Мф. 6,13. и
не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила
и слава во веки. Аминь.
Лк. 11, 4 и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому
должнику нашему; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.
№50 по согласованию. - Предыдущий
стих - следующий.
См. комментарий-притчу у Луки после "Отче наш".
"Не введи в искушение" и "избавь от лукавого"
воспринимаются как одно и то же - искушение это то же, что и лукавство... А искушение
не противостоит лукавству. Искушение, противостоит избавлению как надкусывание
монеты - покупке. Можно всю жизнь потратить на испробование средств, которыми
располагаешь, - и потратить всё, но не приобрести ничего.
Иногда по прошествии многих лет человек встречает знакомого, одноклассника,
бывшего друга, возлюбленную. Вспыхивает память о былых страстях, влюблённости,
но - между этой памятью и сегодняшним днем зияет пропасть. Не то чтобы назад нельзя
было уйти - можно, но скучно. Достаточно поглядеть на сегодняшнего друга, с которым
съеден пуд соли (а не выпито море водки), на жену, с которой прожита целая жизнь,
чтобы почувствовать разницу между страстью и силой, влюблённостью и любовью.
Одно дело - "войти в искушение", словно войти в зал,
где идёт весёлая вечеринка. Это отношение к миру, к людям, основанное на стремлении
к победе. Друг и возлюбленная при этом - лишь опора в самоутверждении. Это не
означает, что при случае их предадут, но сама верность им будет воспринята как
победа. Но всё равно это искушение - мир воспринимается как испытание, как трасса,
специально подготовленная для проверки тебя и твоих качеств. Человек словно подходит
к морю и зачерпывает из него воды, поливает себя, стоящего рядом, заходит по пояс
- и возвращается. Море - не зло, искушение и зло именно в том, чтобы не окунуться
с головою, не поплыть, а лишь забежать и отпрянуть. Набрать морской воды в горсть
и отбежать - строить замок из песка. Зайти на вечеринку, приятно провести время
- и уйти.
Настоящая жизнь, настоящая любовь, настоящая дружба - совсем иные. Не случайно
они вовсе не обязательно связаны с первыми пробами, попытками, опытами, в которых
слишком много навязанного человеку внешними обстоятельствами. Настоящий выбор
совершается не в юности, а в зрелости. Но и в юности можно сделать настоящий выбор
- то есть, выбор, который будет действителен и в зрелости, и в старости. И в зрелости
можно сделать ложный выбор - временный, на пару ночей или пару лет. Многие старики
гордятся тем, что "перепробовали" всякое... С таким же успехом бесплодная
смоковница могла гордиться многочисленными увядшими завязями. Что вспомнить -
есть, а чем жить - нет. Между позавчерашним днём и сегодняшним зияет пропасть.
Избавление от лукавства в том, чтобы прийти на пир, который не заканчивается
никогда. "Не введи" в этом смысле бесконечно точнее, чем навязываемое
рациональностью "удержи". "Удержи" - мол, я стремлюсь, а Ты
мне помешай. Да не стремится никуда тот, кто идёт в искушение, напротив - он топчется
на месте, и всякому знакома эта тошнота топтания на месте, зависимости от своей
привычки, от беличьего колеса. Именно "не введи" - не приводи меня туда,
где всё на один вечер, пусть и бесконечно повторяемый, где все рассчитано на то,
чтобы вспыхнуть и погаснуть, не веди меня на отмель, в недоделанность, в пробу,
веди меня в глубину моря. "Избавь от лукавого" - введи туда, где ко
мне не будет цепляться и липнуть временное, где будет не бесконечное повторение
попыток, не перелистывание одного и того же меню, а где будет настоящая жизнь,
дело, бесконечное разворачивание удивительного свитка, где каждая следующая строка
пишется с двух концов.
Настоящая любовь есть именно многолетнее, постепенное освобождение от той примеси
лукавства - мимолётности, суетности, эгоизма - которая есть во всяком человеческом
начинании, сколь угодно вдохновенном и искренном. Искушение - словно газировка,
которая враз бьёт по языку, но затем сухость, жажда, а в стакане - скучная сладкая
жидкость. Избавление - словно вино, которое приобретает с каждым годом всё новые
оттенки вкуса.
