БОГОЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА,
НАЧИНАЯ С ИИСУСА ХРИСТА

Гуманизм и антигуманизм. - XVII век.

ЗАЧЕМ ЧИТАТЬ ИСТОРИЮ

Легко смеяться над изречением: «История есть учитель жизни». Мало того, что история плохой учитель. Она часто учит плохому, доказывая, что нужно завоёвывать, убивать, порабощать. А если ты не можешь всего этого, нужно лгать, молчать и терпеть.

Истории рассказывают несвободные люди. Сидят воры на нарах и, кто из них понаглее, развлекает других выдумками. Да хотя бы и правдой, хотя бы и собственными воспоминаниями развлекал. Вспоминать выпитое вино и бифштекс, который давным-давно вышел из организма «афедроном», как не слишком изящно выразился в Своё время Иисус, не означает ли пристально вглядываться и внюхиваться в то, что должно вернуться в небытие?

Историю читают, чтобы узнать, откуда в мире зло. Анекдотический мальчик молчал первые десять лет своей жизни, «потому что всё было в порядке» и заговорил только, когда на столе не оказалось солонки, чтобы попросить соли. Первую «Историю» написал Геродот, объясняя, откуда исходила и исходит угроза свободе.  До этого (и после этого) писали не истории, а доклады о военных трофеях и восхваления полководцам. История – это способ человека собрать сведения о том, что ему угрожает. История учитель не жизни, а выживания.

История не учить даже выживать. Людоеды тоже её читают. Кому больше поможет история: тому, кто хочет узнать повадки врага или врагу, который захочет узнать получше свою жертву? Зло и насилие не нуждаются в истории, но и не возражает против истории. Они берут историю на вооружение. Так появляются историки придворные. На одного Геродота, рассказывающего историю о свободе, приходится тысяча рассказчиков, объяснящих, почему нынешнее рабство – лучшая и единственная свобода.

Так и надо. Не истории учить человека. Человек учит историю. Историк учит, что можно быть свободным. Геродот, пускай он один и ему не платят, - отец истории, а тысяча учителей, убеждающих, что ты не только после смерти должен обратиться в прах, но и при жизни должен быть прахом -  ржавчина истории.

История не в силах заставить говорить умершего фараона. Зато историк может заставить говорить рабов фараона. При жизни слова сказать не смели, а исследователь безо всяких пыток узнаёт, во что они веровали, о чём мечтали, как любили. Очередной любитель поправить заявляет, что он не слушает живых, потому что выражает интересы умерших, а история (настоящая) поправляет: не умерших, а убитых, и потому убитых, что они так же хотели свободы, так же не хотели быть рабами, как и ныне живущие люди.

* * *

История говорит о том, что происходит во времени, как лесничий говорит о том, что происходит в лесу. Но история - не время, как лесничий - не лес. Кто-то, возможно, мечтает "победить время", не историк. Время так же нельзя победить, как нельзя съесть дырку от бублика. Время - величина отрицательная. Время есть невозможность быть всегда и всюду. Пространство есть побочное следствие времени, оно измеряется временем, необходимым для "преодоления пространства".

Вторичность времени и первичность истории можно проиллюстрировать библейским рассказом о творении. Бог не творит ни времени, ни пространства. Он творит солнце для указания дня и луну для указания ночи. Но это не означает, что день и ночь - временные явления. Бог творит мир, в котором всё сосуществует мирно, как мужчина и женщина. Появление времени (и пространства) - это развод. История - это примирение супругов. Время и пространство есть распад иерархии, как куча комней - не пирамида, а отрицание пирамиды. История есть собирание пирамиды.

Власть использует историю для порабощения другого. Осуществляется завоевание и экспансия не только в пространстве, но и во времени. Власть порабощает прошлое, представляя его как основание своих полномочий. Власть порабощает будущее, утверждая только за собой право определять, как должен вести себя человек. При этом, конечно, история подменяется ложью, пропагандой, в лучшем случае - мифом. Но и миф этот - ложь, потому что он обожествляет временное, а не вечное.

