Яков Кротов

ИСТОРИЯ ЦЕРКВИ:

VIII век

Карл - великий лиллипут. - Иконоборчество. - Папа как икона. - Тоталитаризм символов. - Середина VIII века: дары фальсификаторов ("Дар Константина" и "Овьедский судариум") - 785-800: история Элипанда Толедского.

Черновики

КАРЛ - ВЕЛИКИЙ ЛИЛЛИПУТ

С точки зрения позитивистской, традиционная европейская историография грешила европоцентризмом, сосредотачиваясь на развитии Западной Европы. Но, во-первых, все прочие историографии так же были эгоистичны, да и остаются эгоистичными (в отличие от европейской исторической науки). Во-вторых, главный порок в другом: традиционная европейская историография грешила кратоцентризмом, сосредотачиваясь на власти, на власти государственной. Особенно ярко эта зацикленность на власти проявляется в истории Церкви, которая, казалось бы, должна писаться вне зависимости от капризов того или иного князька, и писалась по принципу: история Церкви там, где Церковь становится государственной. Были приближены иезуиты ко двору китайского императора - была история католической Церкви в Китае. Загнали китайские коммунисты католическую Церковь в подполье - даже ватиканские историографы (и именно они) стали игнорировать историю китайских католиков.

История Церкви в VIII веке, как её писали римо-католические историки, прекрасный пример. Для них VIII век был системообразующим, потому что именно в этом веке был Карл Великий, в этом веке государственная власть обратила своё внимание на церковную администрацию. Закладывается "европейская цивилизация". "Христианские корни" оказываются всего-навсего корнями государства франков. К тому же, с точки зрения людей, помешанных на власти, размеры власти очень важны. Франкские властители могущественнее византийских, - "следовательно", история Церкви перемещается на земли франков.

Особую пикантность этому кратоцентризму придаёт то, что именно VIII век - век упадка не только церковной власти, но и государственной. Величие Карла подобно величию правителя лиллипутов. Одно то, с какой лёгкостью арабские войска завоёвывали одну страну за другой, после чего франки и византийцы останавливали неудержимый, казалось бы, натиск, напоминает: Средиземноморье той эпохи - это мир скудости, который едва считал до десятков тысяч. Маленькие собачки звонко тявкают, - вот и вся история средневековых войн, доставляющая такую головную боль любому, кто попробует её выучить. Легче разобраться в драке мальчишек на школьной перемене.

ИКОНОБОРЧЕСТВО

Для историка богословской мысли, для историка Церкви как конторы 8 век есть история иконоборчества, становления папства (папского государства), и для особо въедливых - испанского адопцианизма. Русские историки часто сравнивали иконоборчество с культуркампфом, подчеркивая, что императоры утверждали свою власть на богословской почве. Но борьба велась не против икон вообще, а против того иконописания, которое было до 8 в., и которое весьма не походило на современное и было еще дальше от “образности”, нежели “итальянщина”, “живопись”.

Любопытно, что светская власть и на Востоке, и на Западе выступает против икон (ибо позиция Карла, как бы неграмотна она ни была, вполне совпадала с позицией иконоборцев поведенчески). Казалось бы, при огромной символизации жизни икона была желанным гостем. На практике, икона как раз противоречила средневековой символизации, ибо икона была реальным образом, напоминала о неотмирности Царства Божия, тогда как остальные способы символизации жизни (жесты, риторика, ритуалы) скорее затушевывали различие. Икона не нуждалась в государстве, освобождала поклоняющегося ей от включенности в земную иерархию, и тем самым взрывала теократическую идиллию, строившуюся вокруг персоны императора, живой человеческой иерархии. Защитники икон противостояли не только светской власти, но и церковной: церковная иерархия не нуждалась в иконах. То, что папы всё-таки выступали в поддержку иконопочитания, говорит не столько об их богословской грамотности (на Востоке тоже иерархи были грамотные, а иконы отвергли), но о том, что папство, как бы властолюбиво оно ни было на земле (патримоний Петра), хранило сознание рубежа между двумя градами.

