ЗАПОВЕДИ БЛАЖЕНСТВА В ЦЕЛОМ — БЛАЖЕННЫ НИЩИЕ

Мф. 5, 3. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Лк. 6, 20 (вторая половина стиха): Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие.

№50 по согласованию — cтих предыдущий — последующий.

Фома, 59: Иисус сказал: Блаженны бедные, ибо ваше — царствие небесное.

проповедь Экхардта; см. нищета. Сиоран.

Ср. «Нищих всегда с собой имеете».

Издано в 2007 г. в виде брошюры "Заповеди блаженства", 100 экземпляров. Продолжение текста этой брошюры.

ЗАПОВЕДИ ИИСУСА И ЗАПОВЕДИ МОИСЕЯ

Заповедей блаженства не десять, и это очень обидно. В изложении Матфея восемь фраз, в которых говорится: «такие-то блаженны», в изложении Луки всего три. Не беда: христиане всегда подправят Христа. Во всяком случае, когда за православной литургией поют заповеди блаженства (а в России их поют за каждой литургией, что не соответствует византийскому уставу, зато соответствует потребностям), то как-то так поют, что выходит десять фраз.

Заповеди блаженства можно противопоставить Десяти заповедям, данным Моисею, «декалогу» по-гречески, «десятословию» по-русски. Так поступал американский сатирик Курт Воннегут (1922-2007) заметивший, что люди, которые выставляют своё христианство напоказ, поклоняются не Заповедям блаженства, а Декалогу. В США именно Заповеди Моисея стали предметом борьбы атеистов и ханжей: первые просили их убрать из публичных мест, вторые требовали оставить. «Я ни разу не слышал, — писал Воннегут, — чтобы кто-то требовал где-нибудь вывесить слова Нагорной проповеди. «Блаженны милостивые» на здании суда? «Блаженны миротворцы» на Пентагоне? Не смешите меня!»

Воннегут, сравнивая Иисуса с Моисеем, сравнил жизнь с переходом через Красное море: «Мы находимся здесь для того, чтобы помочь друг другу перейти через всё это, что бы это ни было». Пасха — это «прохождение». Не обязательно знать цель, чтобы перейти. Более того: знание цели иногда лишь ухудшает положение. Человек начинает судить других, словно знание цели означает обладание целью, словно знающий Бога и есть Бог. Христос — «новая Пасха», а заповеди блаженства — новый декалог. Старая Пасха была спасением от врагов и рабства, новая Пасха — спасение от собственных враждебности и барства. Моисей вёл к земле, Иисус — к Небу.

Ветхозаветное сознание может уверовать в Христа (и среди слушателей Нагорной проповеди людей с другим сознанием попросту не было, и слава Богу), но оно Его идеализирует, эстетизирует, снижает великое до величественного. Воннегут описывает подвиг Христа точнее многих христиан: «Затем они подняли крест и поставили его так, чтобы самый низенький человек из толпы мог видеть, как корчится распятый». Ветхий Завет всё время пытается взять реванш над Новым. Тень Иисуса пытается занять место Иисуса. Так появляются изящные фантазии на тему Креста, аккуратно бьющие по нервам, не призывающие зрителя к покаянию, а натравливающие зрителя на других, якобы единственно виновных в смерти Христа — на евреев, либералов, демократов и т.п.

Заповеди блаженства относятся к заповедям Моисеевым как работа от души к забастовке по-итальянски. Забастовка «по-итальянски» (кстати, тавтология, поскольку «баста» — итальянское слово) есть работа по правилам. Производительность труда при этом понижается иногда на треть, иногда вдвое — зависит от того, какая именно работа. Бывает, возможно, работа, в которой невозможно работать не по инструкции, но это случаи редкие, а в духовной, особенно же в нравственной жизни и вовсе невозможные.

Жизнь строго по заповедям — ханжество и изуверство, то, против чего бунтовал апостол Павел (то есть, бунтовал-то Дух Святой, но ведь именно через Павла Духу удалось прорваться, а через других — не смог).

Жизнь вопреки заповедям — самоубийство. Выход — в жизни по заповедям блаженства. Это всё равно, как если поставить за конвейер владельца завода или, точнее, проложить конвейер через всю виллу владельца. «Царство Божие приблизилось», вот как это называется. Конвейерная тошниловка продолжается, но... Производительность, возможно, и не растёт, зато труд превращается в жизнь, а ведь это такое чудо как превращение воды в вино. Даже большее — как превращение плохого вина в хорошее.

БЛАЖЕНСТВО КАК ПОБЕДА

Народы, жившие по берегам Средиземного моря, историки называют «агональными» — от греческого «агония», что означает «соревнование» (а Вы что подумали?). Это общество конкуренции, но, в отличие от современного, тут результат конкуренции выражался не деньгами, а положением в обществе. Хорошее положение — честь человеку. Изгнание из общества — стыд человеку. Некоторые родятся с честью, некоторые достигают почестей, но всем честь или бесчесте даруются общественным признанием.

Если сообщество отвергает притязание на честь, это унижение — личность делается смешной, презираемой, ее получают право унизить. Честь не просто самооценка и гордость, это социальный механизм, проявляющийся в символах власти, пола, возраста, религии. Например, для солдата смысл сражения не в победе, а в получении чести, и не через какое-то личное сознание, а через общественное признание. Для этого Давид отрубает голову Голиафу — это трофей, предъявляемый обществу, которое отвечает воздаванием Давиду почестей — чести. Защищая свою честь, Иродиада именно просит отрубить голову Предтече. Поэтому, кстати, милитаристская пропаганда в России 1990-х годов так напирала на то, что чеченцы отрубают голову — взывали к самым архаичным стереотипам сознания: как же, унизили нашу честь.

Честь тесно связана со стыдом. Что у мужчины честь, то у женщины стыдливость. Бесчестию соответствует бесстыдство.  Честь символизируется сексуальной агрессивностью, мужским напором. Стыдливость воплощена в женщине. В агонистическом, соревновательном обществе честь — итог соревнования. Соревнуются из-за чести (вызов и ответ на вызов). Мужчина защищает и наращивает свою честь, защищает стыдливость женщин своего рода.

Стыдливость — в положительном смысле это чувствительность к своей репутации (чести), к обществу. Бесстыдство есть сознательный отказ от стыдливости, но ещё хуже посрамление. «Срам» это «стыд» по-славянски, «посрамление» — «постыжение»,  унижение, потеря статуса. Честь и стыдливость есть результат сложной игры, когда одна сторона бросает вызов, оспаривая честь другой, пытаясь ее пристыдить, другая — защищается и переходит в нападение. Например, в Мф. 22, 15-22 фарисеи бросают вызов (платить ли подать Кесарю), Иисус стыдит их, они уходят посрамлённые, пристыженные, обесчещенные.

Заповеди блаженства обычно понимают как благословения (тогда понимают как проклятия окончание Нагорной проповеди в 8 главе Евангелия от Матфея и 24-26 стихи 6 главы Евангелия от Луки). Это вызывает проблему: ведь благословение — это о счастье, а какое уж тут счастье — быть плачущим, гонимым. На самом деле, и заповеди блаженства, и суровые «горе вам», — упрёки, но не угрозы и не проклятия.