*
Беда не в том, что лжи в мире много. Беда не в том, что лжи больше, чем правды. Беда в том, что положить лжи предел абсолютно невозможно. Подумаешь - бытие Божие недоказуемо! Бытие Божие фальсифицируемо, вот кошмар. Подделываются любовь и догматы, вера и неверие, науки и муки, деньги и шменьги, - буквально всё! Ложь это даже не тень, которая хотя бы во тьме исчезает. Ложь, скорее, как пыль: само небо, опускаясь на землю, трескается и начинает обсыпаться...
Вот поэтому в "Отче наш" и сказано про избавление от лжи. Правда, только в русском языке "злое" приобрело с веками значение "причиняющее зло путём обмана", но суть от этого не меняется. Можно вспомнить слова из Ио. 8,44: "Ваш отец диавол ... Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи".
Молиться надо о том, что выше человеческих сил (которые при этом не стоит переоценивать). Чтобы все почитали Бога - это немыслимо, во всяком случае, я-то разве осязаю святость Его? А без меня освящение Имени Божьего будет неполным, так что уж, Господи, Ты Сам, пожалуйста, за меня... Так и зло, зло в самом опасном (потому что отнюдь не в самом страшном) его обличьи - мы не в силах от него избавиться. Ты избавь, ну что Тебе стоит!...
*
В русском языке соседствуют (но различаются) "искушение" и "соблазн". Хотя "соблазн" - от слова "ходить", "блуждать" (и блудить), но из-за сочетания звуков "б" и "з" оно больше ассоциируется со словом "облизать". Это делает искушение и соблазн почти противоположностями. Искуситель покусывает, причиняет боль, заставляя отступать или огрызаться. Соблазнитель успокаивает, обволакивает, прельщает, побуждая расслабиться и получить удовольствие. Напиться с горя - искушение, напиться от радости - соблазн.
"Лукавство" - ещё одно русское слово, много на себя принявшее. Это не просто ложь, это "излучина" - кривизна, это правда, которая превращается в ложь из-за отклонения от пути. "Горящие стрелы лжеца" по церковнославянски будет "разженныя стрелы лукаваго", - понятно, что тут "лукавство" не может не увязываться с луком, опять же кривым, но теперь уже - стреляющим. Ложь может лететь прямо, быстро, смертоносно, но источник её полёта всё равно крив.
*
В старости и в болезни искушения слабее, но и сил меньше. Причём соблазны ослабевают в арифметически, а силы геометрически, поэтому противостоять греху нужно более сил, а не менее. Да, воды в плотине стало меньше, она слабее напирает на дырку в плотине - но сама дыра за много лет так расширилась, что плотине не стоит благодушествовать.
*
Искушение говорит: "Раз ты любишь, то ничего не имеет значения".
Дух говорит: "Раз ты любишь, то все имеет значение". Для блуда
всё - мелко, для любви всё - приятная тяжесть.
Игорь Бухтояров (Хабаровск, письмо в "Известия" от 28.5.3):
в Мексике поймали бежавшего из тюрьмы заключенного, но за побег не дали
ни дня довеска, потому что в Мексике смотрят так: заключенному естественно
бежать, лишь бы без насилия. Хосе Ромеро Апис, депутат мексиканского парламента:
"Свобода имеет наивысшую ценность. Она выше, чем безопаность".
Правда, охранник имеет право стрелять на поражение. "Этот закон -
своего рода компенсация за несовершенство правоохранительно системы. Последний
шанс простого человека уйти от государственной машины, которая иногда карает
не по справедливости". Побегов в Мексике не больше, чем в других странах...
"Давно, лукавый раб, замыслил я побег..." Искушения - это пули
в спину. А поддаться искушению - это заслониться от пули заключенным, который
бежал с тобою вместе...
*
*
Искушение само по себе есть зло, и поэтому "не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого". Ева согрешила не тогда, когда согласилась съесть яблоко, а когда ринулась к яблоне и стала высматривать змею, на которую можно было бы свалить искушение. Борьба с искушениями - высшая стадия дорелигиозной жизни, она потому и утомительна, что это не духовная жизнь, а духовное помирание.