Иконоборцы были не менее религиозными людьми, а даже более. Они видели в природных бедствиях наказаниях за отступления от заповедей, в военных успехах - поощрение за истребление икон. Ветхий Завет их лишь поощрял. Средневековая символизация вообще отсылает именно к ветхозаветной, с прямой и автоматической связью между буквальным исполнением заповеди и наградой. С богословской точки зрения, иконоборцы продолжали линию Халкидонского собора, утверждая невозможность изображать лишь одно естество - ведь естества нераздельны.

ПАПА КАК ИКОНА

Иконопочитание противостояло чинопочитанию. Икона была (в отличие от догмата, церковной дисциплины, обряда) символом, не поддающимся контролю светской и церковной власти, окном в небо, около которого было невозможно поставить стражу, которое можно было лишь запретить как факт. Икона символизировала не просто Бога, но Христа как личного Бога, пришедшего не к Церкви, но к личности, которая становилась первичной реальностью (в отличие от ветхозаветной Церкви-Израиля, в которой личностью был народ в целом). Почитание икон было вторым центром тяжести, превращавшим прямолинейное движение государственной махины в прихотливое и эксцентричное движение. Икона словно противовес уравновешила стремление человека отдаться власти символа, потому что икона была символом, чья власть была абсолютно добровольна.

Поэтому борьба с иконопочитанием была логичной для средневековой попытки тотально контролировать религиозную жизнь, создать систему, в которой все было освящено сверху. Это была борьба и с анархизмом монашества не как социального института (социально монашество очень даже успешно приручалось), но монашества как символа истинного, внутреннего, духовного христианства, христианства противостоящего ложному формализму.

Если мы так поймем иконоборчество императоров, то становится загадкой иконопочитание императоров. Неудивительно, что император и войско были против икон; удивительно, что Ирина в конечном счете заняла сторону монахов, что вновь и вновь на протяжении веков правители делали то, что им не полагалось делать как правителям. Слабым звеном всякой тоталитарной системы оказывается вождь, в котором всегда больше человеческого чем нужно (в современном кинофольклоре это символизируется мифом о киборгах, существах, воплощающих зло, ибо в них механического больше, чем человеческого. - и в которых всё же жалкие остатки человеческого в конечном счёте либо берут верх над механическим либо хотя бы мешают механического исправно и последовательно творить зло). Ирина сама была человеком, жаждущим свободы, ищущим Духа Святого, и она искренне почитала иконы и монахов.

Параллелью к восточной смуте вокруг иконопочитания является история папства (и западные историки, которые отмечают, что победа иконопочитания изолировала Восточную Церковь, могли бы заметить, что и почитание Пап сделало Западную Церковь вещью в себе, хотя в много раз крупнее Восточной Церкви). Папа выполнял на Западе ту же функцию, что икона на Востоке: был символом, принятие которого было заведомо абсолютно добровольным, символом вызывающе резким, вызывающе необязательным. Очень понятно, что западные правители ущемляли права Рима, почему вновь и вновь погрязали в цезаропапизме, галликанизме, терезианизме. Не чудо, что Генрих VIII и многие прочие провозглашали себя, а не пап главами Церкви. Чудо, что Пипин, Карл, Оттон и прочие вновь и вновь всё-таки признавали главами Церкви пап.

Папский патримоний перерезал Италию и причинял массу неудобств любой светской власти. Даже без своей вотчины папство - словно гвоздь в сапоге любого кесаря, и тем не менее вновь и вновь появлялись кесари, почитающие этот гвоздь больше собственного сапога. Это было их личное почитание, личная вера, проявление всё той же неистребимой эксцентричности христианства. Утопия Града Божия на земле разрушалась иконопочитанием на Востоке и папством на Западе, ибо и иконы, и папство не подлежали государственному контролю. Каждый раз, когда государство шло в атаку на Церковь, оно атаковало папство и иконопочитание: протестантизм ненавидел и папство, и иконы одновременно; в России угнетение Церкви в 18 в. сопровождалось заменой иконописи - живописью, упразднением патриаршества.