Различия между благословениями и блаженствами велики. На еврейском «блаженство» (существительное) — «бирака», глагол — «барак». На греческом этому соответствуют «евлогия» и «евлогиокирк». Благословения произносятся тем, кто имеет власть благословлять. Такую власть получают от Бога или, как языческий пророк Валаам со своей ослицей, от посредника (ср.Числ 22, 6). А вот «макарисмос» — это «почесть», евр. «ашрекирк», греч. «тиме». Это термины в Ветхом Завете не встречаются, их много в апокрифах, в кумранских памятниках, в раннехристианской литературе. Как существительное «макарисмос» есть у апостола Павла, в Гал 4, 15, Рим 4,6.

«Макарисмос», в отличие от «евлогий», не есть «слово власти». «Макарисм» может произнести не только Бог или Божий посредник (царь, жрец). Блаженства относятся лишь к людям, никогда не к Богу или к вещам (благословлять можно всё). Блаженства не включены в ритуал. Их не просят и не прилагают к себе. Они не имеют отношения к счастью как к эмоции.

Теоретически, можно «макарисмы» перевести как это сделал Янцен (1965): «Следует завидовать человеку...» «Завидна участь человека...» Но у средиземноморских народов зависть всегда — дурное чувство, чувство маргинала, сошедшего с дистанции в состязании за честь. Поэтому вернее перевод: «О, как почётно!» «Как достоин почёта тот, кто...» — так в книге Сираха (25, 7). «Каким почётом обладает тот, кто...». Термин употребляется как часть приветствия, поздравления, обычно лишь во втором лице («ты блажен»).

Пожелание успеха (Втор 33, 29), поздравление с успехом (Пс 1, 1), поздравление верующим (Ис 30,18), — всё это оценочные суждения о личности, выносимые человеком или общиной. «Макарисм» обычно о конкретном человека, хотя в Лк 11, 27 («блаженно чрево, носившее Тебя») — макаризм относится к третьему лицу множественного числа, и не к конкретным людям. Иисус тогда ответил: «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его».

Антоним к такому «блаженству» — «стыд», «позор» — не путать с проклятием. Так восклицает пророк Амос: «Горе беспечным на Сионе!» (6,1).  Такое посрамление выражается словечком «увы» — на греческом так же, кстати, звучит, как и на русском. «Увы такому-то»…. Это же крик раздаётся на похоронах (Откр 18, 10), и апостол Павел считает себя покойником, если не говорит о Христе: «Горе мне, если не благовествую!» (1 Кор 9, 16). В этом смысле «обрести почет» — синоним жизни, вечной жизни («венцы вечной жизни») — а «стыдно» означает «потерять лицо», то есть потерять себя, свое существование, жизнь. Харакири.

Форма, в которой высказаны блаженства в Евангелии, указывает на то, что они относятся не к конкретным людям (тогда Иисус употребил бы второе лицо), а к идеальной категории, ко всем, кто будет таким-то и таким-то. Всем последователям Христа принадлежит честь, если они...  

АНТИБЛАЖЕНСТВА

Блаженства Мф 5 начинают, постыжения Мф 23 завершают проповедь Иисуса (публичную). Параллелизм во всем, кроме того, что блаженства абстрактны, а постыжения — конкретны (во втором лице!). Фразы о блаженстве нищих духом, о блаженстве изгнанных за правду возвещают, что ученикам Христа принадлежит Царство. Печальное «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам» (Мф 23, 13) означает нечто противоположное — враги Христа закрывают Царство.

Ученики Христа хотят праведности («жаждущие правды»), враги Христа лишь внешне праведны («Горе вам, книжники и фарисеи … вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия», Мф 23, 28).

Ученики Христа милостивы (Мф 5, 7), враги жестоки: «Горе вам, книжники и фарисеи … что … оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру» (Мф 23,23).

Ученики Христа чисты сердцем, враги — «полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Мф 23,27).

Ученики Христа — сыны Божии (Мф 5,9), враги —сыны геенны (Мф 23,15).

Ученики Христа подобны гонимым пророкам (Мф 5, 12), враги сыны тех, кто убивал пророков (Мф 23, 31), то есть, они и есть эти убийцы, потому что для еврея сын есть точь в точь отец.

Вспоминается Бердяев: честь не в том, чтобы не дать себя ударить, а в том, чтобы не ударить другого. Иисус не начинает разглагольствовать о том, что, мол, мужики, не надо думать, что есть честь... Он предлагает включить в общество, которое оценивает честь, Бога. В сущности, Иисус решает шараду — как из шести спичек выложить четыре треугольника. Решение в том, чтобы выкладывать не на плоскости, а пирамиду. Арена состязания — не только мир сей, и венцы получают не только от социума и кесаря.

Сложность в том, что соревновательность образуется слишком легко, и не всегда достаточно канализировать её в нужном направлении. Соревновательность может проявиться уже через материальный аспект духовной жизни. Встречаясь с другим религиозным опытом, используя общие для нескольких человек молитвы и обряды, я оказываюсь в ситуации, характерной для соревнования — одинаково заданные исходные параметры игры (состязания), кто лучше? Кто лучше прочтет акафист? Кто лучше отстоит всенощную? Кто лучше воспроизведет духовность Сергия Радонежского?

Уйти от соревновательности можно лишь в творчество, но это требует вдохновения и, более того, определённых приёмов, закрепляющих наше поведение, чтобы и без вдохновения, без благодати человек оставался человеком. Приёмы эти, самое что интересное, как раз и перечислены в заповедях блаженства.

Заповеди блаженства расположены по нарастающей от пассивной набожности к активной. Это нарастание мягкое, едва заметное, но крайности отчетливы: плачущий и кроткий — никто его не гонит, он никому не мешает, он просто тихо оплакивает греховность мира и борется с агрессией в себе. Иное дело «гонимые за правду» — их гонят, потому что они не плачут, а проповедуют, напирают на мир. Заповеди блаженства описывают не одного человека, а самое меньшее двоих. Попытка одному быть и плачущим, и проповедующим имя Христа — не добродетель, а шизофрения.

БЛАЖЕНСТВО И СЧАСТЬЕ

«Блаженство», всё-таки, ещё и просто счастье. Просто – счастье, можно сказать сложнее – достижение и осознание равновесия. Можно добавить: «внутри себя и между собою и внешним миром», но это излишне, потому что деление на внутренний мир и внешний чрезвычайно приблизительно. Стакан воды в жару – это внешний мир или внутренний? Грязное слово – это внутренний мир или внешний, точнее, это нарушение внутреннего мира или внешнего? Все заповеди блаженства – о том, как человек реагирует на мир и как он воспринимает реакцию мира на себя. Лежа на диване, карета не въедет в Царство Небесное. Да большинство людей вовсе и не хочет никуда въезжать, предполагая, что счастье – штука приятная, но опасная своей мимолетностью.