Настоящая история свободна. Она говорит человеку, что он в любой момент свободен выбрать путь, не оглядываясь назад, что он может поступить и, скорее всего, поступит непредсказуемо, что настоящее невыводимо из прошлого. Несвободный человек ищет в истории прецендент, за которым можно бы укрытсья: "Благословлял Сергий Радонежский Дмитрия Донского? Значит, я буду убивать татар!" Свобода, конечно, не в том, чтобы убивать татар без оглядки на прошлое.

* * *

Человек делает из истории идола, подменяя средством - цель, деталью - целое. Хорошо, когда это делается несерьёзно, когда пишут "историю попы", "историю зеркала", "историю левшей". Отлично, когда историю детали пишут именно как историю детали: "история почты", "история опечаток", "историк змей Исландии". Бывает хуже, когда пишут "историю коммунистической партии" в убеждении, что это и есть суть истории. Или "история Церкви" - история несуществующего предмета. Нет, конечно, Церковь как историческое явление существует. Если есть "История попы", терпима и "История попов": церковных учреждений, церковной терминологии и так далее. А вот желать, чтобы существовала какая-то особая история Церкви, которая бы показывала, что Церковь - стержень истории, что Церковь спасает человечество и т.п. - это типичное идолопоклонство. Не потому, что Церковь - не спасает, а именно потому, что, если спасает, то не для самой же себя!

Церковь метко сравнивали с кораблём, который подбирает тонущих. Но ведь тонущих подбирают не для того, чтобы они жили на корабле, а чтобы доставить их туда, куда они плыли - и потерпели крушение. С точки зрения самого спасённого, конечно, он должен быть бесконечно благодарен спасительному кораблику. Тем не менее, благодарность не в том заключается, чтобы, затаив дыхание, благоговейно смотреть на корабль, а в том, чтобы дышать полной грудью, коли уж не утоп, пользоваться той жизнью, которая спасена.

Разные люди по-разному представляют себе гибель, по-разному представляют себе спасение. Они могут бесконечно ссориться, обсуждая средства спасения. Но цель-то спасения одна у всех людей - быть людьми. Любить, дружить, творить, быть... Поэтому настоящая "история Церкви", "история партии" (любой) и любого средства спасения - это история не средства, а того, что получилось благодаря этому средству. А средство скромно должно держаться в тени и радоваться, если у его сторонников и последователей достаточно денег или энтузиазма, чтобы написать сугубо ведомственную, для своих, "история средства". Если религия, или медицина, или наука спасли человека от наркомании, то писать надо не историю религии, медицины, науки, а - историю того, что сделал человек, избавившись от наркомании.

ПОКОЛЕНИЕ ИИСУСА

Две тысячи лет назад на Земле жило одно человечество и лишь один человек, да и тот был Богом.

За четыре века до рождения Христа Диоген искал человека днём с огнём. Прошло после Рождества двадцать веков, а всё равно большинство людей уверены, что человека искать не надо, потому что вот же он - человек: ты, я, мы, они.

Человечество - или "род", "семья", "племя", "народ", "этнос", "страна" - это способ выжить людям в целом через подавление или извращение человеческого в каждом человеке отдельно. Это коллективизм, обычно гордый и агрессивный, изредка смиренный и мирный, но всегда предпочитающий эгоизм и индивидуализм, а не любовь и личность.

История Иисуса для многих людей есть начало история Церкви, истории христианства как истории особой, отличной от истории всего человечества и мира. Тридцать лет Его жизни, три года Его проповеди веками противопоставлялись и всей предыдущей истории, и истории тех народов, которые "не знали" или "не приняли" Христа и веры в Христа.

История превращается в выбор между спасением и гибелью, творчеством и упадком. В этот выбор веруют сотни миллионов людей.

Человек стоит перед выбором - это было и до рождения Христова. Неверующий ни во что человек тоже стоит перед выбором. Выбор между счастьем и горем, активностью и унынием, жизнью и смертью. Иисус не сказал ничего нового. Платон говорил о том, что праведник в неправедном мире обречен на беды вплоть на распятие.