ТОТАЛИТАРИЗМ СИМВОЛОВ

Ветхозаветность в церковной истории 8 столетия

История Средних веков есть не только история проповеди Нового Завета народам, которые еще не получили и не освоили откровения Ветхого Завета. То, что удалось хоть как-то дать понять (действительно понять) о Сыне Божием людям, не ведавшим Отца, уже чудо. Особенное внимание к Ветхому Завету в Средние века объясняется именно этим (не к Библии как тексту, а к ветхозаветным персонажам и истории как типологии поведения). Это - чудо не трагическое, как не трагично и то, что христианство проповедовалось сверху, что князья крестили народы, словно палец окунали в чашу. Как и во времена Ветхого Завета, народы именно чувствовали себя пальцем, и тут не было обиды к князю, ибо и князь был всего лишь ногтем на пальце, всего лишь функцией от некоего сверх-человеческого целого. Невозможно придти к личному миросозерцанию, не пройдя через обращение к безличному в человеке, не обращая безличное. Отрицать из-за этого историю Церкви (как то делают протестанты, учащие о “Константиновом плене”), - всё равно что отрицать лекарство, у которого горькая оболочка и сладкая сердцевина, и требовать непременно пилюлю со сладкой оболочкой и горькой сердцевиной. Средние века - горькая реальность, но без них не было бы, помимо прочего, и протестантов.

Настоящий трагизм не в том, что христианство пророведовали нехристям, ибо и в нашем мире христианство проповедуют круглым безбожникам, монотеистов нехристианских так немного, что им проповедовать так же неловко, как выселять чукчей из чумов в коттеджи, нарушая “экологически чистый уклад жизни” и “местное своеобразие”. Трагично, что способ проповеди был не по Новому Завету, и даже не по Ветхому (которому в целом чужда идея насильственного обращения кого-то в свою веру, который больше озабочен, скорее, отсечением от своей веры сгнивших членов), а по язычески. Карл Великий христианизировал саксов методами, достойными Навуходоносора и Сеннахирима: угрожая смертью, переселяя целые народы. Как из такого безобразия и хаоса появились всё-таки христианские плоды, поистине удивительно, и ничего, кроме веры, мы не можем противопоставить людям, которые отрицают, что плоды были.

Средневековье стало для христианской цивилизации эпохой детства. В 16-18 веках эту эпоху абсолютно презирали, с романтиков стали испытывать по ней восхитительную ностальгию, - все как у человека. По сей день популярны романы из средневековой жизни - те же рыцарские бредни, только в жанре откровенной фэнтэзи. Однако в новом восприятии средневековья упущено главное, что составляло его суть и прелесть. В новых рыцарских романах нагромождено огромное количество драконов, принцесс, копий, единорогов, волшебников - а Средневековья нет! Ибо нет евангельского лучика, который освещал эту эпоху и облучал ее, не давая успокоиться в своих доспехах, в феодализме и рыцарстве, постоянно напоминая о каком-то ином, высшем высшем - высшем более, чем любые параллельные пространства или колдовские империи. Средневековье тем отличалось от любого восточного феодализма, что было христианским - не обладало Христом, но принадлежало Христу и рождало мир, в котором память о Царстве Божием становилась такой же непреложной физической, материальной постоянной, как скорость света.

CЕРЕДИНА VIII ВЕКА: ДАРЫ ФАЛЬСИФИКАТОРОВ

VIII век считается веком "каролингского ренессанса". Тут слово "ренессанс" употребляется в очень сжатом значении: некоторый количественный прирост культуры. Качество же "ренессанса" было вполне "тёмно-средневековое". Столетие ознаменовалось, правда, переходом к христианскому летоисчислению: изобретённое на сто лет ранее, оно впервые зафиксировано у Беды (731 год) и в 742 году - на континенте в одной из грамот. Не следует, впрочем, думать, что за отсчётом лет от Рождества стояло стремление к знанию. Это был символ, это был хронологический империализм.

VIII век жив сегодня прежде всего благодаря двум фальшивкам. Самая важная для фальсификаторов сегодня забыта, а та, которой изготовили, может быть, на ходу, будоражит жёлтую прессу. Первая - "Дар Константина": грамота, по которой император Константин якобы подарил свои земли в Италии папе Сильвестру. "Дар" был составлен, скорее всего, около 752 года, хотя не исключена и более поздняя дата. Что это фальшивка, знали уже в XI веке, но римские папы отстаивали подлинность документа до XVI столетия. Книга Лоренцо Валлы, в которой подложность "Дара" была доказана благодаря искусному анализу, стала фундаментом источниковедения как точной науки, более точной, чем сама история.

Создали фальшивку, видимо, в интересах папства. Менее очевидно, от кого защищали папство: от византийского басилевса, от Карла Великого? Возможно, сразу от обоих. Главная идея проста: земному властителю нечего делать там, где находится представитель небесной власти.