Счастье переживается как мгновение, а отсутствие счастья – как вечность. Лучше не подсаживаться на счастье или попытаться задобрить судьбу, заранее уравновесить ее какой-нибудь нечувствительной жертвой — перстнем Поликрата. Не получается: а все потому, что Богу не перстни нужны, а простая благодарность. Cчастье без благодарности — проклятье. Благодарность не экзамен, не наука, чтобы благодарить даже не обязательно верить в Того, Кого благодаришь. Вера без благодарности мертва, а благодарность оживляет даже мертвую веру. Только бы вовремя вспомнить, что блаженство быть кротким, смиренным, миролюбивым — не в кротости, смирении, миролюбии, а в благодарности за блаженство быть.

Блаженство, особенно евангельское, кажется чем-то отличным от счастья, потому что блаженство не бывает в одиночку. Блаженство, как его описывает Христос — свойство коммуникации, взаимодействия с другим. Счастье же кажется достижимым и без другого, иногда даже кажется, что счастье обязательно  — в одиночку. Американский писатель Джеймс Хёрлихи поставил эпиграфом к роману «Полночный ковбой» — по которому вышел в 1969 году популярнейший фильм — слова: «There is no beatitude for the lonely.» Вольно это можно перевести как «блаженства не для одиночек писаны». Действительно, все блаженства Нагорной проповеди — либо для тех, кто страдает от других, либо для тех, от кого страдают другие. Да-да, ведь правдолюбцев и миротворцев гоняют не со скуки, а потому что «общество» уверено, что от них страдает. И тем не менее, миротворцы — и все прочие, названные Спасителем — блаженны, ибо «нехорошо человеку быть одному». Лучше быть обобранным и униженным, чем быть одному.

Счастье абсолютно, признаки счастья относительны. Любое положительное определение счастья, подходящее для всех людей, будет слишком расплывчатым и мешающим счастью. Зато счастье легко определимо простейшим образом через отрицание: человек тогда счастлив, когда ему не нужно более того, с чем он связывал представление о счастье, — хотя бы он этого так и не получил. Если человек считал, что будет счастлив, коли купит автомобиль, то его счастье не тогда наступит, когда он купит автомобиль, а когда ему будет так хорошо, что и автомобиля перестанет хотеться. Плачущий человек считает счастьем смех — точнее, возможность насмехаться над другими, доводя их до слёз (именно противостоит слезам, что и объясняет противопоставление слёз и насмешек в «проклятиях» евангелия от Луки) — но счастье его наступит не тогда, когда заплачут окружающие и даже не когда исчезнут его слёзы, а когда он будет утешен, не переставая плакать. Нищий будет счастлив не когда разбогатеет, а когда, не расставаясь с нищетой, обретёт счастье жить в богатстве веры. Счастье сексуального маньяка — когда он перестанет быть озабоченным сексом. Счастлив политик, когда он может спокойно уйти из политики, добившись ли цели, или увидев, что цель не так уж важна, как ему казалось.

Заповеди блаженства примечательно неполны. Среди них нет «блаженны любящие», «блаженны сомневающиеся», «блажен, кто верует», «блаженны творящие». Дело в том, что заповеди блаженства полемичны, даже фельетонистичны, как и заповедь подставлять другую щеку. Они — не о смысле жизни, они — о бессмыслице жизни. Бессмысленна суета, бессмысленны «крысиные гонки» за богатством, чинами, славой, ради которых и жертвуют щедростью («нищета духа»), правдолюбием, милосердием, кротостью и пр. Но никто не пожертвует ради карьеры любовью, творчеством, верой — во всяком случае, не пожертвует сознательно, явно для себя.

У цинизма есть пределы, более того: с собой может покончить романтик, но не циник. Когда идеалов нет, остается крепко держаться за биологическое существование. Циник кончает с другим, но не с собой. Главное же: Иисус никогда не лжёт (хотя иногда шутит, а иногда выражается поэтически), а было бы ложью сказать, что любящие «блаженны», то есть удостоены за свои достижения в любви, творчестве, вере какой-то особой награды, внешней или внутренней. В любви, творчестве, вере не может быть достижений, они сами — достижение, причем не человеческое. Бог достигает человека, каждого человека, и дает каждому и любовь, и веру, и творчество. «Несть человек, иже жив будет и не согрешит». Но ещё вернее, что нет человека, который жив и не любил. Любил Гитлер. А кого он не любил, того убивал. Иуда убил Того, Кого любил. И в семье, и в творчестве, и в религии вечно повторяется трагедия Иуды: человек паразитирует на Божьем даре и обращает этот дар против Бога. Поэтому любящий, верующий, творящий может быть не блаженным, а предателем, отчего и сохраняется перед причастием молитва: «Ни лобзания Ти дам яко Иуда».

Счастья нет, потому что счастье есть норма. Здоровье пожилых людей — «когда каждый день болит в другом месте», счастье несчастных людей — когда удаётся удалиться от несчастья в другое место. Несчастье-то все равно остается, только уже все равно. Счастья нет, потому что есть норма. Нормальный человек — это несчастный человек, привыкнувший к несчастью как привыкают к духоте или холоду. Нормальный человек понимает, что счастья нет, но считает, что это — норма. Тем не менее, нормальный человек достаточно нормален, чтобы не желать вечно жить в этой «норме», чтобы стремиться к счастью, как к норме, не принимая норму за счастье. Вечная жизнь менее всего воображается как продолжение в бесконечность существующей жизни. Счастье всегда в прошлом или в будущем, миф либо мечта, неважно — главное, они помогают выстоять сегодня. Между тем, люди не лукавят, когда вспоминают, что в прошлом были счастливы, того не сознавая. Было бы странно отождествлять счастье и сознание счастья. Сознание счастье скорее ненормально, оно удел наркоманов и пьяниц. Счастье не в том, чтобы сознавать себя счастливым, а в том, чтобы допускать в нормальную свою жизнь другую норму. Несчастлив тот, кто о существовании этой другой нормы не подозревает или ее отрицает. Отрицание нормальности счастья, существования счастья так же утяжеляет переносимое горе, как отрицание существования истины утяжеляет человеческое неведение и заблуждение.

На английском в программах пишут «enjoy» — «радуйтесь», «получайте удовольствие» — в тех местах, где переводчики на русский ставят «наслаждайтесь». Предварительная часть закончена, можно расслабиться. Рабская психология понимает отдых как нечто, не включающее в себя радости. Лишь бы барин отстал! Для свободного человека блаженство есть радость встречи с собой, с другим, с Богом. «Заповеди блаженства произносятся не для описания людей, не для нашего пристыжения, а для описания Бога» (Yancey Philip. The Jesus I Never Knew. Grand Rapids , Michigan : Zondervan Publishing House, 1995. P. 143). Наслаждение есть выход из противопоставление радости и горя в нечто безличное.

НАСТОЯЩЕЕ БЛАЖЕНСТВА

Настоящее блаженство возможно ли в настоящем? Очень многие христиане уверены в противоположном: настоящее блаженство возможно лишь в будущем, после катастроф, низвержения в огненную бездну всех, кто нам неприятен (разумеется, нам неприятны те, кто досаждает Богу, ничего личного!). Такие христиане очень озабочены тем, когда именно придет Царство — хотя Христос очень категорически сказал, что такие гадания бессмысленны, ибо, коли уж Царство придет, то незаметить его будет так же невозможно, как не заметить молнию.

