Мф. 6, 9 Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое;

Лк. 11, 2 Он сказал им: когда молитесь, говорите: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Комментарии к "Отче наш": Киприан Карфагенский, 250; Кирилл Иерусалимский; Григорий Нисский; Златоуст; Максим Исповедник; Соловьев, 1882; справка о. А.Мень, 1985; Сикорский; Католич. катехизис, 1992. Блум; Шмеман. Пародия на квази-религиозные молитвы, Самра.

Cр. Имя.

№50 по согласованию.

У Луки притча о добром отце следует непосредственно за "Отче наш" (11 глава), а у Матфея - отделена целой главой - собранием пестрых изречений. Более того: у Мф. опущено две важнейших детали, упомянутых Лк. Во-первых, что "Отче наш" дана в ответ на просьбу учеников дать им молитву, которая была бы отличительным знаком именно учеников Христа (они сослались на то, что у учеников Предтечи была такая особая молитва, но какая именно - неизвестно). Так что "Отче наш" - скорее гимн, чем лирическое стихотворение. Хотя в одиночку читается очень легко - может быть, чересчур. А ведь Иисус мог бы обругать учеников и сказать им все то, что говорят многие умные люди: нечего тусоваться, коллективизм - грех, личность, личность, личность! Брысь отсюда по домам, по закоулочкам!! Сказал ведь, что молиться надо в уединении!!! Во-вторых, у Лк. притча о добром отце становится комментарием к "Отче наш", подтверждая ее "коллективистский" характер: герой притчи просит хлеба не для себя, а для другого, для друга. И, наконец, в Мф. Иисус говорит о том, что и Отец Небесный даст - "блага", а в Лк. 11,23 - даст "Духа Святого". Получаю ли я хлеб, получаю ли я прощение - я получаю нечто, что нужно передать другому, и с этим "нечто" ко мне приходит Некто, чтобы пройти к другому.

См. отдельно комм. к Лк. 11, 1.

Молитва "Отче наш" есть трёхмерное изображение десяти заповедей. Молитва, обращение к Богу, и есть "третье измерение", придающее десятословию - этой карте духовной и нравственной жизни - полнокровность. Произнося "Отец", мы делаем первую заповедь ("Я Господь, Бог твой") своим ответом на признание Бога. "На небе" - значит, ничто земное не может быть богом, и если кажется богом, то это я постарался, я изготовил кумира - не обязательно, симпатичного мне или противного. Кто боится смерти больше Бога, тот создал кумира из смерти. Кто сосредоточился на свободе больше, чем на Боге, тот создал идола из свободы. "Да святится имя Твоё" - не поминай имени Божьего всуе. Имя Божие оскверняется не тем, что кто-то говорит формально "О Боже!", а тем, что кто-то от всего сердца призывает Бога помочь в сражении, втягивая Бога в человеческие ссоры. "Да придёт Царство Твоё" - и, когда Царство приходит, это и есть суббота, время Бога, а не время человека, время результата, а не время подготовки. "Да будет воля Твоя" - воля Отца Небесного, которой на земле есть подобие в воле родителей земных. Всего лишь подобие, но - подобие. Почитать отца и мать и означает признавать, что не с меня начинается мир, не мной заканчивается (и вообще не заканчивается). "Хлеб наш насущный дай нам", - если мы просим жизни (хлеб - лишь материальное выражение жизни) у Бога, значит, мы не считаем, что убийство другого может прибавить нам жизни. "И оставь нам долги наши", - это и о прелюбодеянии, и о воровстве, и о лжи, потому что всё это различные проявления одного духа: решить свою проблему, создав проблему другому. "Но избавь нас от зла" - желание чужого и есть суть зла, начиная с желания Божьего престола под свою з...

"Отец Небесный" - это "жареный лёд". "Отец" по определению - это земное, прочно стоящее на ногах, кто может обнять, а может треснуть, но кто во власти ребёнка в силу своего отцовства. "Небо" - это то, до чего не дотянуться, это то, что неподвластно мне, неисчерпаемо. Небо не кормит - кормит солнце и дождь. Можно, конечно, списать "отец небесный" на прихотливость древней поэзии, которая и женский нос могла сравнить с горным хребтом, не боясь пощёчины. Однако, именно в этом "отец небесный" слышится Откровение, рассчитанное на долгое эхо, на долгий отклик, на медленное проникновение в душу человеческую. Один не слишком умный литератор жалел, что Библия не написана от первого лица. Ну, во-первых, она написана Первым Лицом, хотя обычно в третьем лице, а во-вторых то и дело оказывается, что очень многое в Библии - именно от первого лица, хотя и лишено формальных признаков "автобиографичности".

