Матфей 8 4 И говорит ему Иисус: смотри, никому не сказывай, но пойди, покажи себя священнику и принеси дар, какой повелел Моисей, во свидетельство им.

Мк. 1, 43 И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его 44 и сказал ему: смотри, никому ничего не говори, но пойди, покажись священнику и принеси за очищение твое, что повелел Моисей, во свидетельство им.

Лк. 5, 14 И Он повелел ему никому не сказывать, а пойти показаться священнику и принести жертву за очищение свое, как повелел Моисей, во свидетельство им.

По согласованию №42. Фразы предыдущая - следующая.

Рассказ об исцелении прокажённого - первый (в Евангелии от Марка), в котором Иисус запрещает рассказывать о совершённом Им чуде. Этой странности Сергей Аверинцев посвятил целую статью ("Тема чудес в Евангелиях: чудо как деяние и чудотворчество как занятие"). В то, что чудеса возможны, верили в эпоху Иисуса. Только вот выводы из этого делали полярные. Как для средневековых христиан колдуны и колдуньи были чем-то гнусным и опасным, так и для иудеев - современников Христа. Ветхий Завет не слишком щедр на чудеса: единственный законный чудотворец - Бог (хотя Он может творить их через людей, например, Моисея). Закон запрещал ходить к колдунам (Чис. 23, 23). Страшно было не чудо, страшно было богоборчество - уж не посягает ли колдун быть равен Творцу. На свой лад эту же брезгливость к чудесам проявлял Лессинг, когда "брезгливо" (выражение Аверинцева) писал: "Случайные исторические истины никогда не могут служить доказательством необходимых истин разума". Можно признавать факт чуда и возмущаться этим фактом как насилием. Единичное - кошмар последовательного рационалиста. Чудо же всегда единично - когда чудеса идут сериями, это уже точно фальсификация и суеверие. Древние понимали это не хуже нас, поэтому ошибаются те, кто считает, что евангельские рассказы о чудесах помогали "продвигать" Иисуса (Аверинцев упоминает Лёзова). Скорее мешали. Да и не так уж много в Евангелии чудес, в нём преобладает другое - Иисус как чудотворец. Его чудотворение - "длящееся". Отдельные чудеса - лишь примечания. В смысле пропаганды это не слишком выгодно: чудо увлекательно хотя бы для исцелённого, чудотворение утомительно решительно для всех. С точки зрения достоверности, однако, чудотворение весомее: одно чудо легко оспорить, но трудно оспаривать бесчисленные рассказы о чудотворчестве Иоанна Кронштадсокго или падре Пио. Аверинцев подмечает, что чудотворцами не бывают интеллектуалы. Златоуст не творил чудес, а невежественный епископ Спиридон Тримифунтский только чудеса и творил. Интеллектуал - комментатор, чудотворение же - то, что подлежит комментарию. Иисус запрещает рассказывать об отдельном чуде, чтобы остаться в памяти людей автором не чуда, а чудотворения. Вот такой Он был, и никакие евангелисты тут ни при чём. Иисус без чудес - это фантастический Иисус, а не исторический. Разумнее уж отрицать, что Иисус жил, чем отрицать, что Он чудотворил. Может быть, изобилие Его чудес - признак чего-то неимоверно гнусного, может быть - проявление чего-то бесконечно высокого. В любом случае, это не что-то нейтральное. Можно распинать Христа за чудотворчество, можно поклоняться Ему как Богу, который наконец-то отодвинул всевозможных Моисеев и Давидов, вдвинулся в мир сам. Нельзя только "очищать" Иисуса от чудес, как нельзя очистить розу от листьев - она перестанет быть розой.