Одни религии предлагали спасение для всех - для всех членов рода, племени, семьи. Тогда даже слово "спасение" не нужно. Оно и не употребялось. Спасается тот, кто делает усилие или тот, ради кого делается усилие. Религия же коллективистская требует одного: оставаться в том, в чём родился, сохранять традиции предков, не искать нового. Другие религии предлагали спасение человеку одному, требуя личного выбора и личного усилия. Впрочем, эти две категории легко сливались. Во всякой коллективистской религии есть место для личного энтузиазма, лишь бы он задевал окружающих. Всякая личная религия - буддизм, митраизм, гностицизм - легко превращается в коллективистскую, ведь одна личность всегда может объединиться с другой.

Христианство - религия личная, она была отвергнута коллективистским иудаизмом, но принята теми греками и римлянами, которые искали именно личной веры. очень скоро, однако, и христианство было превращено в религию коллективистскую.

Церковный коллективизм очень гордится христианством и считает жизнь Иисуса поворотным моментом для всего человечества. Правда, коллективизм исламский, иудаистский или гуманистический с этим не соглашается.

История Иисуса может быть критически важной для истории человечества лишь в том случае, если она важна не для человечества, а для человека. Для человека же важно то, что ставит его перед вопросом о том, что такое - "человек". Достаточно спасти человека, каков он известен истории, или человек может и должен быть определяем заново, открываем, наподобие нового континента.

Иисус не ставит философских вопросов. Иисус делает то, что меняет самый исток философии. Он не ищет человека, как Диоген, Он спасает человека - но таким образом спасает, что начинается огромная, сложная, чаще всего невидимая работа роста человека - не понятия о человеке, а отдельных людей. Этот рост изменяет все основные человеческие слова: любовь, свобода, жизнь. Этим история Иисуса и история христианства интересны и важны для истории. Благодаря им история мира, история человечества уступают место истории Человека.

СРЕДНЕВЕКОВЬЕ: САКРАЛИЗАЦИЯ ВЛАСТИ

*

Сакрализация власти - явление вполне безобидное. Это всего лишь частный случай способности человека наделять бессмысленное смыслом или придавать явлению второй смысл. В демократической Америке власть в определённой степени сакрализована: она является предметом мифа, только это миф о народе как источнике власти. Это намного лучше (с точки зрения выживания), чем российский миф о власти, являющейся воплощением чего-то совершенно бесчеловечного, хищного, безликого...

Проблема в другом: со времён Римской империи обожествлялась власть военной силы. Во всех странах есть армия - лукавая жрица войны, но далеко не во всех странах обожествляют войну и её служителей. Римский император изначально получал свою власть на основании военной победы. Он изображался в военных доспехах, с оружием, словно только что вернулся с поля сражения. Он попирал врагов. Через полтысячелетия после Августа, в Византии, император стал рисоваться (буквально) чуть иначе - поверженные враги исчезли, доспехи были заменены торжественным парадным одеянием, в котором воевать невозможно. Для искусствововеда это важная перемена, но для реальной жизни это перемена формальная. Содержание власти остаётся прежним - милитаристским.

ГУМАНИЗМ И АНТИГУМАНИЗМ

Гуманизм не был единым явлением, он был, скорее, набором определённых стилей, познавательных принципов. Гуманисты, однако, много сил прилагали для того, чтобы связаться друг с другом, чтобы обрести самосознание некоего "движения" и благодаря этому выжить. Гуманизм изначально был проектом несколько сотен человек в мире, где миллионы людей - начиная с высших властителей до низших рабов - относились к идеалам гуманизма подозрительно. То, что гуманизм не только вырос, но и обрёл колоссальный моральный авторитет, ещё будучи идеей меньшинства, свидетельствует о правоте гуманизма.

Было и сопротивление гуманизму, мощное, разнообразное, избегающее - в отличие от гуманизма - выступать под определённым, единым знаменем. Спектр антигуманистических реакцией широк: это и христианский фундаментализм, зародившийся именно как "противоядие" от гуманизма, это и различные светские тоталитарные идеологии.

