитекторы соединяли площадь и храм – собор св. Петра яркий пример.
В открытом мире сами стены воспринимаются иначе – не как перегородки, а как отверстия, обрамлённые кладкой. Колоннада – стена, огромное окно – стена. Стена есть совокупность отверстий. Если бы Альберти увидел небоскрёбы, где стена – лишь сгущённая прозрачность, он бы успокоился: идеал достигнут. Стена – лишь линия в сетке координат. Если в замкнутом средневековом мире центральное место – ворота, над воротами помещают икону, то в открытом мире ворота превращаются в арку – «как бы всегда открытые ворота» (Альберти), символ победы, свободы, небоязни.
В то же время, как душа человеческая решительно распахивает ворота, снимает самые створки ворот и превращает ворота в арки, Папы Римские вводят новый обряд - опечатывания ворот, ведущих в собор св. Петра, торжественного - раз в несколько десятков лет - их открывания.
Окно со ставнями заменяется на максимально открытое окно. Искусственным окном становится картина – её рама есть обозначение оконной рамы. Поэтому так важно, чтобы картина была реалистична, чтобы в раме было видно то же, что было бы видно, если бы в стене на месте рамы существовало отверстие. Линейная перспектива – это прежде всего взгляд горожанина из своего окна. Он видит стены, но стены эти стоят не поперек его зрения, а уходят в бесконечность.
В современном мире достаточно Средневековья. Москва эпохи нефтедолларового расцвета – прекрасный пример того, как западные деньги и западная культура, попадая в закрытую психологию, воспроизводит именно её. Как и в средневековом городе, в Москве начала XXI столетия нет единого города, она состоит из домов-крепостей, в каждом подъезде страж, самые лучшие этажи – верхние, первые, а часто и вторые в решётках, богачи присваивают себе улицы и проезды, отгораживая их шлагбаумами, а Кутузовский проспект целиком – под контролем повелителя страны, как «царские пути» в Средние века были под контролем королей.
См.: Аброджио Траверсари (1439), генерал камалдулов.
*
Самое слабое в Ренессансе - пристрастие к символам, схемкам, вполне средневековая манера играть знаками в надежде этой игрой заклясть реальность. Так химия лишь постепенно рождалась из алхимии.
*
Колаковский в эссе "О поисках варвара" определил европоцентризм как способность европейцев взглянуть на себя со стороны. Это свойство появляется лишь в XVI в. (Монтень, Лас Касас), расцветает в сатире Свифта, Монтескье и Вольтера, в романтическом предпочтении арабов или китайцев - европейцам. Такое отстранение от себя не встречается у арабов, китайцев или индусов. Когда человек покидает родину, это может делаться, чтобы "себя показать", а может - чтобы взглянуть на себя стороны. Триумфальное шествие или загадочное раздвоение. Порыв европейцев за моря-океаны был, конечно, и триумфом-завоеванием, но было в нём и желание взглянуть на себя со стороны.
ВЫПИСКИ
Мартин V в 1423 г. впервые ввёл церемонию открытия "святых врат" в Сан-Джованни-ин-Латерано. При нём были осуждены Уиклиф, Гус, Жанна - последнюю современные католические пропагандисты вынуждены изображать жертвой англичан, Папа якобы боролся за её спасение. Мартин создал "апостолический секретариат". Среди его семи декретов - указ духовенству носить рясу до пят.
Евгений IV (1431-1447): окончание борьбы с консилиаризмом - выборы последнего анти-папы (Феликса V). К 1445 г. Филарете изготовил бронзовые двери для собора св. Петра. На барельефах изображены и сцены из истории Флорентийского собора. На правой половине двери басилевс благословляет собор, на левой - Папа перерукополагает (?!) патриарха КП. Есть и "автопортрет" Филарете: барельеф с семью фигурами, которые пляшут, держа в руках инструменты скульпторов (Филарете - справа). Тут и надпись на латыни, но чрезвычайно скверной латыни, так что понять её однозначно невозможно, а толкуют так, что другие работают за деньги, а Филарете - из удовольствия. Совершенно непонятно символическое значение (если оно есть) фигур двух всадников-трубачей - один на осле, другой на верблюде.
Прагматическая санкция в Бургсе - подтверждение примата собора. Принял посольство от эфиопского царя Давида, просившую о присоединении коптов. Сделал "абиссинской" церковь св. Стефана.
Николай V (1447-1455). Не сочинил себе герба - просто скрещённые ключи. Подписал договор с Фридрихом III Австрийским, в 1453 г. короновал его в соборе св. Петра - это последний обряд коронации. Приказал начать строительство нового собора св. Петра - немного на другом месте. Переместил все церковные учреждения в Ватикан (в т.ч. две библиотеки Латерана).
Колюччо Салютати (1331 - 1406) и Леонардо Бруни (1369 - 1444), - пишет Н.И.Конрад, - оба - последователи Петрарки, пустили в ход слово humanitas, которое они нашли в древности - у Цицерона: они сочли, что это слово лучше всего определяет... его (человека. - А.Л.) человеческое достоинство и влечет к знанию.
*
Объяснять Возрождение как часть урбанизации - или как проявление любви к людям - означает сближать итальянскую культуру с китайской или русской - но при этом уничтожается уникальность явления. Да, Милан город и Москва город, но немножко разные контексты этих городов.
"Согласно исследованиям Н.И.Конрада, наиболее существенными для эпохи мирового Возрождения были три обстоятельства: широкое, везде одинаковое, равное и свободное чувство человечности, освобождение человеческого разума от непреклонных и незыблемых догм, что не мешало Возрождению пользоваться не только методами свободной светской мистики, но и все тем же разумом, однако в смысле свободного и рационального искания истины, и опора на древние авторитеты вопреки ближайшим средневековым авторитетам, т.е. опора на античность, не на ее первобытные или последние, "перезрелые", особенности, но на античность среднего и классического типа" (Лосев).
Но человечность - слишком абстрактный термин, адогматизм - слишком общо.
Жизнерадостность - как бы язычество в противовес христианству. Проблематика Розанова как одна из ключевых для Человеческого времени.
*
Овладение пространством - появление строений с центральным планом. Т.е. в центре - куб с куполом.
*
Уникальность в дистанцированности от античности, а не в желании ему подражать. Так и подражание Христу подразумевает дистанцирование от Христа, не дистанцирование как от символа, дистанцирование как от живого. Стремление "Новой набожности" подражать Христу основано на том же видении мира, что и стремление гуманистов подражать античным героям.
*
Лосев критикует Возрождение за интерес к "правильности", якобы понятой слишком математически и без должного философского осмысления. Так Фоменко критикует историков. Идеалов в обоих случаях является не истина, а миф - у Фоменко миф о могучей России, обобранной Западом, у Лосева - миф о правильном средневековье, которое было уничтожено Ренессансом. Лосев здесь - лишь провинциальный вариант провинциального религиозного фундаментализма (фундаментализм не может не быть провинциальным), который так бьёт в глаза у Честертона, у Фроссара с их иррациональным восторгом перед Средневековьем. Логическая ошибка тут всегда одна: автомобиль требует много бензина, поэтому лучше вернуться к лошадям. |