“И не введи нас во искушение” — слова, которые на русский переводят для понятности "удержи", чтобы не казалось, что Бог может ввести во искушение. Ну что же у нас за мозги такие после грехопадения, что мы можем подумать о Боге, об Отце, такое! Да за одно это надо век у Него прощения просить: заподозрить, что Он посылает нам зло! "Не введи", "удержи" или, может быть, даже лучше "уведи", — все эти слова подразумевают один простой образ, простое действие: мы назвали Его Отцом, исповедовали тем самым себя - детьми, и вот - мы вкладываем свою ладошку в Его десницу и говорим: теперь Ты веди меня. Мои искушения теперь - Твои проблемы. Ты - Отец, Ты - сильнее, Ты - опытнее. Ты все знаешь. Веди меня, куда хочешь, только бы мне не встретиться с этой дрянью, я этой встречи не выдержу. Веди - если нужно, в тюрьму, если нужно - в могилу, если нужно - в парламент. Куда угодно, только - подальше от искушения.
Молитва об избавлении от искушения исполняется на удивление часто. Господь посылает нам счастье - не блаженство, а простое земное счастье. Посылает минутами и часами, посылает целыми днями и неделями, а иногда годами такой жизни, что человек начинает беспокоиться: а где препятствия? где болезни? где мой крест? Не надо беспокоиться, надо радоваться и спокойно помнить о том, что счастье это - хрупкое, то есть чудесное, что держится оно только волей Божией, и благодарить, благодарить от всего сердца и со всей силой, чтобы и в минуты страдания не отчаиваться, а благодарить. Бог - не Рок, в который верили древние греки, Он может всю жизнь сделать счастливой, а может всю жизнь освятить болезнью, для Него нет механического правила: в одном месте убавишь горя - потом оно все равно и все выльется. Он дарит каждому из нас по нашей мере.
Люди часто задумываются над тем, почему в “Отче наш” сказано “и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим”, но никогда не задумываются над тем, почему не сказано: “и не введи нас во искушение, якоже и мы не вводим никого во искушение”. На первый взгляд, делать грех и прощать грех — занятия симметричные, а в искушение вводят окружающих как раз наши грехи. Злимся ли мы, глупим ли мы, завидуем ли мы, — окружающие страдают не только от того, насколько отлились наши чувства в дела, сколько от самих этих чувств, и входят в искушение осудить нас. Это искушение тем более сильное, что нас действительно нужно осудить. Если уж Христос разрешил нам заявлять, что мы прощаем чужие грехи, почему бы Ему не разрешить нам заявлять, что мы сами не грешим?
Научиться прощать — это одно, научиться не грешить — совсем другое, ступеней на десять выше по духовной лестнице, а каждая ступенька-то по десяти метров высотой. Это объясняет и то, почему так много в мире лже-прощения, прощения из безразличия, прощения из корысти (я прощу, так и меня простят), прощения из эгоизма и злобы (чтобы выглядеть лучше другого, чтобы, как сказал апостол Павел, чужая злоба вернулась на злобствующего и насыпалась ему на голову горячими углями [Рим 12,20]). Многие люди удивляются, как это священники, зная все грязные делишки своих духовных детей, сохраняют хорошее к ним отношение. Да ведь грязные делишки любого из нас отлично заметны окружающим; в конце концов, большинство грехов совершаются против ближних, да и грехи против Бога или Церкви тоже оставляют следы, так что никакой военной тайны в нашей подлости нет, а всё же большинство окружающих относятся к нам так, словно бы мы и не совсем подлецы — не из любви к нам, а просто из толстокожести и равнодушия. Даже научившись прощать, мы всё равно долго ещё будем вводить людей в искушение, как вольными, так и невольными грехами, и к этому надо приготовиться.