Самая общая их черта - преклонение перед авторитетом. Антигуманизм подгоняет решение любой задачи под уже имеющийся ответ. Эволюционист - учёный, критически относящийся к любым авторитетом, будь то авторитет Дарвина или кого другого. Поэтому эволюционист всегда - в поиске. Частью этого поиска, как и всякого научного поиска, является перебор вариантов и отказ от неверных вариантов. Креационизм как буквальное, примитивное понимание библейское рассказа о творении, есть вариант неверный. Когда креационисты утверждают, что "научная добросовестность" требует учитывать и их вариант, они не понимают самой сути научного метода. Наука не всеядна, напротив - она категорически не советует, скажем, есть мышьяк, хотя теоретически (с точки зрения религиозного фанатика) может совершиться чудо и мышьяк не подейстствует.

Вторая черта антигуманистических реакций - неверие в развитие. Именно поэтому таким болезненным символом стал для антигуманизма вопрос о креационизме. Это вовсе не вопрос о понимании Библии, это не вопрос о прошлом, это вопрос о настоящем. Это вопрос не о том, от кого произошёл человек, а вопрос о том, куда идёт человек. Креационизм в его антиэволюционистской форме (есть ведь и креационизм эволюционный, креационизм Шардена) не верит в человеческое развитие здесь и сейчас, во всяком случае - не верит в свободное и непредсказуемое, неподконтрольное власти развитие. Для креационизма человек - производное от власти и послушания, для эволюционизма человек - производное от любви и свободы. Это два разных видения не человека, а Творца человека.

XV ВЕК

*

Самые известные из явлений раннего Нового времени, которые свидетельствуют о трудностях перехода к цивилизации: крестовые походы, инквизиция, охота на ведьм, еврейские погромы. Однако, были и менее заметные, но не менее трагические явления - например, пытки сопровождали становление нового судопроизводства, а рабство и колониализм - новой экономики, национализм и шовинизм - становление новых политических систем. Во всех случаях, дело не в том, что требовались деньги для "первоначального капитала".

Перечисленные явления подрывали экономику, а не укрепляли её. Причина их в том, что человеческая психика не поспевает за социально-политическим развитием. Впрочем, утешает другое: психика многих людей это развитие опережает. Однако, для большинства людей - и, возможно, для всех людей в разных областях жизни - появление нового и упразднение старого является мощным стрессом. Человек, обученный определённым навыкам и стереотипам, вынужден с ними прощаться (например, отказываться от дуэли как способа решения проблем и самоутверждения). Новые методы усвоить обычно сложнее, а главное - новые методы ещё надо выработать. Вот тогда и возникают псевдо-решения, эти болезни роста.

Просветители XVIII века полагали, что такие выбросы агрессии есть проявление необразованности. Если рассматривать историю как макропроцесс, это верно: чем выше уровень образованности, тем меньше агрессии. Однако, реальная история состоит из микропроцессов, осуществляется через конкретных людей, и для отдельного человека получение образования может быть стрессом, который повлечёт за собой рост агрессии. У бен Ладена, Буша, Путина - прекрасное образование (в отличие от большинства исполнителей их приказов). Видимо, оно настолько хорошо, что сильно превышает их способности организовать свою жизнь в соответствии с полученными знаниями. В этом смысле происходившие в Европе при переходе от Средних веков к Модерну трагедии напоминают сказку об ученике волшебника, метла которого вышла из повиновения. Если бы мальчик не начал учиться волшебству, проблем бы не было.

XVII ВЕК

Один из самых странных мифов истории Запада: что в XVII веке религиозные распри в Европе прекратились, потому что европейцы устали воевать, "пришли к выводу, что религиозные расхождения не должны вести к войне и что гораздо разумнее проводить политику религиозной терпимости" (Гонсалес, II, 121). "Из конфессиональных войн политические мыслители сделали вывод, что конфессионализация содержит опасный потенциал агрессии, ведущий к краху государства" (Генрих Шмидт, Хроника христианства, 274). Почему же в другие эпохи и в других странах воевали без устали и не делали выводов? Политические мыслители разве глупее были? Почему Тридцатилетняя война потрясла людей больше Столетней?