*

«Да святится имя Твоё»… «Святое имя» не означает имени, относящегося к числу святых. «Святое имя» это имя вне разрядов. Поэтому Иисус говорит о том, что «отец», «учитель», «добрый» не должно прилагаться ни к одному человеку – если уж эти слова сделаны именем Божиим, они должны выбыть из числа обычных имён. Понимать слова Иисуса следует с долей юмора, чтобы не оказаться в забавном положении тех, кто тщательно избегает называть священников «отцами», называя, однако, других людей учителями, а иногда даже называя людей добрыми. Иисус обращается к повседневному опыту человека: «отец» и «мать» для каждого слова, обозначающие одного-единственного отца и одну-единственную мать. Приёмные уже «отчим», «мачеха». Каждый человек понимает, что для другого «отец» и «мать» тоже существуют, причём это другие люди. Так человек понимает, что любовь переживают и другие, но всё-таки не использует слово «любовь» во множественном числе. Это вернее, чем употребление слов «отцы», «матери».

В ХХ столетии толкователи стали подчёркивать, что Иисус называет Отца «авва» – «папа». Такое толкование естественно при переходе от христианства казённого к христианству личному. Бог из далёкой чиновничьей абстракции становится – если уж верует человек – близким. Однако, именно в свете этого домашнего называния Бога «папа» обретает подлинный смысл и молитва «да святится имя Твоё». Если Бог – именно твой, личный Отец, то  Он становится не проще, а бесконечно сложнее. Отец-тиран, снисходящий к детям по большим праздникам, это всего лишь киборг, заслуживающий трепета механического. Отец, который снизошёл так, что открыт всегда, это удивительный отец. Открытость не означает, что мы видим Отца насквозь – напротив, Он теперь более свят и менее ясен, чем раньше, когда все свойства и сама сущность Бога были расписаны богословами по пунктам.

Человек, верующий лично, более знаком с Богом, чем верующий «корнями». Соответственно, и менее фамильярен. Фамильярность есть разновидность лжи, преувеличение своего знакомства с кем-то. Поэтому в английском языке все на «Вы», и когда-нибудь так будет и в русском, если русский станет языком свободных людей. Один из способов оскорбить человека – сказать ему «ты», хотя знакомство с ним поверхностное.

По-настоящему человеку может освятить Имя Божие именно тогда, когда свободен от принудительного поклонения Богу. Конечно, освобождение обычно приходит к несвободному человеку, и человек без опыта свободы начинает панибратничать с Богом, словно Тот – его сосед по школьной парте. Это не означает, что нужно вернуться к внешнему освящению Имени Божьего, оградив его от «кощунств» всевозможными общеобязательными запретами. Иисус доверил человеку освящать Имя Божье, освящать постоянно, произнося вновь и вновь «да святится Имя Твое». Так снисхождение Бога ко всем включает в себя открытие Его единственности, непостижимости, отдельности и отделённости от всего и от всех.

ОТЧЕ НАШ

Иногда очень хочется понять: как будет там, в Раю? Конечно, я недостоин там побывать, конечно, я так грешу, что гореть мне в аду ясным пламенем, но всё-таки очень хочется узнать, что я теряю.

Как ни далеко мы ушли от Рая, каждый день мы можем соприкоснуться с тем, с чем соприкасался человек уже в Раю: с заповедями и с молитвой “Отче наш”. Конечно, в Раю были другие заповеди (точнее, заповедь), там не было нужды говорить о любви к Богу, потому что была любовь к Богу, не было нужды запрещать прелюбодеяние, потому что была любовь к женщине, не было нужды запрещать убийство и зависть, потому что была любовь к человеку. Единственная заповедь, которая была уже в Раю: “От дерева познания добра и зла, не ешь от него” [Быт. 2, 17]. Не трать время на что-либо помимо любви! Кто-то понимает познание как власть, так пусть не играет со властью. Кто-то понимает познание как просто исследование, так пусть не исследует. Кто-то понимает познание как любовь, так пусть не познаёт того, что недостойно любви.

Заповеди, начиная с самой первой, это молитва Бога к человеку. Ответ человека - в молитве "Отче наш". Хотя какая же это "наша" молитва! "Отче наш" называется церковным преданием "молитва Господня". Христос её дал нам, когда его спросили, как следует молиться. Это слова Богочеловеческие. И вся молитва - возвращает нас в тот мир, из которого мы ушли, возвращает в Рай, где не только Бог был Отцом, но и мы были подлинно детьми. Когда придёт конец времён, и кто-то вернётся в Рай, многое погибнет, но молитва “Отче наш” останется,