*

Для современников Иисуса главным было, кому посвящён алтарь: настоящему богу или ложному, точнее - богу своего народа или божеству чужаков. За два тысячелетия до философии экзистенциализма все были вполне экзистенциалисты: жить хотелось больше, чем быть. Больной проказой - есть, но разве это существование можно назвать жизнью? Поэтому мог возникнуть новый религиозный культ - и возник именно во времена Иисуса, среди римлян, культ императора. Потом христианам пришлось много пролить своей крови, лишь бы не проливать кровь жертвенных животных на алтарях императоров. Культ императоров, между прочим, был частным, храмы императорам строили не на общественные деньги, как ни трудно поверить в это тем, кто живёт в стране Грозного - Сталина - Путина. Но христиане отказывались приносить жертву чужим богам не потому, что вообще не приносили жертв, а потому что приносили жертвы Единому Творцу, в этом они были безукоризненные иудеи. Апостол Павел (как и прочие апостолы, конечно), приносил жертвы в Храме Соломоновом (Деян. 21, 26). Это были жертвы очищения - такую жертву приказал Иисус принести прокажённому, которого исцелил.

С точки зрения современного человека всё это ужасно нелогично. Ну что такое "очищение кровью"! "Жареный лёд". Представим: Моисей обрызгивал кровью жертвенных животных скинию, богослужебную утварь, молящихся - весёлое, наверное, было зрелище? Это вам не православное - попрыскать водичкой, все довольны, на полу грязно, ну это легко вытереть. Всё было заляпано кровью как в дурном фильме ужасов. Оттереть это не было решительно никакой возможности, да это и нигде не предписывалось. Никто не испытывал по этому поводу никаких сомнений, как и сейчас многие христиане спокойно говорят: "Я в Церкви тридцать лет, я и убить могу". Доросли мол, от младенческого молочка до бестрепетного кровопущания. Во всяком случаем, других на убийство (на казнь, на войну, на "борьбу с террором", на "укорачивание богохульников") благословляют спокойно, и даже подчёркнуто спокойно - мол, раз нет чувства гнева, значит, нет и греха в кровопролитии. Для чистого всё чисто, и особенно не забывать смазывать затвор у оружия, чтоб не заржавело.

К счастью, кроме полковых катехизисов, остаётся для интересующихся и Евангелие, и даже отъявленные "борцы с антисемитизмом", как рекомендует себя большинство антисемитов, вынуждены читать послание не к русским, а именно к евреям. А там: "Без пролития крови не бывает прощения" - но кровь-то Иисуса! Вот почему на шизофреническое раздвоение обречены те "учителя Церкви", которые других благословляют на кровопролитие, а сами соблюдают древнее правило - священник не имеет права пролить кровь даже свою. Кто дал зарок не иметь детей и не брать в руки оружия призывает других размножаться по-кроличьи ради снабжения армии мясом. Призывают бежать из магазинов потребительской цивилизации - но куда? На фронт, во фрунт.

Чистота не в том, чтобы воевать или не воевать, размножаться или не размножаться, а в том, чтобы остановиться у Креста как Последнего алтаря, у Иисуса как Последней жертвы, у Марии как как Последнего рубежа обороны. Бог стал рабом людей - то есть, дал Себя убить, ибо раб от свободного отличается именно тем, что его можно убить безнаказанно и без приговора компетентного суда, и именно рабов приносили в жертву изначально (животные - лишь замена рабской жизни). Кто верует в такого Бога, тот соглашается быть таким же рабом, готовым служить людям не только своей жизнью, силой, мечом, но и смертью, отказом от меча (Мф. 20, 27: "и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом").

*

Принцип древней медицины гласил: "Нет болезней, есть больной". Парадоксальным образом, принцип медицины эпохи модерна, эпохи, ставящей на первое место личность, противоположен: "Нет больных, есть болезни". Парадокс разрешается просто: если отождествлять человека с его болезнью, то человек исчезает. У личности болезнь, у коллектива - больной. Болезнь - одна, больные все разные, одни хорошие, другие плохие. Прокаженные - плохие больные, плохие люди. Слепые и глухие от рождения - люди хорошие, но родители их нагрешили. Мертвец - человек может быть даже очень хороший, но он далекий потомок очень плохих Адама и Евы. Поэтому не стоит видеть в принципе "нет болезней, есть больной" идею комплексного подхода к лечению пациента, попытка учета всех его индивидуальных особенностей. Прямо наоборот: архаичная медицина не видели человека за болезнью.