Реальная причина в другом. В XVII веке изменились люди. Ещё в начале столетия они осмысляли политику через религию, причём коллективистски понятую, потому что оставались внутри коллективизма. За полвека был сделан решающий шаг: человек выделился из социума достаточно, чтобы самостоятельно мыслить, чувствовать, веровать. Здесь-то и произошёл крах милитаризма - всякого, между прочим. Война немыслима без коллективизма. Персонализм войну убивает. Почему войны есть и сегодня? Потому что "решающий шаг" решает очень мало. Это самое начало пути. Персонализм прежде всего реализуется в самом персональном - в отношениях с Творцом. Потом уже он освобождает личность от отождествления с нацией, расой, сословием, государством. По мере этого освобождения и преодолевается милитаризм.

ПОКОЛЕНИЕ-61

Мир современности не во всём современен. Как и в другие эпохи, настоящее – в меньшинстве среди прошлого. Оно рассеяно по человеческим душам, оно вдохновляет многих, но его и пугаются, ему сопротивляются.

Современный мир населён людьми, которые сформировались после Антропологической революции, начавшейся тысячу лет назад и ныне близкой к завершению.

Шестидесятое после Рождества Христова поколение (если считать временем одного поколения треть века) здоровее, образованнее, многочисленнее предыдущих.

Антропологическая революция освободила человека от бесчеловечности. Современный человек не хочет быть не только рабом, но и рабовладельцем. Современный человек не только не хочет слушать приказы и проповеди, он ещё и не хочет приказывать и проповедовать.  Он радуется возможности услышать ответ от другого и отвечать другому. 

Современность – это Частное время. Это время, когда человек может выжить, не жертвуя своей свободой и не требуя такой свободы от других. Человек в течение тысяч лет был не вполне человеком – он был пчелой в рое, волком в стае, а иногда и шакалом. Современный человек – просто человек. Свобода человека сегодня – это автономия зрелости. Эта автономия общается с другим не потому, что без общения скучно, не потому, что общение выгодно или полезно, а потому что общение интересно. Эта автономия бескорыстна и свободна. Она открывает себя другому и открывает другого бескорыстно и свободно.

Человек Частного времени живёт дольше, убивает реже, воюёт меньше. Он потребляет намного больше, чем люди предыдущих поколений, но производит он ещё больше. Поэтому он несравненно может потратить – и тратит – на помощь нуждающимся.

Человек Частного времени –  человек глобальный. Он дружит с соседом не потому, что боится обидеть соседа, а потому что этот сосед ему понравился. Он может дружить и с тем, кто живёт далеко-далеко. Он может и ни с кем не дружить. 

Современный человек – человек информационный. Он спрашивает, чтобы получить ответ и узнать, каков другой человек, а не чтобы проверить, готовы ли ему повиноваться. Он интересуется миром, чтобы жить в настоящем мире, а не в своих воспоминаниях или представлениях о прошлом.

Современный человек – человек постмодерна. Модерн XVI-XX вв. верил в утопии, в построение идеального общества через использование идей. Идеи модерна менялись: политическая утопия, национальная утопия, социальная утопия.  Постмодерн знает, что попытка принудительного, коллективного достижения идеала приносит больше вреда, чем жизнь без идеалов.

* * *

История 61-го поколения началась с победы очень старого духа – духа милитаризма. 20 марта 2002 США и несколько других европейских стран начали войну в Ираке. Поводом для войны послужила гибель 11 сентября 2001 г. трёх тысяч американцев в результате взрывов двух домов в Нью-Йорке, организованных исламскими фундаменталистами.  Была объявлена кампания борьбы с «международным терроризмом». Во многих демократических странах были ограничены права человека.

С наибольшим энтузиазмом новую войну поддержали американские протестантские фундаменталисты. Антивоенное движение в США оказалось слабее, чем в 1970-е годы. В Европе многие критиковали войну, но лишь потому, что сами были настроены против «американского духа». Антиамериканизм этих европейцев, как и антиамериканизм «Третьего мира» питался не духом свободы и мира, а духом насилия и коллективизма.