Обращение

Уже первое слово - "Отец" - есть исповедание веры, есть признание того, от чего мы отреклись, захотев "быть как боги" - исповедание Его творчества и любви, признание нашего сыновства. "Отец наш" - не "мой", а именно "наш": мы из гордыни, отгороженности от всех и вся, возвращаемся к людям. "Иже еси на небесех" - это, конечно, не указание Богу Его места; уж Он-то лучше нас знает, где Он. Это признание - деликатнейшее, потому что дано нам оно Иисусом - признание того, что мы-то не на небе, что мы - пали, что мы - внизу и нуждаемся в Его помощи, чтобы подняться, восстать, воскреснуть. "Да святится имя Твое" - Иисус не назвал этого имени, хотя уж Он-то его знал: единственный из всех живших на земле. Каково оно, это имя? Прежде, чем спрашивать об имени Божием, надо подумать: а нужно ли нам знать это имя? Для чего? Мы хотим позвать Его по имени? А вам приятно будет, если ваш ребенок будет звать по имени вас? Нет! Он - дитя, даже если совсем великовозрастное. Вы для него - отец. Пусть же и Бог останется для нас - Отцом. А имя Его - пусть будет неизвестно. Когда мы произносим одно за другим прошения: "да святится", "да приидет", "да будет" - мы не произносим заклинание, мы не пытаемся обязать Бога. Какое уж тут заклинание, когда все просимое уже исполнено: имя Его свято, Царство Его пришло, воля Его не перестает осуществляться в мире, наполняя вселенную бытием. Не изменения в Боге мы ищем: не было имя Его свято - пусть святится, не было Его царства - пусть придет. Мы ищем изменения в себе: не хотели Его святости - теперь хотим; ушли из Его царства - теперь вернулись; отреклись от Его воли - теперь признали. Но только эта молитва дана Иисусом, а потому отречение, фактическое отречение от нашей гордыни выражено Им с необычной нежностью, милостью, мягкостью, в самой безболезненной для нашего самолюбия форме - хотя она же оказывается не самой понятной для нашей логики. И дальше эта деликатность сохранится: "да будет воля Твоя" - и ничего о своей воле; хотя надо было бы молиться о том, чтобы ее не было. Слова "меня" нет в этой молитве - и не потому, что Бог завидует нам, а потому, что Он не хочет нашего сумасшествия. Между тем, большинство сочиненных людьми молитв - даже самые прекрасные - все-таки слишком озабочены персоной молящегося, слишком мало - ибо не безраздельно, как "Отче наш" - сосредоточены на Боге. А где есть хоть примесь мысли о себе - пускай о собственной греховности - там всегда чуть-чуть и сумасшедших мании преследования, комплекса неполноценности, которых как раз и не хочет Господь.

“Отец небесный”. Если мы глядим себе под ноги, мы видим массу грязи, мы видим массу подробностей, нам кажется, что мы очень быстро движемся, потому что один камешек сменяет другой молниеносно. Если мы поднимем глаза ввысь, мы увидим небо — как бы мы ни бежали, оно на месте. Духовная жизнь и есть смена ближних ориентиров на небо как ориентир. Обращенность к небу избавляет от суеты, беспокойства, интереса к вторичному.

Кто говорит, кто "сказывает" молитву "Отче наш"? Кто является "субъектом высказывания"? Не человек. Это "молитва Господня". Её произнёс Господь Иисус Христос. Тут сам Бог, Творец мира предлагает нам повторять Его слова. В этом смысле "Отче наш" так же является уникальной, "установительной" молитвой, как и молитва Иисуса на Тайной вечере о том, чтобы хлеб и вино стали Его Телом и Кровью. Когда священник произносит слова "Сие есть Тело Мое", он прекрасно понимает, что лишь цитирует слова Иисуса, что слова эти имеют силу, живы лишь потому, что звуки издаёт человек, а силу этим звукам даёт Дух Божий Но точно то же относится и к словам молитвы "Отче наш", и всякий, произносящий её, должен произносить её с таким же смиренным благоговением, как священник произносит слова "Сие есть Тело Мое". Человек не имеет права так говорить. Совершается чудо: Бог впускает нас внутрь Своей речи. И вот на одной чаше космических весов человечество, которое на миллиарды голосов командует, повелевает, указывает, пытаясь заменить Бога и говорить вместо Бога - а на другой чаше весов одинокий Бог, Господь Иисус, говорит именно то, что должны бы сказать люди: "Прости! Приди! Займи Своё место, которое мы попытались освободить для себя!".

"Библия переводчика" (Нэшвиль, 1990, с. 309) отмечает, что выражение "Отец" в ВЗ обычно прилагается к Богу как господину народа, а не конкретной личности. В эпоху Христа раввины начали употреблять это обращение, но лишь Иисус сделал его столь символичным. От антропоморфизма спасает "на небесах". "Наш" означает "не только мой", "Бог, вера в Которого открывает мое родство со всеми людьми". Это выход из моего личного эгоизма. "Наш", однако, это и "не только общечеловеческий Бог". "Наш" произнес Богочеловек Иисус, Сын Божий, и после этого "наш" — это "мой и Иисусов", "сделавший меня сыном наравне с Единородным Сыном". Это выход из коллективого эгоизма.