В мае 778 г. папа Адриан в своём послании Карлу явно ссылался на "Дар Константина" - это первое указание на то, что фальшивка уже была изготовлена. Согласно "Дару", Константин подарил Папе Сильвестру свой императорский дворец в Латеране, императорские инсигнии, и вообще всю западную часть империи: "Romae urbis et omnes Italicae seu occidentalium regionum provincias, loca et civitates". Сам переехал в Византий. Говорится в документе и о папском примате, которого на Западе никто не оспаривал, зато не признавали в Византии.

Вторая фальшивка не слишком гремела в Средневековье, теряясь среди десятков себе подобных. "Судариум из Овьедо" - это кусок материи размером 84 на 53 сантиментра с бурыми пятнами. Точно известно одно: ларец с этой реликвией хранился в часовне, которую выстроил в 840 г. король Альфонс II рядом со столицей Астурии (единственного королевства, сохранявшего относительную независимость от арабов). Позднее вокруг часовни был воздвигнут собор Сан-Сальвадор. В ларце в судариумом хранились ещё кое-какие "святыни": подошва сандалии апостола Петра, кусочек платья Марии, щепка от креста с Голгофы. Об этих святынях поклонники судариума предпочитают не вспоминать. Считается, что в Аржантее хранится хитон, в котором Иисус шёл на Голгофе, в Овьедо - плат, которым было накрыто Его Лицо в гробнице, а в Турине - ткань, которой было обвито Его тело в гробнице.

В 1994 г. Баима Боллоне провёл радиоуглеродный анализ судариума, который указал на VII в. В 2007 г. анализ был проведён повторно в Институте токсикологии.

В качестве доказательства подлинности предмета приводят чаще всего "совпадения" с Туринской плащанице: якобы и нос такой же длины (8 сантиметров), и частицы крови той же группы (четвёртой, АВ).

Вот такой "каролингский ренессанс": грамотность используется для составления фальшивых грамот, и все три главных решения каролингских богословов (против иконопочитания, против испанских теологов, за "филиокве") оказываются неверными. Причина проста: это государственный ренессанс. Тут не фельдфебеля в Вольтеры дают, а Вольтера нанимают в фельдфебели, но результат тот же. Государство не органично, оно механично, это рычаг, причём очень длинный. Если его держит одна рука - например, Карла - то незаметное дрожание этой руки превращается в жуткие колебания противоположного конца палки.

785-800: ИСТОРИЯ ЭЛИПАНДА ТОЛЕДСКОГО

Карл Великий не стал широко почитаемым католическим святым. Для католиков он значит нечто неизмеримо большее. "Он впервые придал главной цели средневековой Церкви (создать западное христианское единство) универсальную форму", - это оценка Йозефа Лорца в официальном учебнике для католических семинарий, который впервые опубликован был накануне прихода Гитлера к власти, но был переиздан на русском языке для римо-католиков в 1999 году, накануне прихода к власти Путина. Лорц симпатизировал нацизму.

Его учебник хорош тем, что отражает иерархию ценностей церковного руководства: "Это имело такое значение и было настолько незаменимо для деятельности средневековой Церкви, что некоторые необоснованные злоупотребления значат для истории сравнительно немного".

"Злоупотребления" это тысячи убитых язычников.

Разумеется, при таком взгляде на историю Лорц лишь мимоходом упомянул о том, что в правление Карла был наказан за ересь испанский епископ Феликс, - в качестве примера того, как Рим проявил терпение к ереси, проникшей из-за Пиренеев, а император терпения не проявил.

В Испании лишь Астурия устояла перед арабами. Впрочем, на территории Аль-Андалусы христиане систематическим репрессиям не подвергались. Им было запрещено публично проводить торжества, обращать в свою веру мусульман, но эти запреты не всегда проводились систематически. Церковные структуры в Севилье, Кордобе и Толедо сохранились. Созывались соборы, писались богословские сочинения.

С середины 750-х годов церковь Толедо возглавил Элипанд (ок. 716 - ок. 805 г.). Сохранились его послания. В них он называет одного из своих идейных противников (Беата) "слуга антихриста", знаменитого богослова Алкуина - "сын Люцифера". Отдельное послание обличает некоего Мигетия за то, что он призывает христиан не есть "пищи язычников", которая якобы их осквернит. Понятно, что речь идёт о том, стоит ли дразнить мусульман, признавая их еду нечистой.