Искушения бывают разные. Всякий грех вводит окружающих в искушение, но не всякое искушение — от греха. Мы молим Бога не вводить нас во искушение, имея в виду, разумеется, не то, чтобы Бог не был жадным, завистливым, раздражающим нас. Вера открывает нам Бога, Который может искушать беззлобно, который вводит нас в искушения как в учебную комнату, твердо держа за руку (невидимо, конечно). Эти искушения — урок, который посилен нам, и мы должны твердо помнить одно: если уж мы в искушении, то оно нам обязательно по силам. И всё же Христос разрешает нам просить: “Не введи нас во искушение”, не потому, что искушения бывают слишком тяжелы, а потому что вера в разум и доброту Божии бывает слишком легковесна.
Многие святые вынуждены были напоминать христианам (и себе, в первую очередь), что "Величайшее несчастье для христиан - не иметь искушений, ибо тогда можно предположить, что диавол считает их своей собственностью" (св. Жан Вианней), что “величайшее искушение для человека - это отсутствие искушений, ибо оно означает, что такой человек оставлен Богом и предан своим страстям" (св. Августин Иппонский).
Мы боимся не искушений, мы боимся рабства. Искушение кажется нам провокацией, попыткой решить за нас, не спросясь нас, какой-то важнейший вопрос. Один декабрист на допросах намеренно называл в числе своих сообщников людей колебавшихся, чтобы подтолкнуть их к выбору, чтобы разбудить их совесть, да так резко разбудить, чтобы им было почти невозможно не последовать за ним. Он решал за них, кем им быть. Такое искушение есть покушение на убийство в человеке свободного существа, это искушение как кусание, когда нам вгрызаются в ногу, чтобы мы взвизгнули и побежали в нужном направлении. Но не всякое кусание — в ногу. Не всякое искушение ограничивает нашу волю, есть искушения, которые созидают нашу волю.
Таким было то единственное искушение, которое создал Творец: искушение деревом познания добра и зла. Не проверить, верны ли мы, хотел Бог, Он хотел сделать нас верными. Установив запрет владеть добром и злом, Он создал условия, в которых “свобода”, “воля” из пустых слов стали реальностью. Как Он хотел, чтобы мы никогда не приступили к этому дереву! Он-то знал, что можно было не приступить, что можно было не приближаться к искушению, что наша воля и без грехопадения осталась бы сильной, точнее — была бы более сильной, чем после грехопадения. Он не вводил нас в искушение, Он дал заповедь, которая отводила от искушения.
"Но избавь нас от лукаваго" - на первый взгляд, та же самая просьба - о спасении от искушения. Но это и огромный шаг вперед, мощное осознание того, что есть не только "искушения", натиск снаружи, вопрос со стороны. "Лукавый", "лукавое" (и лукавство уже в том, что непонятно, какого рода это лукавое, личный ли у него характер или нет) - внутри нас. Словно ребенок, занозивший руку, мы просим Отца: вытащи! избавь! И, между прочим - ни слова мести не позволяет нам Господь прибавлять. Ничего нет про "накажи лукавого" (как нет и "спаси лукавого от гибели"). Что Он будет делать с занозой - Его дело. Наше дело - детское; не философствовать, а почувствовать боль и заныть - и просить: "Отче наш...". В свое время мы опоздали: когда сатана искушал нас в раю, надо было прочитать "Отче наш" - представьте себя на месте искушаемого Адама и вы с особым чувством прочтете эту молитву, открывающую нам рай и возвращающую нас Богу.
Сатана - халтурщик. Бог делает добро, Бог любит - штучно, неповторимо. Сатана свои искушения выпускает поточным методом, стандартно. Бог рисует тончайшими кисточками - Сатана мажет валиком.
*
"От лукавого", судя по примерам из Сир. и др. литературы той эпохи, означает,
видимо, "от дурного воображения", "от злых мыслей", так что это прошение не снимает
ответственности с человека, а, наоборот, подчеркивает ее. E.Milton, 4-168.