*

"Отец небесный"... Небо всюду одно и то же. Небо - общий знаменатель людей. (Не "земли", стоит заметить, земля не нуждается в общем знаменателе, ибо земля, в отличие от людей, не грешит). "Небеса, а не душу меняет тот, кто бежит за моря" (Гораций) - вздор! В том смысле, что душа как жизнь не меняется ни от чего, а либо гибнет, либо спасается, душа же как совокупность привычек и направленность очень даже меняется от эмиграции, хотя не всегда в лучшую сторону. А вот небо от уплывания куда угодно не меняется, и поэтому небо самая твёрдая опора в жизни, поэтому Отец - "небесный". Есть и преисподний отчим... Не "подземный"! Сегодня, к сожалению, слово "преисподняя" мало понятно, потому что "исподнее бельё" решительно превратилось в "нижнее". Но смысл не изменился - Отец Небесный касается сердца человека, преисподний отчим чешет, тормошит и дергает совсем другой орган.

*

Арнольд Тойнби в почтеннейшем возрасте, будучи опытным дипломатическим работником, знаменитым философом истории, человеком с превосходнейшим гуманитарным образованием, написал статью (правда, маленькую) "Противоречия в молитве Господней". Он задал этой статьёй тот же вопрос, который задаёт любая жертва воскресной школы: в начале молитвы человек обращается к невероятно слабому Богу, а в конце - к невероятно сильному. Невероятно слабый - потому что какой же это Всемогущий, если Его воля сама, без наших просьб, не осуществляется в мире? "Обращаясь с этим ходатайством ["да будет воля твоя"] мы признаём, что в мире, где мы сами наодимся, Бог, как и мы, человеческие существа, не является хозяином положения. Он борется за то, чтобы стать им, как боремся мы". А просьбой "не введи нас во искушение" мы обращаемся к Богу "как к искусителю, который вводит нас в искушение, но который также, будучи всемогущим, сможет, если захочет, избавить нас от лукавого - которого сам же и навлёк на нас. ... В завершающей мольбе Молитвы Господней всемогущество Бога подтверждается открытым признанием Его создателем зла" (Пережитое, М., 2003, с. 158-159). Дипломатическая работа привела к тому, что Тойнби стал писать, хотя и на английском, но немножечко на немецкий лад. Будь он просто англичанином из Оксфорда, он бы рубанул: Бог - не спортсмен. Бог нечестен. Как человек с приличным образованием мог не знать особенностей перевода "Отче наш"? А это прекрасный показатель того, что считалось приличным в викторианской Англии. Неприлично было не знать наизусть из Эпикура два стиха, неприлично было разбираться в проблемах перевода Евангелия. Впрочем, честность требует признать, что одним переводом "удержи нас от искушения" претензии к Богу не устранить. Если Царство - Божие, то почему оно не может прийти без просьбы человеческой? Да потому, что царство-то Божие, а населено-то оно человеками. Царство даже и приходить не должно, оно есть без всяких наших просьб. "Да придёт Царство Твоё" - как просьба нелегального иммигранта в США о натурализации. "Не введи нас во искушение" - как просьба жены нелегального иммигранта о том, чтобы американское гражданство и вообще новая жизнь не обернулось разводом. Кто обвиняет Бога в неспортивном поведении, тот забывает, что главное в спорте не соблюдение правил, а готовность нарушить правила ради слабейшего. Понятно, что не хочется признавать себя слабым, нуждающимся в форе, но всё-таки это лучше (и, кстати, вернее), чем считать Бога злым. Предоставляя нам право решать, придёт или не придёт Царство в нашу жизнь, Бог поступает как сильный гроссмейстер, который предоставляет новичку право первого хода. Бог принимает на себя ответственность за наши промахи. Т ак деликатный партнёр, который не победить нас пытается, а научить нас играть, говорит: "Ну, будем считать, что это я виноват... А теперь попробуй так..."

*

А вот на арамейском - http://aramaicinsight.blogspot.com, 2005, Andrew Missick

Our Father which art in Heaven
Awoon Dwashmaya
Hallowed Be Thy Name
Nethqaddash shmakh
Thy Kingdom Come
Tethe malkuthakh
Thy will be done
Nehweh sebayanakh
On Earth as it is in Heaven
Aykana dwashmayya aph ara
Give us this day our daily bread
Hab lan lakhma dsunqanan yowmana
And forgive us our debts as we forgive our debtors
Washboq lan hawbayn aykanan dap hanan shwaqnan l-hayawayn
Lead us not into temptation
Wa la talain lnesyona
But deliver us from evil
Ella passan min beesha
For thine is the Kingdom and the Power and the Glory Forever. Amen.
Mittol d’lakh hee malkootha wa khaylan w tishbookhta alalam almeen Amen