Мф 27, 5 И,
бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился.
159 по согласованию Стихи: предыдущий
- последующий. Только у Мф.
 Повесившийся
Иуда - крайне редкий сюжет в христианской живописи. Не молиться же на такую икону!
Тем не менее, повесившийся Иуда не так страшен, как Иуда повешенный. Лучше такое
раскаяние, чем никакое, и не случайно царство кесаря предпочло бы повесить Иуду.
Самое страшное зло только смеется, если ему говорят о том, что, по совести, лучше
бы ему жернов на шею или хотя бы в отставку. Государство - та осина, на которой
повесился Иуда. Государство есть предательство человечности, и проявляется это
прежде всего в злорадстве, с которым государственники указывают на человеческие
грехи и слабости. Никакой суд не страшен так, как суд тех, кто любит Царство Кесаря
более Царства Небесного. Государство любит заслоняться чужой виной и чужим предательством,
но грех и предательство личности всегда меньше, чем грех и предательство безличные,
потому что человек может расплатиться, а системе расплачиваться нечем, за нее
расплачиваются невинные в мире сем и виновные - в мире ином, но целиком долг Царства
Кесаря не сможет выплатить никто.Система грешит более, чем отдельные части системы,
и в аду, возможно, не будет никого, кроме Государства, которое и распяло Христа
- пусть и не без нашего общего участия.
Часто полагают, что самоубийство
Иуды - признак раскаяния. Возможно, виноваты проповедники, которые часто обличают
лицемерие и ханжество, требуя не только эмоций, но и дел. Но противопоставление
эмоций и дел не абсолютно, оно не совпадает с противопоставлением веры и дел.
Иногда есть и эмоция, и дело, но они никак не связаны. Раскаяние Петра - чистая
эмоция, в реальных делах не проявляющаяся. Когда после Пятидесятницы Петр становится
лидером, это не благодаря его раскаянию, а только благодаря Духу. Иногда есть
эмоция, но дела нет - но сама эмоция является делом. Бог "и слезы часть некую"
может принять как подвиг. Именно на этом и паразитирует ханжество, которое объявляет
эмоцию - делом всегда, безотносительно воли Божией. Возбудит человек в себе умиление
акафистом - и хорошо, значит, может спать спокойно, покаялся. Иногда есть дело
без эмоции - на этом любили спекулировать боровшиеся с ханжеством романтики, изображавшие
"на лицо ужасных, добрых внутри" праведников. Грубых по-медвежьи, чтобы
их не спутали с фарисеями, но делающими очень добрые дела. Тем не менее, к таким
юродивым все же применимо наблюдение "сухая ложка рот дерет". Разве
что при большом чувстве голода будешь рад таким медвежьим услугам. Иуда и пережил
эмоцию, и совершил дело. Но его дело перечеркнуло, а не подчеркнуло его чувство.
Такова природа самоубийства: оно может, как и смертная казнь, и убийство, совершаться
из лучших чувств, но, поскольку совершается смерть, постольку нельзя говорить
"совершается". Смерть - пуста, в этом ее ужас. Только смерть Бога есть
свершение - но лишь тем, что Он побеждает смерть и высвобождается из смерти. Смерть
же любого человека может быть названа "делом" лишь условно, поскольку
язык может назвать делом и безделье. Самоубийство - "пустой поступок",
как фраза "то, что я говорю - ложь, и это правда" является "пустым
высказыванием". Это языковой парадокс. Но есть и экзистенциальный парадокс,
и он дает надежду на спасение Иуды. Дело в том, что при всем кошмаре самоубийства
есть кое-что кошмарнее: продолжение предательства. Большинство предателей маленькими
шагами проходят мимо осины к очередному этапу карьеры. Они накидывают на себя
не веревку, а особую манеру глядеть, говорить, в общем - самооправдываться. Происходит
это с ужасающей легкостью, потому что происходит это постепенно. У Иуды было всего
два шажка - подворовывал из общей кассы и предал. Поэтому, возможно, он и не слюжил.
А большинство иуд идут гусиным шагом: сперва предпочтут пойти к начальству на
званый обед, когда мать болеет, потом сменят работу, когда менять ее не следовало
бы, потом уволят кого не надо было увольнять... А потом, глядишь, он уже управляет
целым государством. Повесился бы - может, на том свете меньше пришлось бы мучаться.
В 2000-м году иерусалимский археолог Шимон Гибсон (р. 1959) нашел в разоренной
гробнице на южной окраине города остатки древнего погребального савана. Радиоуглеродный
анализ показал I в. н.э. Два года спустя английская газета "Дейли телеграф"
к католической Пасхе устроила из этого открытия сенсацию: "Эта находка может
представить окончательное доказательство того, что Туринская плащаница - подделка".
На самом деле, ни малейшего отношения к предполагаемому савану Иисуса эта находка
не имеет. В Англии с XIX в. сложилась традиция: ожидать, что археологи рано или
поздно найдут какие-то предметы, опровергающие Евангелие. В конце 1990-х годов
Би-би-си объявило, что нашли погребальную урну с именами "Иосиф", "Мария",
"Иисус". Сочиняют романы, в которых обнаруживают неизвестное ранее послание
апостола Павла, где он признается, что Иисус не воскрес. Это, конечно, скорее
комический аспект веры в науку. Суеверие атеистическое лишь немногим простительнее
суеверия религиозного. (Но немного все-таки простительно, ибо суеверие атеиста
оскорбляет пустоту, а суеверие христианина оскорбляет Бога). Находка Гибсона сделана
в долине Генном, и именно там, где было по преданию захоронение Иуды. Так что,
скорее, можно предположить, что нашли могилу Иуды. Тогда его саван вполне может
стать предметом альтернативного культа - для тех, кто любит высчитывать, кого
целовать, а кого нет, кому жать руку, а кому нет.
|