*
Иисус советовал молиться Богу об избавлении от искушений, но Сам - искушал. Перед тем, как совершить чудо умножения еды, Он "испытывая" (на греческом слово именно то же, что и в "Отче наш") ученика спросил, нет ли еды (Ио. 6, 6). По-русски веселее, чем по-гречески, во всяком случае, в этом рассказе, потому что "искушал" очень ассоциируется с кусанием, вкушанием и кушаньем. Дай нам покусать, но нас не кусай! Правда, уже Иаков и Павел вполне благосклонно относятся к искушениям - выживший после покусывания может помочь тем, кто ещё только пытается приручить бешеную собаку. Налицо противоречие, которое проще всего объяснить тем, что искушения бывают внешние, а бывают внутренние - и внешние в сравнении с внутренними ничто. Так что, как говаривал А.Македонский, "избавь меня, Господи, от друзей, а от врагов я и сам избавлюсь", что в переводе на фарисейский означает: "Господи, избавь меня от внутренних искушений, а с искушениями деньгами, властью и удовольствиями я как-нибудь и сам справлюсь". Бывают вольные и невольные искушения, да мало ли...
Однако, в "Отче наш" всё, видимо, проще. В еврейской традиции был, к примеру, псалом, который не вошёл в канон, но современникам Спасителя известен был, и там говорилось: "Вспомни обо мне и не забудь меня,
И не введи меня в напасть".Тут первая половина фразы дублирована во второй - то есть, "искушение" ("напасть") - это жизнь без Бога, без помощи Божией. Так можно просить напарника, чтобы он не забыл сделать свою часть работы. Невежливо предполагать, что Бог может забыть и подвести? Он что, за сигаретами в ларёк побежит, что ли? Ему же ничего не надо, а значит - Он не отвлекается от нас и наших нужд. Какие же всё-таки люди умные, когда о себе думаем! Бог о нас забывает (по-еврейски говоря, отодвигает от нас Свою руку), когда мы грешим. Брёвнышко Он с нами отнесёт, только если оно не ворованное.
Искушение - кусает, у него есть зубы, и не просто зубы, а челюсти. Напасть - это прежде всего пасть. Когда у нас много денег - это ещё не искушение, это просто испытание. Искушение - когда мы колеблемся. "Идти в храм молиться Богу Иль в лес прохожих убивать" (Вл. Соловьёв). Оба варианты - проигрышные, если они противостоят друг другу. Так и "жениться - не жениться" именно как оппозиция - оба хуже, хотя порознь и то, и другое может быть совершенство. Два противоположных испытания и составляют искушение. Они щёлкают как Сцилла и Харибда, которые по отдельности - просто скалы, а вместе - гоморрой и гонорея. Одинаково справедливо сказать "удержи нас от искушения" и "удержи искушение подальше от нас". Так иногда человек, который хочет вбежать в вагон поезда, надеется, что кто-нибудь внутри придержит створки дверей.
Искушение - это есть препятствия, которые мешают войти туда, где Свет. "Не введи нас в искушение" означает "Введи нас к Себе" - "Рукой Своею придержи всё, что становится между мною и Тобою, чтобы я - успел".
Иеремиас (1991, 225) подметил, что окончание молитвы особенно резко переключает внимание слушателей (молящегося) с "высокого" на "низкое". Человек ведь к Богу за смыслом, за теорией - а Бог к человеку за практикой, за делами. Человек вытягивает шею, чтобы увидеть крестики на церквах небесного Иерусалима, а Бог советует ему смотреть под ноги, чтобы не сломать шею о камешек земной. Собственно, вся "Отче наш" именно приземляет тех, кто спешит воспарить - ведь им предлагается просить Бога о приземлении ("да придёт Царство Твоё").
*
"Но избави нас от лукавого". В романских языках "лукавое" это прежде всего "зло", в русском же "подлый обман". Именно поэтому вопрос о подлинности чудес серьёзен. Вера может покоиться на лукавстве лишь невольном, неосознанном. В тот момент, когда кто-то сказал, что "благодатный огонь", "плат Вероники" или Туринская плащаница фальшивки, невольность заканчивается и начинается вольный обман или самообман - либо критическая проверка сказанного. Не случайно в русском языке "лукавое" приобрело такое значение - ведь именно в России национальным видом греха является лукавство, подлый обман и самообман. "Тьмы низких истин нам дороже...". Миссия христинина здесь не всегда - просвещать, но всегда - противостоять мраку, коли уж он опознан как мрак. Молчат может слепой, коли он не видит опасности. Но если уж увидел - говори. Хватать других за грудки и тащить их, пускай даже прочь от пропасти, нельзя, а говорить - можно и должно. |
