Мф.
7, 1. Не судите,
да не судимы будете.
"Не судите, да не судимы будете", - образец слов, которые в зависимости от неслов бывают то Христовыми,
то антихристовыми. В августе 2005 года "верховный суд" России постановил отменить оправдательный
приговор, вынесенный судом присяжных. Оправдательный приговор вынесли военным, убившим мирных российских граждан
в угаре "наведения конституционного порядка". Оправдали по приказу власти (отменили приговор по
приказу той же власти, которая решила немножко поиграть в правосудие). Примечательно, что основанием для отмены
приговора стал то, что судья в обращении к присяжным процитировал эти слова Христа, дал им понять, что желательно
оправдать "воинов". "Не судите" действительно взрывают основные принципы человеческого
правосудия. Беда не в том, что эту заповедь изредка пускают в ход, а в том, что она не постоянно в ходу. Благая
весть в том, что всё-таки на скамье подсудимых - не Бог, не другой, а я.
*
«Менее всего в любви милосердия. Одна из ее особенностей в том, что и малейшее имеет значение и ничто
не остается забыто» (Канетти Э. Человек нашего столетия. М.: Прогресс, 1990. С. 295). Понятно, что такое
может легко привести к оправданию смертной казни и ада – и всякий казнящий оправдывается любовью. Так к греху
убийства прибавляется кощунство. Не забывается не для мщения - для любви, для постоянного и напряженного прощения.
*
Единственная лазейка, которая просматривается: если уж мы судимы, эта заповедь не работает. С подсудимых
спросу нет, с заключенных тем более. Эта заповедь - для свободных людей, не для осужденных. Поэтому когда
деспоты призывают к смирению, когда палач, готовясь опустить топор, призывает не судить, -- это бред и кошмар
(увы, нередкий). Не судить так же невозможно, как не вступать в брак, не есть, не делать карьеру. Но именно
невозможное только и интересно как возможность, поэтому люди постятся, отказываются от постов, дают обет безбрачия.
Тем не менее, есть благородство в том, чтобы не судить даже тогда, когда ты имеешь на это право, и есть мудрость
в том, чтобы не судить, когда ты обязан это сделать. Кто судит -- помогает истине приблизиться к человечеству,
кто отказывается осуждать -- тот дает возможность истине жить в себе.
*
Иосиф Бродский (Разговоры с Волковым, с. 311) по поводу этих
слов заметил: "Это вообще-то не про коммунальную квартиру
сказано, это про несколько более высокий уровень". Он имел
в виду, что советских людей можно и нужно судить. Забавно, но
многие комментаторы полагают, что Нагорная проповедь - как раз
о "коммуналке", об отношениях в семье, и что эти заповеди
не подлежат переносу на социум. То есть, можно осуждать жену,
но не начальника. С точки зрения философии языка ни малейшей разницы,
однако, нет.
Современные теоретики лингвистики подозревают, что любое слово (тем более, суждение) есть суд над говорящим,
который уже фактом произнесения слова порабощает себя определенному взгляду на мир. К примеру, диссиденты,
требуя признания себя политическими осужденными, признавали, что они все-таки преступники. Последний пример,
конечно, неудачен: диссиденты не соглашались признать себя преступниками, они отказывались признавать себя
уголовниками. Добившись этого, они бы пошли дальше и потребовали бы (и требовали) не признавать себя преступниками
вообще. Но суть верна: осуждая тираническую власть за беззаконие, честный человек действительно осуждал себя
на гонения и суд. Подозреваю, что эти слова надо сопоставить со словами о том, что всякий грех простится (а
значит, и осуждение), кроме хулы на Духа. Лишь осуждение Бога есть бесповоротный абсурд, потому что если человек
верит в Бога, то он не может осуждать Бога, а если человек не верит в Бога, то ему некого осуждать. Как ни
странно, эту абсурдную позицию занимают довольно многие люди, убежденные, что Бога нет, потому что они плохо
живут.
*
Что Иисус сказал Гилберту
Честертон пошутил
о людях, призывающих не осуждать, но судить: "Мы вправе быть жестокими,
но не вправе быть хорошими" (Милосердие Арнольда Беннета, Собрание сочинений,
СПб.: Амфора, 2000, с. 401).
Другое дело, что Честертон тут же ударился оземь и обернулся
ханжой гегелевского типа: "Осуждение -- это комплимент. Осуждая
человека, мы льстим к нему, взываем к свободной воле творца собственной
души. ... Называя человека трусом, мы спрашиваем его, как мог
он стать трусом, когда способен стать героем. Называя его грешником,
мы признаем, что он способен стать святым" (там же, 402).
Отсюда полшага до утверждения, что преступник сам хочет, чтобы
его повесили. Честертон делает шаг в другую сторону, приводя такой
пример допустимого осуждения: "Завидев миллионера на званом
обеде, вы (вполне резонно) приветствуете его восклицанием "Мерзавец!"
Причем Честертон, в отличие от большинства людей, имел возможность
на званом обеде встретить миллионера и не сказать ему "Мерзавец".
Конечно, Христос знал слова Честертона: "Осуждая человека, мы признаем за ним право выбора" (403).
И все-таки ответил: "Не судите". Отказываясь осуждать человека, мы признаем право выбора за собой
-- выбора между прощением и непрощением.
Но только если не осуждать, то и не судить, не судить, вопреки возможности потащить в суд и добиться мщения, не судить,
хотя силы есть (большинство из нас не судит, потому что сил нет и правосудия нет). И такое, между прочим,
бывало и составляет саму суть истории Церкви.
|