Спор разгорелся из-за попыток испанских богословов определить соотношение природ во Христе. Как обычно бывает, жертвой пал агрессор. Элипанд обвинил Мигетия в том, что он считает, наподобие ариан, Иисуса всего лишь человеком, который усыновлён ("адоптирован") Богом. В 785 г. в Севилье собрался собор, который Мигетия осудил: "Христос есть усыновлённый сын Всевышнего по человечеству, а не по божеству" ("Christus adoptivus filius Altissimi humanitate, et nequaquam adoptivus divinitate").

Элипанд лишь цитировал учение, которое испанская Церковь исповедовала в течение веков, формулу, которая вошла в испанскую (мозарабскую) литургию, которую отчеканили его святые предшественники по кафедре. Как и Несторий, Элипанд отстаивал подлинность человеческой природы Христа от тех, кто пытался сделать "всего лишь" Богом. То, что испанские христиане жили среди мусульман, обостряло проблему: ведь для мусульманина идея Бога, являющегося и полностью человеком, кощунственна.

Язык, которым пользовался Элипанд, уходил в римскую древность, во времена первых христиан. "Усыновить", "воспринять", - это всё слова из Священного Писания Нового Завета. Спустя двенадцать веков католический историк Э.Эвиг признавал:

"Различение двух природ Христа в образах filius adoptivus (человечество) и filius proprius (божественность) не было еретическим" (Jedin, III, 81).

"Сын адаптивный" - это "усыновлённый", говоря по-русски. "Сын проприальный" - "собственно сын", "родной сын". Проблема заключалась (и заключается) в непонимании разницы между словами и красками. Красный цвет - он и в Толедо красен, и в Париже красен. Слово "адаптация", однако, означает разное в разных культурах. В Римской империи (и в Испании, которая сохранила римские традиции в Lex Romana Visigothorum) "приёмный сын" считался неотличимым от родного. Именно поэтому римские императоры с такой странной для современного человека лёгкостью делали своими наследниками приёмных сыновей. Право древних германцев предоставляло приёмному сыну намного менее прав, чем родному, - в этом отношении русский человек вполне немец.

Элипанд критиковал Мигетия за преувеличение власти Папы. В свою очередь, Папы следили за Испанией. С одобрения папы Адриана I франкский епископ Вилхарий Сансский послал в Аль-Андалусу франкского епископа Элигу, которому было поручено "реформировать" испанскую церковь. Речь шла о приведении испанских богослужебных традиций к римскому стандарту: чтобы Пасха праздновалась одновременно с Римом, чтобы христиане не заключали браков с мусульманами. Поручение, по меньшей мере, странное при наличии архиепископа Толедского.

Элипанд резко высмеял Мигетия за "абсурдные" и "смехотворные" мнения о Троице. Он рассылал письма о своей "победе" над Мигетием. Одно из таких писем, посланное в Астурию аббату Фиделию, попало и к аббату Беату Лебанскому, автору комментария к Апокалипсису, а следовательно, человеку весьма уверенному в себе. Беат с лихвой веронул Элипанду пыл, который затратил на Мигетия, и написал против него трактат, обвиняя в ереси "адопционизма", "усыновления".

Спор Элипанда и Беата стал спором той части Испании, которая оказалась под арабами, и той, которая оказалась под франками. Беату покровительствовал Карл Великий, который хотел утвердить свою власть хотя бы на севере Испании. Король Альфонс II вёл дело к независимости Астурии (где жил Беат) от эмирата.

В марте 786 г. Беат и поддержавший его епископ Осмы Этерий выпустили памфлет против Элипанда.

Элипанд в ответ обвинил их в ереси и пригрозил отлучить Беата, если тот не признает, что Христос "усыновлён по человечеству, но никоим образом не по божеству". К спору на стороне Элипанда присоединился Феликс, епископ Ургеля - города высоко в Пиренеях, в той части Испании, которую пытался завоевать Карл Великий. Против Элипанда выступил только Папа Римский, которого тогда отнюдь не считали безошибочным - из всех епископов арабской Испании Папу поддержал лишь Теудил Севильский, остальные объединились вокруг своего главы, митрополита, - а им и был Элипанд.