Война в Ираке стала ещё одним проявлением нарастания политического консерватизма в демократическом мире. Шутовским подобием этого консерватизма оказалось «неновое средневековье» в России: В.Путин, назначенный предыдущим правителем в преемники в 2000 г.  окончательно восстановил советскую систему со второстепенными косметическими изменениями. Наиболее ярким отличие «отстоя» от «застоя» стало не столько использование капиталистической лексики для обозначения прежней системы государственной экономики с незначительным частным сектором, сколько использование не коммунизма, а православия как идеологического прикрытия режима.

В России аномальная церковная жизнь имела хотя бы то оправдание в виде политической несвободы. Однако, на Западе Церковь тоже оказалась наиболее консервативной – коллективистской, антиперсоналистической – организованной силой. С 2005 года Папой Римским стал Бенедикт XVI. При Иоанне Павле II этот курс больше сохранял показного либерализма в форме, при Папе Венедикте XVI бархат (впрочем, с проплешинами), был отброшен в сторону. Ратцингер демонстративно вернулся к е триумфалистскому стилю управления: Папа есть полубог, который лишь изредка и по очень важным случаям соприкасается с внешним миром, который не занимается «мелочами» вроде беатификаций или интервью, исключительность которого проявляется и внешне – вплоть до красных ботинок. Вернулось почти всё, что отменил Иоанн XXIII.

После предыдущих десятилетий, когда вера тщательно обособлялась от политики, стало маленьким сюрпризом обилие на ключевых политических постах людей, демонстрирующих своё христианство: президент США с 2000 г. Джордж Буш, после многих лет разгульной жизни стал консервативным баптистом, а своим советником сделал католического богослова свящ. Ричарда Нейхаса, одного из лидеров «неоконсерваторов». Премьер-министр Великобритании с 2001 г. Энтони Блэр не скрывает своей веры. Премьер Италии Сильвио Берлускони выставлял своё католичество напоказ.

В отличие от России, западные лидеры тщательно следили за тем, чтобы церковные иерархи или богословы не влияли на принятие ими решений. Блэр откладывает присоединении к Католической Церкви до ухода в отставку. Романо Проди, верующий искренне, ставший итальянским премьером в 2006 г.,  проводит политику более «левую», чем хотелось бы Ватикану. Разведённый Берлускони выступал против разрешения разводов. Верный супруг Проди защищал право на развод.

* * *

Фанатики полагают, что граница между светом и тьмой, свободой и рабством проходит там же, где граница между участием в религиозных структурах и независимостью от них. Так полагают не только религиозные фанатики, но и фанатики антирелигиозные. Понимание мира одинаково искажается как надеждой на власть организации, коллектива, так и страхом всякой организации. Религиозная часть человечества более фанатична, чем нерелигиозные люди. Это вызвано не тем, что религия лишает людей свободы, а тем, что люди, боящиеся свободы, в современном мире предпочитают опереться на религию.

Водораздел, однако, проходит не там, где проходит граница между людьми структур и людьми частной жизни. В любой христианской конфессии, в самой жёстко организованной и надменной религиозной группе есть и люди свободного, персоналистического духа. Частное время проявляется не в том, что каждый любящий свободу человек бежит от любой организации как от огня, а в том, что каждый сам решает, где и как быть свободным, в какой организации быть.

Противоположными оказались не анархия и дисциплина, хотя архаическое сознание к этому пытается свести выбор и на этом основать своё принуждение. Расчёт на силу материальной организации, на количество, оформленное в виде сверхчеловеческой общности противостоит надежде на силу личности и межличностного общения.

Надежда на форму смыкается с надеждой на бесформенность. Расплывчатая религиозность так же очень популярна в современном мире и так же несовременна, как дисциплинированный религиозный фанатизм. Индивидуализм противостоит личности – индивидуализм и в его партийных, коллективистских формах, и в его анархических формах.