Не следует осуждать тех, кто часть нещедрых человеческих сил тратит на изучение всевозможных пророчеств. Людям так хочется поскорее быть в Царстве Христа, что они пытаются скоротать время, подсчитывая срок его пришествия. Так люди, которым есть куда спешить, не могут просто стоять и ждать автобуса или попутной машины: они непрестанно вглядываются в даль горизонта, хотя такое разглядывание неспособно родить даже попутного велосипеда.

Многим христианам кажется, что желать блаженства нескромно, что блаженство либо будущем, либо в прошлом, у великих святых. Те имели возвышенные переживания, познавали Христа, во время молитвы бывали на небесах — а «обычным» христианам этого не дано. Мы и в храме — этом «небе на земле» — стоим безо всякого восхищения, и во время молитвы ничего особенного не переживаем, и кажемся сами себе какими-то тупыми пингвинами: стоим, переминаемся, а толку нет. Хоть бы где-нибудь в глазах защипало, какое-нибудь жжение или томление проявилось бы... Вот в Царстве Небесном... Райское блаженство будет столь же непохоже на весь наш земной опыт, как — с другой стороны — адские муки.

Нет! Господь не так жесток, чтобы манить нас каким-то огромным добром, не отламывая от него хотя бы кусочек — а человек не настолько глуп, чтобы идти неизвестно куда за неизвестно чем. На самом деле, и мистический опыт великих святых не столь уж далёк от повседневного нашего опыта, и каждый христианин уже причастен в райскому блаженству. Но блаженство — это именно блаженство, и оно отличается от наслаждения; когда мы воображаем себе райское блаженство — мы пользуемся нашим опытом наслаждения, и, разумеется, сразу ошибаемся. И тогда нам кажется, что «блаженны плачущие» означает, что плачущие должны испытывать нечто такое восхитительное — что у них и слезы сразу высохнут — но ведь это уж прямая нелепица.

Евангелист Лука описал, как он с другом своим встретил Иисуса уже после Воскресения. Несколько часов они шли с Богом преображенным, с Христом таким, каким Он будет во Втором Пришествии. И что же? Они Его не узнали, «в упор не видели», они с Ним спорили, — и лишь, когда Господь исчез, они посмотрели друг на друга и ахнули: «Не горело ли сердце наше...».

Земное наслаждение самоочевидно именно в мгновение, когда оно совершается. Мы страдали от жажды — мы припали к стакану холодной воды и счастливы: «Как я хотел пить! Как вкусно!». Но брюхо-злодей, старого добра не помнит — через пятнадцать минут мы уже не помним этого наслаждения, нас опять мучает жажда. И так — во всем. Наступит старость, подойдет смерть — а вспомнить будет нечего, исчезнут из память все попойки, все развлечения, все острые сладостные мгновения.

Блаженство пребывания с Христом противоположно: оно осознается задним числом. Мы молимся — и нам кажется, что ничего особенного не происходит; мы участвуем в обряде и, если отвлечемся и задумаемся, скажем себе, что ничего не испытываем; мы причащаемся — и, как бы ни волновались и не переживали, это именно волнения и переживания, но не то наслаждение, которое испытываешь, утоляя жажду. Но когда жизнь подойдет к вратам смерти — и даже раньше, в любой момент жизни, когда христианин оглядывается назад — он понимает: вот те минуты, часы, которые он провел в храме, в молитве — вот они были блаженством и они есть, они сверкают, как алмазы, в отличие от всех прочих минут его жизни. Горело наше сердце!

Почему Бог не сделал блаженство таким же мгновенно очевидным, как наслаждение? Чтобы не ограничить свободы человека в избрании или отвержении Бога — если бы райское блаженство было столь же непререкаемо вкусным, как холодная вода, все ринулись бы в Рай хотя бы по нужде. Чтобы христиане выполнили свою миссию в мире — ведь если бы мы сознавали, чем мы обладаем в храме, мы бы никогда из храмы и не вышли. Но это все случайные обстоятельства — ибо случайно (не закономерно!) грехопадение, случайно мы вышли за пределы Рая, случайно есть грязный и тяжелый труд по спасению мира. А в Раю — что же, блаженство станет столь же острым и самоочевидным как наслаждение? Нет. Ибо по самому своему существу земное наслаждение есть триумф гордыни, наслаждение не столько холодной водой, сколько своим «я», которое наконец-то удовлетворено, острое мгновение, когда наша личность разбухает, поглощенная всецело собой. Блаженство не может быть таковым — ибо блаженство есть победа над гордыней, не исчезновение «я» (чем нас все время пугает искуситель), но радостная встреча «я» с Богом и людьми в любви.

Великие мистики никогда не описывали свой опыт райского блаженства как непрестанное наслаждение горящим сердцем. Они видели Бога — и ничего «такого» не переживали. Они переживали — Бога, и больше ничего им было не нужно. Каждому христианину уже здесь дано это блаженство, — не залог, не кусочек Царства Божия, но всё оно целиком.

Плачущие блаженны, ибо они утешатся — утешатся они в будущем, но блаженны они в настоящем, блаженны, когда плачут, ибо их слезы не могут потушить их горящего к Богу сердца. Нужно только жить в соответствии с этим блаженством, воплощать его в исполнение заповедей — и тогда мы поймём, как небо может быть на земле, как вознесшийся Спаситель может быть ежесекундно около нашего плеча. Поймём мы тогда и страшную тайну об аде, в котором нет сковородок, в котором мучения противоположны не наслаждению, а блаженству — и с внешней точки зрения вовсе не так уж болезненны. Скрежетать зубами в аду будут не от боли, не от жажды — от разделенности с Богом и от упоенной переполненности собой. Да минует нас эта горькая чаша себялюбивого наслаждения собственным существом — да будет всегда у наших уст и у нашего сердца блаженство любить Бога и ближнего.

НИЩИЕ УМОМ И НИЩИЕ ДУХОМ

Ещё до революции выражение «нищие духом» стало обозначать нищих умом. Неверующие дружно признали верующих дураками. Оправдать их может лишь то, что и верующие иногда считают духовное изобилие - ненужной роскошью, хоть и не дураки (дураков вообще не существует, как ни трудно в это поверить). Мы упрекаем людей, богатых эмоциями, в отсутствии бесстрастия. Мы упрекаем людей, богатых скепсисом и иронией, в отсутствии смирения. Мы упрекаем людей, богатых интеллектуальной активностью, в гордыне, людей, богатых на масштабные идеи и крупные дела — в нежелании делать дела маленькие, которыми одними якобы может спастись душа.

Извиняет ли нас то, что, когда верующий делает такие упрёки, он перестает быть верующим, обнаруживает чрезмерный материализм, ибо придаёт определяющее значение форме?

Если бы достаточно было остаться без денег, без эмоций, без идей, чтобы достичь блаженства, мир давно бы ублажился. Но отрицание, да ещё отрицание формальное, ничего не излечивает. Справедливо и обратное: скептическое отношение к скепсису, к интеллектуальному труду, к культурному и денежному богатству — тоже скепсис, тоже очень противное и отравляющее скептика явление. Интеллектуальная гордыня не побеждается отказом от интеллекта, она побеждается отказом от гордыни. Слишком часто разговоры о необходимости «смерти со Христом» есть разговоры о необходимости другому — умному, богатому, деятельному — покончить со своим умом, отдать ленивому монаху своё богатство, поколоть ему дрова. Другому предлагают совершить самоубийство, а в своей жизни стремятся к изобилию, оправдывая его тем, что оно «духовное».