Элипанд был вне власти и Папы, и Карла. В их власти оказался только один из единомышленников архиепископа - Феликс, епископа Ургеля, города в Пиренеях, который находился под властью Карла. В 792 году Карл созвал собор в Регенсбурге: Феликс был осуждён и принёс покаяние, после чего был послан в Рим каяться перед папой Адрианом. Видимо, Феликс каялся не очень убедительно, потому что папа бросил его в тюрьму. Феликс оказался и плохим заключённым: он бежал. Элипанд и епископа эмирата выступили в поддержку Феликса, просили Карла снять с епископа обвинения. Папа ответил памфлетами, а Карл 1 июня 794 г. созвал во Франкфурте собор, на котором сам и был председателем - а при нём двое папских легатов. Тут осудили и Феликса, и Элипанда. Паулин Аквилейский (ок. 726 - 802) написал трактат против Элипанда.

Алкуин Йоркский (тот самый, которого Элипанд назвал сыном Люцифера) заклеймил Элипанда и Феликса как "несториан", "адопционистов". Он заявил, что единственно верным является выражение "filius assumptus". Оно, а не "filius adoptivus".

В русском языке латинское "адопт" есть в прилагательном "адаптированный". Можно адаптировать текст, компьютерную программу. Латинское "ассумп" есть в названии монашеского ордена ассумпционистов, который назван так в честь Успения Богоматери. "Успение" на латыни - и на английском - "ассумпция", "взятие" (взятие Богоматери на небо).

Вопрос не в том, какое слово "лучше". Вопрос в том, может ли тут одно слово быть "лучше" другого. Можно ли силой навязывать другому - и целой стране - своё употребление слова.

Полезно вспомнить, что и Несторий отнюдь не был несторианином: ему попросту приписали слова о том, что Богородица не была Богородицей.

Любопытное совпадение: тот же самый Франкфуртский собор 794 года, который осудил Феликса, осудил ещё и постановления VII Вселенского собора в Никее о почитании икон. Великие франкские богословы попросту не знали философского языка, которым оперировал собор, а заодно не разбирались в искусстве и приравнивали произведения искусства к ремесленным поделкам. Невежество такого рода в 1920-е годы побуждало коммунистических фанатиков призывать запретить сказки, а после 1990-го года такое невежество стало вдохновлять христианских фанатиков на борьбу со сказками и фэнтэзи.

Феликс и Элипанд оставались на своих должностях, но мира не получилось. Феликс посмел оправдываться, Паулин и Алкуин начали разбирать его оправдания так, что Феликс оказывался ещё худшим еретиком, чем казалось при первом рассмотрении. В 798 г. Феликса осудили на соборе в Риме, а в 800 г. в присутствии Карла ему устроили диспут с Алкуином в Ахене. Результат был предсказуем: Феликс покаялся ещё раз. На этот раз его сняли с епископства, осудили на ещё одном соборе - в самом Риме - и до смерти содержали под стражей в Лионе. После его смерти (в 816 или 818 г.) Алкуин и епископ Лиона Абогард написали ещё по трактату против покойника "Contra Felicem Urgellitanum". Однако, их труды пропали в некотором даром, потому что испанские архиереи остались при своих воззрениях.

Спустя тысячу лет историки назвали эпоху Карла Великого "каролингским возрождением", сделав Алкуина кем-то вроде Лоренцо Валлы VIII века. Однако, полезно помнить, что титаны Возрождения друг друга не ссылали и, при всей своей близости к разнообразным тронам, поддерживали друг друга, а не топили.

В свете истории Феликса распространение среди испанцев некоторого недоверия к Риму кажется не таким уж иррациональным и порочным явлением.

Зато в 809 г. собор в Ахене одобрил испанское учение о "филиокве", включив в Символ веры злосчастное "и от Сына".

Однако, королевство Астурии в 811 году добилось создание в своей столице Орвьедо архиепископства и стало формально независимым от Толедо. Христианское - точнее даже, именно католическое - стремление к единству было явлено во всём блеске. Единство хорошо, а разрыв лучше - разрыв с единоверцами и единоплеменниками, которые имели несчастье оказаться под игом иноверцев, разрыв во имя своей маленькой, но гордой автономии.