Архаика прикрывается верой и Церковью, прикрывается она и секуляризмом – возможно, даже и чаще, потому что секулярных людей больше, чем церковных. Но и к истинной Церкви, и к истинному секуляризму такое архаическое сознание отношения не имеет. Оно закрыто для личности и её самоосмысления, для творчества производит одно и то же – эгоизм, суррогаты, смерть, одурманивание. Причём всё это производится под лозунгом борьбы с эгоизмом, потребительством, смертью, фальшивками.

Современность предоставляет человеку технические, политические, культурные механизмы для жизни более свободной, более ответственной, более человечной, чем это было когда-либо ранее. Многие люди используют эти механизмы для бегства от действительности – не обязательно коллективистского бегства, часто – индивидуалистического. Никто, возможно, не использует всех механизмов и никто не использует их во всю их мощь.

Существует, но всё еще далёк от преобладания христианский гуманизм, основанный на свободной симфонии свободных личностей, на соединении людей не через власть, не через утерю автономии, а через союз. Часто этот христианский гуманизм действеннее там, где не упоминается христианство, где религиозный дискурс остаётся целиком частным делом – как и дискурс национальный, социальный, политический. Благодаря такому сокрытию основного и становится возможна подлинная симфония, не симфония коллективов (государства и Церкви), а симфония людей. Эта лукавая – а иногда наивная –  игра в неведение главного более приносит плодов, чем куда более лукавые, самоуверенные притязания диктовать и понуждать.

Семена творчества и свободы, посеянные Христом, сейчас лучше всходят не там, где за ними ухаживают доверенные лица государственных или религиозных институтов, а где они доверены заботам людей, никем не организованных и не объединённых, кроме собственного, автономного стремления к смыслу и к общению.

*

*

В начале ХХ века продолжала действовать метафора, уподоблявшая жизнь общества человеческому телу. Например, Кабанес и Насс написали историю французской революции под названием "Революционный невроз":

"Горячечное состояние овладевает массами совершенно так же, как лихорадка начинает трясти отдельных людей: перемежающимися вспышками и пароксизмами. Это вступительный - продромальный период будущей серьезной болезни. Благоприятная почва, так сказать, питательная среда для предстоящей разводки болезнетворного микроба готовится исподволь, иногда очень заблаговременно. Весь вопрос лишь в том, взвешивает ли все последствия тот, кто обсеменяет подобную почву, кто предпринимает в этой готовой питательной среде культуру зловредной бактерии?"

Сильное место такой метафоры в её всеобъемлющем цинизме. Она оправдывает аполитичность - свою, разумеется. Эта практическая "освобождающая" сила метафоры есть и её слабое место, ибо цинизм доказывает: нет никаких "заразных влияний", нет никаких "микробов революций" или "социальных неврозов", действующих на личность. Нет никакого "гипноза толпы". Каждый может - пусть не без труда - противостоять любой пропаганде, любой панике. Если Кабанес и Насс называют Бонапарта "Великий император" - это их личный выбор, а не результат некоей бациллы "французской болезни". Их книга, молниеносно переведенная в России в разгар Первой русской революции как "научный трактат", есть простая публицистика, субъективная и не имеющая отношения к психологии или социологии, как и всевозможные трактаты о "массах" и "толпах", ихже имена Ты, Господи, веси.

Страх "толпы", "массы" возник в начале ХХ столетия, то есть, именно тогда, когда толпа, масса окончательно исчезла, когда индивидуализация личности распространилась на большинство. Стал говорить сам и действовать сам человек, в течение тысячи лет бывший послушным предметом манипуляций со стороны князей светских и церковных, безгласный - от его имени говорили богословы, светские интеллектуалы. Это и вызвало испуг - сперва у романтиков, потом у совершенно неромантичных авторов. В конце ХХ столетия инвективы в адрес "толпы", "стада" соединились с обличениями "атомизации", "индивидуализации": мол, без мудрого руководства со стороны "экспертов" индивидуальность подпадает под власть пошлости, масс-медиа и так далее. Цена этим обличениям была бы выше, если бы сами обличители не практиковали ранее то самое зомбирование, в котором теперь упрекают "массовую культуру", и не отрицают внушения вообще, а лишь спорят о том, кому должно принадлежать право "внушать".