Гордыню не побеждают самоубийством (тем более, не побеждают чужую гордыню ни убийством, ни предложением совершить самоубийство), да и не является гордыней ни эмоциональность, ни ум, ни богатство, ни великие дела. Гордыня есть отождествление себя со своими свойствами, и тут уж совершенно безразлично, с бедностью или богатством себя отождествляют.

Гордые бедняки принесли миру (России в частности) не меньше зла, чем гордые богачи. Люди, гордящиеся своей бесстрастностью, целомудрием, кротостью, дальше от духовной нищеты, чем те, кто так увлечен работой, что не имеет времени, желания или сил задуматься над тем, хорош он или плох. Можно гордиться большими делами, можно гордиться и малыми. Выход в том, чтобы все дела считать малыми — вот это легче делать христианину, которому открыт бесконечный Бог, чем стоику, которому открылась лишь пустота вселенной. Увы, у неверующих стоиков часто более смирения, сознания суетности, чем у верующих христиан, и намного чаще с этим смирением соединяется готовность творить, несмотря на всю тщету творчества.

Быть стоиком, однако, ещё не означает быть нищим духом. Богатство — качестве личное, нищета духом не есть личное состояние. Нищему духу, как и Богу, принадлежит всё, большинство же людей, как выразился Сенека, путают собственность с обладанием. Неужели картина Рембрандта станет моей, если я повешу её в своей комнате и буду решать, кому её показывать, а кому нет? Если бы Бог показывал нам Солнце избирательно, в награду за веру в Себя, неужели Он имел бы право называться Богом? Сенека замечал, что деньги или мясо делятся между людьми, но главные блага — мир и свобода — принадлежат всем. Либо — и вот этого Сенека не замечал — не принадлежат никому. «Римский мир» был войной только для тех, кого завоёвывал Рим, или он был войной и для Сенеки, благодушно жившего в безопасной столице? Свобода Рима была ли свободой, если её были лишены рабы? Для иудея ответ очевиден: в мире ещё нет покоя и свободы, Мессия должен их принести — всем принести, иначе ни о ком нельзя сказать, что он богат, свободен и мирен.

Христос обращался к нормальным людям, но ко Христу обращаются и ненормальные. Нормально быть нищим. Нормально быть богатым. Нормально быть «нищим духом» — то есть, мыслить, чувствовать и обращаться с ближними вне зависимости от количества денег в кошельке своём либо чужом. Норма тут, конечно, поэтическая, а буквально-то «нищих духом» следовало бы называть «богатыми духом».

Ненормально же вот что: поощрять нищету под предлогом заботы о нищих. Именно эта ненормальность отличала тех, кто правил Россией после большевистской революции.

Билли Грэм сравнивал человека с ребенком, который увидел в воде монетку, протянул руку, монету схватил, да так и сидит. Его спрашивают, почему он не вытаскивает денежку, и он объясняет, что боится: вытащу — а вдруг она опять упадет? Такая притча вернее древнего образа, уподобляющего мир горшку, в котором лежит драгоценный камень, но горло такое узкое, что и камень вытрясти нельзя, а если засунуть в горшок и схватить камень, то и руку пропала — ее тоже не вытащить. Очень грустно, если действительно все дело во внешнем обстоятельстве — мир плохой, скудный, горловина у него узкая, поэтому нечего и пытаться получить сокровище. А вот если сокровище — наше по праву, если мир — нормально устроен, можно это сокровище получить, только не надо бояться, что мы его лишимся... Тогда это и есть благая весть, даже отличная. Нищета духовная и есть именно такое представление о мире: не расстаёмся мы со всем хорошим, наоборот, наконец-то приобретаем все хорошее, только не надо бояться, что это хорошее исчезнет, если мы подымемся над сегодняшним, привычным уровнем наших представлений о том, что прочно, что надёжно. В этой жизни мы путаем добро с добротностью, вечность — с неизменностью, блаженство — с блажью, талант — с тридцатью серебрениками. Нищету духом путают с готовностью помочь нищим плотью. Но полезно помнить: «Иисус сказал: «Блаженны нищие». Он не сказал: «Блаженны те, кто заботится о нищих». (Philip Yancey, Soul Survivor, Doubleday, 2001, p. 295).

ТРАДИЦИИ НИЩЕТЫ

Нищета духом — её трудно понять, когда кажется, что это нечто ужасно новое. А это новое, но не очень — ко временам Иисуса это уже было довольно банально и понятно. Поэтому заповеди блаженства начинаются с нищеты духом, да и заканчиваются ею же. Ведь фраза «блаженны изгнанные за правду» заканчивается точно так же, как фраза о нищих духом: «их есть Царство Небесное». Не всякий нищий  —  нищий Христова Царства, а только тот, кто обнищал из-за правды. Кто беден от лени, от злости, просто от несчастного стечения обстоятельств, тот может, конечно, оказаться блаженным, но уже в немного другом смысле, более приземлённом.

Честертон писал: «Нам кажется, что жестокость к бедным — всё равно что жестокость к животным. Никто не понимает, что, оскорбляя бедных, он оскорбляет равных, нет, предает друзей. ... Иисус Христос основал религию, разорившую богатых и обогатившую бедных. Но, собираясь обогатить их, он начал со слов «Блаженны нищие». — 1906, с. 171.

Собственность есть подобие жировой прослойки, приберегаемой организмом на случай голода. Когда есть еда, можно от нее воздерживаться, когда есть нечего, невозможен и пост. Легко смотреть на людей спокойно и с приязнью, когда знаешь, что у тебя где-то есть квартира, схоронены денежки. А только представь, что квартира с денежками сгорели, — станешь смотреть на мир исподлобья. Нищему трудно, невозможно любить людей. Нищий духом — не аскет, который наконец-то освободился от привязанностей и страхов, а просто нищий, который боится, но все-таки верует. И духа не обязательно должно быть больше страха — вспомним о горчичном зерне.

Московский врач Николай Мамонов говорил: «Все врачи в Москве разделяются на два разряда: на тех, кому нечего есть, и на тех, кому некогда есть». Когда он выбирал между многочисленными просьбами о визите, предпочитал бедняков, а на замечание, что и богатые в нём нуждаются не менее бедных, отвечал: «Они могут пригласить другого врача. К ним всякий поедет» (Дурылин, 2006, 151). Вот — врач, нищий духом, хотя и богатый, причём его богатство именно и помогало ему быть нищим духом. Нищий кошельком врач вынужден был бы выбирать визиты к богачам.