Иисус это деление знает, соответственно и учит последователей особо - исцелять больных, особо - очищать прокаженных, воскрешать мертвых, изгонять бесов, исцелять глухоту и слепоту (Мф. 10,8; 11,5). Он имеет дело не с прокаженным, а с Проказой, не с больным, а с Болезнью, со Смертью, Беснованием, Глухотой, Слепотой. Точнее, Он имеет дело с людьми, которые именно так воспринимают мир.

Проказа (точнее, всевозможные виды кожных заболеваний) была болезнью особой, прямым указанием на личную греховность человека. Поэтому исцеление от проказы было очищением от греха и обязательно должно было сопровождаться особым жертвоприношением. Исцеленным от слепоты это было лишнее. Подробно описаны два случая исцеления прокаженных - этого и второй раз сразу десятерых, и оба раза Иисус обращается с больными сухо, не прикасается к ним и не ведет с ними таких разговоров, как с обычными исцеленными, а просто велит идти совершить жертвоприношение.

Кстати, в обоих случаях бывшие прокаженные ведут себя так, что подтверждают дурное мнение о людях, больных проказой. Девять из десяти прокаженных оказыватся в высшей степени неблагодарными персонажами, спасибо не могущими сказать. Этот прокаженный тоже спасибо не говорит, да, кажется, и к священнику не идет, а начинает вместо этого рассказывать о чуде направо и налево, мешая Иисусу исцелять других и проповедовать Самому.

Поэтому Иисус глядит на прокаженного сурово, разговаривает с ним сердито. Это настолько противоречит ощущению Его как милосердного, доброго человека, что хочется прочесть рассказ по-иному. Язык дело гибкое, некоторые комментаторы (например, Кузнецова) предлагают считать, что Иисус сердился на сатану, который наградил человека проказой, и что проповедовал и мешал Иисусу входить в города - сам Иисус. И все-таки это уже вторично, а первично в тексте именно то, что написано: Иисус иногда сердится и на человека, более того, есть целые категории людей, которые вызывают Его гнев вне зависимости от личных качеств человека. Прокаженные, менялы, софисты... На всякий случай, лучше следить за чистотой тела, кошелька и ума.

У Мф. нет окончания рассказа, которое есть в Мк. 1, 45:

45 А он, выйдя, начал провозглашать и рассказывать о происшедшем, так что [Иисус] не мог уже явно войти в город, но находился вне, в местах пустынных. И приходили к Нему отовсюду.

Лука говорит о молве, но не уточняет, что исходила она от исцеленного: "Но тем более распространялась молва о Нем, и великое множество народа стекалось к Нему слушать и врачеваться у Него от болезней своих". (5, 15).

Марк и Лука, в отличие от Матфея, упоминают, что исцеленный Иисусом прокаженный, нарушая волю Иисуса, много рассказывал о происшедшем. Марк говорит: "Распространял логос", причем в Евангелии от Марка "логос" только в первых четырех главах встречается одиннадцать раз и обозначает не вообще известия, молву, слова, а именно "евангелие", слово о том, что Иисус - исцеляет и спасает. К Иисусу бросаются больные, жаждущие исцеления, а Он начинает избегать их - точнее, Он начинает обходить города ("полисы") и уходит в "топос". Синодальный перевод "топос" превращает в "пустынные места", но "топос" - это всякое место, которое не город. Большое село - тоже "топос". Крестьянин подозрительно относится к городу именно потому, что не видит в городе места себе, не видит привычной структуры. А горожанину деревня кажется пустыней. Правда крестьянина в том, что в городе человек перерождается, освобождается от власти семьи - и семья угасает. Правда горожанина в том, что город дает возможность жить даже больному. Тот, кто в деревне был бы обречен умереть сразу после родов, в городе может дожить до ста лет, стать великим физиком, пусть и прикованным к инвалидной коляске. Поэтому Иисус и обходит города, когда хочет обойти тех, кто ставит исцеления выше жизни и знамение выше истины, средство выше цели.