Апостол Иаков писал: нищий — хвались богатством, считай себя богачом; богач — смирись со своей нищетой, ибо богатство увядает, как трава под жарким солнцем. В этом кроится каверза: если уже здесь и сейчас к тебе пришло богатство, значит, ты уже не нищий. В этом подвох, подстерегающий тех, кто хвалится «благословениями Божиими». После Иосифа Прекрасного это не совсем благоразумно: ты-то, может, и получил от Бога пост премьера и пр., но подумай, чем это обернётся для тех, кто тебе дорог... Евреи спаслись в Египте от голода, но заплатили за сытость  — рабством.  Нищета духом — это богатство на небесах, никогда не на земле. Нищий бежит за богатством, нищий духом бежит от богатства. Хотелось бы надеяться, что когда-нибудь нищета духовная исчезнет абсолютно — как исчезнут плачущие и гонимые. Но вряд ли: ведь нищета духом может быть добровольной. Нельзя взять обет плакать или обет убегать, но обед бедности — вполне.

ДУХОВНО НИЩИЕ

Материально нищие те, кому мало земных благ. Духом нищие те, кому мало Бога. Не те, у кого мало! Желать богатства могут и бедняки, и богачи, желать Бога — и грешники, и святые. Билли Грэм замечал: «Чтобы быть нищим духом, надо сознавать свою духовную нищету», свое духовное банкротство. Отречение от себя, от безумного богатства эгоизма — вот банкротство добровольное (С. 32, 39). Богатство не в изобилии денег, а в скудости желаний — и нищета духовная в том, чтобы желать только Бога

Одна несчастная бродяжка вздохнула: «Одиночество — это когда не у кого занять». Она и не занимает — она побирается, не уверяя, что отдаст. Хотя мысленно, наверное, заверяет себя в обратном. Тем не менее, истинное одиночество все-таки в другом: когда некому одолжить. Вот Бог...

Духовно нищие закрывают возможности для роста, абсолютизируют слабость, выдают вялость за смирение, змеиный шип за смирение. Нищие духом освободились верой от рабства у богатству, духовно нищие требуют освобождения от самого богатства.

Нищие духом нищи относительно богатства Бога, духовно нищие проповедуют нищету абсолютную. Нищета духовная открывает возможности бесконечного роста, ибо творческое богатство Создателя велико бесконечно. Один процент от него уже достаточен, чтобы превзойти всех гениев мира. Нищету можно исчислять относительно богатства, как обладание одним, двумя, двадцатью процентами богатства, а можно исчислять абсолютно — как отсутствие возможности прокормить семью, обеспечить завтрашний день, образование детям. В Париже в 2002 г. бандиты протаранили витрину магазина машиной и мгновенно собрали драгоценности пылесосом. Есть в этом изобретении нечто честертоновское. Самые яркие драгоценности, с точки зрения как науки, так и христианства — всего лишь основательно слежавшаяся пыль.

Нищие духом умеют глядеть на свои достижения как на чужие, остраненно. Они побеждают гордость не уходом от дела, а отчужденностью, невовлечённостью, непорабощенностью делу и собственному «я»; только такая невовлечённость (не путать с отчуждённостью) позволяет добиться того озарения, слияния с самим собой и окружающим миром, вхождением в неуловимое мгновение «здесь и теперь», которого так жаждет душа.

Духовно нищие считают своими достоинствами даже отсутствие достижений и выставляют пустоту в качестве христианского идеала, как будто Дух Божий — это ветер, который автоматические дует туда, где вакуум.

Нищим духом нужно всё, духовно нищим нужно лишь богатство. «Утром чай, днём чаёк, вечером чаище» (присловье из воспоминаний о нищем детстве Ольги Исаевой), — вот зачем нужны суффиксы, вот почему они отмирают, когда отмирает нужда. Бедняк любит яркие цвета и крутые завитушечки, потому что они расцвечивают и прикрывают пустоту. Богатство быстро выбивает страсть к излишествам. Излишества уместны там, где нет лишнего. Где всё есть, там ничего не нужно. Богатство — настоящее, не скороспелое и мимолётное — аскетичнее нищеты. Оно и утром чай, и днём чай, и вечером чай. Комната богача может быть пустее комнаты бедняка; балкон богача не забит банками, антресоли не ломятся от всего, что «может пригодиться». У богача и антресолей-то, скорее всего, нет. Такое — настоящее — богатство внешне почти совпадает с настоящей нищетой. Там и там — пустота. Но «почти». Разница есть как между голым человеком и человеком обнажённым, а иногда даже — как между человеком исхудавшим и человеком похудевшим.

Материальная нищета обостряет неравенство. Живущий в квартире с потолками в два с половиной метра завидует живущему с трёхметровым потолком больше, чем живущий в квартире в 250 квадратных метров завидует квартире в триста метров. У кого есть игла, не в два раза, а в два миллиона раз богаче того, у кого нет иглы. Между миллиардером и миллионером контраст меньше. Нищий духом завидует не тому, у кого есть верблюд, он завидует тому, кто проходит через игольное ушко в Царство Небесное. Духовно нищий, имея верблюда, завидует тому, у кого нет верблюда, но есть иголка.

Нищета духа опознаётся не по отношению к духу, а по отношению к деньгам. В этом и заключается гениальность и неизбежность именно такой метафоры. Например, люди делятся на тех, кто берет любые деньги, и тех, кто берет не любые деньги. Последние и есть — нищие духом. Разборчивые... Вообще главное о человеке очень часто — не «взгляды». Митр. Мануил Лемешевский, характеризуя митр. Иакова Пятницкого, по текстам — умеренного либерала, роняет одну-единственную фразу. Но какую! «Имел тяжелый характер. Любил писать по церковным вопросам, но ни в чем не чувствовалось сердечности. Всегда интересовался, как выгоднее сдавать на хранение деньги».

Люди делятся на тех, кто берет любые деньги, и тех, кто берет не любые деньги. Последние и есть — нищие духом. Разборчивые...  Разборчивость означает асимметричность, неодинаковое отношение к богатым и бедным. «Нищий духом» тот, кто — независимо от толщины бумажника — вступается и за посаженного несправедливого бедняка. За богача-то может и эгоист вступиться, потому что хочет отождествить себя с богачом.

Человеку свойственно приподыматься на цыпочки. Он отождествит себя скорее с богачом, который попал в тюрьму, чем с нищим, который из тюрьмы вышел.

Часто это трагикомично. Диктатор бросает в тюрьму богача — чтобы обобрать посаженного и припугнуть тех, у кого требует денег. А на улицу выходят не богачи (они — трусят), на улицу выходят нищие и протестуют: «Сегодня его, завтра — нас». Разумеется, диктатор и не подумает сажать их в тюрьму — он больше затратит денег на их прокорм, чем получит от конфискации их «имущества».

Нищие плотью молчат, когда в тюрьму сажают подобных им нищих. Иногда они даже требуют этого — ведь среди нищих очень остро развито чувство неравенство, и тот, у кого жилье в сорок метров, остро чувствует своё превосходство над тем, у кого жилье в тридцать метров, а тем более — над бездомным.

Нищета —всего лишь метафора, но какая же богатая метафора. «Нищета духом» кажется нелепым выражением, но «духовное богатство» выражение иногда подлое и всегда непрактичное. У нищего есть чем поучиться, у богача научиться нечему, потому что богатству не учатся, его наследуют, крадут, зарабатывают. Нищете же учиться стоит, тем более, что заработать её нельзя, можно ли получить.

Американская писательница Моника Хелвиг так описала десять черт нищеты, которые помогают понять метафору Иисуса (см.: Yancey Philip. The Jesus I Never Knew. Grand Rapids , Michigan : Zondervan Publishing House, 1995. стр. 115).

Нищие знают, что им срочно нужно искупление.

Нищие знают, что зависят не только от Бога и богачей, но и от взаимовыручки.

Нищие больше полагаются не на вещи, а на людей.

Нищие не преувеличивают своего значения и потребности в уединении. Значения у них нет, уединения слишком много.

Нищие больше надеются на сотрудничество, чем на соревнование.

Нищие отлично знают разницу между необходимым и роскошным.

Нищие умеют ждать, опыт зависимости от других научил их терпению.

Нищие знают, что можно очень страдать и все же не сдохнуть, поэтому их страхи более реалистичны и менее преувеличены.

Для нищих Евангелие звучит как Благая весть, а не как угроза или упрек.

Нищий может откликнуться на Евангелие всем сердцем, потому что ему почти нечего терять, и он готов на все.

Так ясно достоинства нищеты могла описать только жительница очень богатой страны. Иисус превознёс нищету, потому что не был нищим, а стал нищим, обнищал. Богу стать человеком, подчёркивали многие христианские богословы, это всё равно что богачу сознательно разориться.

Все свои достоинства нищий может потерять, стоит ему позавидовать (грехопадение было всего лишь моментом зависти к Богу). Нищета не делает человека добродетельнее, она лишь мешает ему воображать себя добродетельным, но мешает не с такой силой, чтобы нищий не мог стать ханжой. Поэтому всё равно полезно помнить, что нищета вторична по отношению к богатству, как человек вторичен по отношени к Богу. Приглядываться стоит не только к нищим, но и к богачам. Состоятельный коммерсант может проехаться на метро. Чего коммерсант не сможет в метро, так это скрыть, что он — состоятельный. Богач может одеть дешевый костюм и затоптанные туфли, может ссутулиться и забиться в угол, — всё равно за версту будет видно, что едет человек уверенный в себе, элегантный, вальяжный. Если этого видно не будет — значит, состоятельный коммерсант стал состоятельным не так давно, а если он разбогател давно, но не приобрел манер, соответствующих богатству, значит, богатство это не принесло счастья своему владельцу. То есть, он не блажен.

Состоятельный человек элегантен потому, что не должен носить с собой всё своё состояние. Он вообще может выйти на улицу в шортах. Его машина, его телохранители, его счет в банке, — все будет наготове в его услугам. Разумеется, при одном условии: если страна, в которой происходит дело, прочно стоит на ногах, если в экономике и политике не царит неопределенность и смута, при которой завтрашний день может принести что угодно вплоть до расстрела.

«Неопределенность», однако, понятие относительное. По большому счету, всякое время — неопределенное и смутное, и коммерсанты знают, что такое риск, лучше многих прочих. Дело, следовательно, не столько в размере банковского счета, сколько в уверенности, что сможешь им воспользоваться, не столько в наличии фабрики, сколько в вере в то, что сложная цепочка бумаг, неписаных обычаев, культурных традиций обеспечит твое владение этой фабрикой и завтра, и послезавтра. Именно эта уверенность делает человека, состоятельного по бумагам, «вообще», абстрактно, состоятельным конкретно, по манерам. То есть, человек может выглядеть абсолютно нищим — и в то же время держаться как богач. У него в карманах ни гроша — но в банке невидимые электронные сигналы обеспечивают ему сказочное богатство, власть, возможности удовлетворять свои прихоти. Если он верит в эти сигналы, если в них верят окружающие — он становится богатым на деле.

Состоятельный человек может оказаться и в более необычном положении. В стране может произойти революция — но он благоразумный человек, перевел все деньги за границу, и теперь он в одной стране совершенно нищий, а в другой — богач, и проблема лишь в том, чтобы добраться. Если он верит в свою способность пересечь границу — он богач. А пока, во всяком случае, он нищий духом — в евангельском понимании этого выражения. Разница в том, что Царство Небесное, в котором находятся сокровища христиан, не нанесено на карту и в него не перейти контрабандистскими тропами. Но зато в Царство Небесное попадешь обязательно — еще никто не избегал пересекать границы смерти. Вопрос в том, попадешь ли туда как «свой» или как «чужой».

Богач может оказаться нищим и просто в путешествии, если он потерял кошелек с местными деньгами, а свои, родные, никто не принимает. И тогда он — нищий духом, совсем как христианин с его сокровищами веры. Сокровища-то сокровища, да хождения здесь не имеют. Ты веришь в то, что доллар — деньги, а они — нет. Или они боятся взять у тебя этот доллар — за углом притаился некто с дубинкой...

Разумеется, было бы логичнее называть нищих духом — богатыми духом. Но назвать сокровища веры — богатством, значит уже вознестись духом над этой жизнью, над ценностями мира сего. Христос поступает иначе: Он уступает нам, признает нашу привычную систему ценностей, называет Свое богатство — нищетой. Что ж, это означает простую вещь: кроме богатства, у Спасителя есть еще и чувство юмора, и, соответственно, бесконечное смирение, — что и делает Его подлинно Спасителем, а не просто Царем и Господом.

НИЩИЕ ПОБЕДИТЕЛИ

Заповеди блаженства выворачивают наизнанку привычные мужские идеалы: победитель получает всё! Победитель, утверждает Иисус, получает ничего. Папа Иоанн Ронкалли понимал духовную нищету как борьбу с честолюбием (Journal, 1965, 256). Бывают общества без денег, не бывают без наград  — за исключением Царства Небесного, общества Христова.

«Нищие духом» поэтому и все, кто определяется не извне, а изнутри, не тем, что имеет, а тем, что переживает.  У такого человека может быть машина, но он не машиной определяется и не гордится тем, что у него есть машина. А у другого машины нет, но он страдает от этого и на преступление пойдёт ради машина. «Нищета духом» противостоит не «духовному богатству», а «алчности духом». «Нищета духом»– не психологическое или эмоциональное состояние. Человек не может убедиться, что он внутренне свободен, если он не попробует освободиться внешне. Разобрать машину свою на части и раздать их нищим, — вот проверка того, насколько автовладелец свободен от автомашины.  Аплодировать политику, который обещает тебе бесплатную автомашину  — «алчность духовная», а вот продать свою машину и пожертвовать деньги политику – «нищета духовная».

Комментируя заповедь о блаженстве нищих, византийский богослов XII в. Евфимий Зигабен заметил: «Ничто непроизвольное не доставляет блаженства». Блаженны те, для кого нищета — результат волевого усилия, сознательного принятия, а не внешнее обстоятельство. Блаженство — состояние победителя. Виды спорта бывают разные, и шахматист к блаженству не приходит, а высиживает его за доской, но не бывает соревнований там, где нет добровольного включения в игру. И после этого как согласиться с христианством, превращённым в занудную школу, а то и в казарму! Вот — «обмирщение». Как согласиться с христианством, которое считает соревнование проявлением тщеславия. Конкуренция лечит тщеславие лучше любой аскезы, потому что в игре (частным случаем которой является любое соревнование) никто, играя честно, не выигрывает всегда и во всём, а в аскетических «упражнениях» легко спутать безволие со смирением.

Нищие — неважно, духом нищие или нет — нищие блаженны потому, что с ними Бог, а не потому, что с ними нищета. Не надо бояться победы над нищетой: Бога не победить, Он не оставит нищего и в богатстве. Сергей Ковалев сказал как-то: «Подавляющее большинство тех, кто называет себя демократами, — ну что это за демократы? Главным образом, это просто благополучные люди при любых политических условиях в стране … Вы хотите спросить меня, имею ли я в виду моего партийного лидера …? И его тоже. Это поколение умных мальчиков, и они прекрасно умеют считать шансы. Но они не умеют их создавать». (Итоги. 25.8.1998. С. 48). Неприязнь к «вечно благополучным» помогает понять заповедь о блаженстве нищих духом: «духом» означает — «в вечности», блаженны не всякие нищие, а «вечно нищие», не слипшиеся с богатством даже в мечтах.

Нищета духовная предпочитает не считать шансы, а создавать их. Поэтому нищий духом не всегда неудачник. Современник Спасителя, богач, придворный и литератор Сенека сокрушался: «Всё наше тупоумие заметно хотя бы из того, что мы считаем купленным лишь приобретённое за деньги, а на что тратим самих себя, то зовем даровым ... Всякий ценит самого себя дешевле всего» (К Луцилию, письмо 42). К счастью, это не вся правда. Нищий духом не тратит себя на карьеру — хотя карьеру может и сделать, благо не всякая карьера требует подлости.

Не богатые и нищие противостоят друг другу. «Собственники и попрошайки — вот две категории, которые противятся любым переменам, любому связанному с обновлением беспорядку. Расположившиеся в двух крайних точках социальной лестницы, они страшатся любого изменения как в сторону добра, так и в сторону зла: они одинаково стабильны, одни — в изобилии, другие — в нужде» (Эмиль Сиоран). Нищета духом и есть бесстрашие, принятие изменений. Абсолютное изобилие («богатство») и абсолютное отсутствие («нищета») не мешают этому творческому дерзновению и не помогают ему. Нищие духом есть люди, собственность которых стоит меньше их самих.  

Актёр Виктор Баринов рассказывал: «Старость приходит тогда, когда человек чувствует себя старым. ... Было собрание в театре и один старик начал жаловаться на то, что ему плохо живется, хотя он получает самую большую зарплату. Тогда очень известный актёр, не выдержав, крикнул со сцены: «Стариков надо убивать в детстве». Богачей надо убивать в нищих, гордецов надо убивать в смиренных и т.п. Ни один человек при этом не пострадает, наоборот — нищий, в котором убили богача, станет победителем в схватке с нищетой. Нищий не приобретает, потому что нуждается, а нищий духом не приобретает, потому что не нуждается.

Сергей Фудель объяснял «нищету духа» как стремление к всегда. Вечность должна быть вечной не только в вечности, но и на земле. «Изредка» озарение даётся каждому. Богатство — когда два «изредка» принимают за «всегда», когда слияние двух точек, двух десятилетий принимают за вечность. Напротив, нищета духом полагает, что и два мгновения, и два миллиона мгновений — недостаточно, что «всегда» состоит не из точек, сколь угодно плотно составленных рядком, а из непрерывности, слитности. Но эта слитность даруется лишь Духом. Все человеческие сокровища, дела, усилия — частицы, в волну же человеческая жизнь превращает вода Духа.

Нищий духом человек не разбирается, что за нищий перед ним: человек, у которого сгорел дом, человек, который отсидел срок за поджог, или просто спившийся пожарный? Добрый человек пожертвовал и ушел, и не его вина, что нищета осталась. А вот оставшимся полезно помнить, что блаженны нищие. Не потому, что нищим подают милостыню. Потому, что тем, кто предпочитает нищету лжи, полулжи и полправде, Христос открывает Царство Небесное — тоже, заметьте, открытое общество, хотя и совсем в другом, чем для советских газет, смысле. Не все нищие блаженны — потому что много нищих не духом, не от стойкости и бескомпромиссности, а просто от лени и уныния. Циники уверяют, что нищета духом — это тень обломовщины. Но нищий духом так же не имеет отношения к обломовщине как смирение — к холуйству.

Литератор Эдмон Тополь (Огонек, 2003 г., №337, с. 44) вспоминал, как в поездке у его отца украли чемоданы. Человек спал на верхней полке плацкарты (в эвакуацию ехали), спал в сапогах, чтобы не украли, нервничал и за сапоги, и за чемоданы. Вдруг среди ночи кто-то стал тягать его сапоги — легонечко, но ощутимо. Отец решил не подымать крик, чтобы не спугнуть ворюгу, а дать ему возможность сдернуть сапоги и поймать тогда с поличным. Но почему-то сапоги, подёргав, оставили в покое. И вдруг станция... все просыпаются... Отец бросает взгляд на полку и видит, что его чемоданы исчезли. Вскакивает, чтобы бежать за вором — а сапоги-то наполовину сняты, и он потратил драгоценные минуты, чтобы их натянуть. Вор успел убежать. Нет, конечно, не стоит из этого делать вывод, что, мол, пенс фунт бережет, верный в малом и во многом верен... Сколько людей, которые только и делают, что берегут сапоги, а про чемоданы давно забыли. Но всё-таки... все-таки жизнь игра не в «держи вора», а в «держи фасон». Может, бежать никуда и не придется, но способность бежать важнее чемоданоимения.

Нищих, как и богатых, очень мало. Ведь «нищий», «богатый», — это человек, чувствующий себя нищим или богатым. Между тем, счастье человека в том, что он быстро ко всему привыкает, привыкает он и к нищете, и к богатству, живет, руководствуясь не тем, сколько у него есть, а сколько ему нужно (или, напротив, не нужно). Это счастье, потому что человек, который постоянно гордится своим богатством — не имеет его, а принадлежит ему. Человек, который гордится московской пропиской — провинциал с пропиской. Привычка спасает от гордости. Но привычка спасает и от святости. Привычка помогает выжить, но не жить вечно. В отношении к деньгам это особенно заметно. Нищий привычен к нищете. Нищий духом не может привыкнуть даже к деньгам, не только к их отсутствию. В бедности и богатстве он одинаково льнёт к Богу, а не к деньгам. В Москве и в Урюпинске он одинаково поражается тому, что жив.

Жак Росси (1909-2004), прошедший через самые разные концлагеря Запада и Востока, иронизировал над следователем, который сажал его, юного коммуниста, при Пилсудском. Следователь стыдил Росси тем, что он-де борется за освобождение рабочих, но не знает цену буханки. «Вернувшись в 1961 г. Польшу, я кое-что смог узнать про этого следователя: он к тому времени два года как умер, но успел верно послужить коммунистическому режиму, как служил прежнему. И правильно: в отличие от меня, сопляка, этот человек всегда знал, сколько стоит кило картошки!» (Новая Польша, №10, 2003, с. 58). Знать, не зная — вот что такое «нищие духом». Стыдно не знать цену буханки, но стыдно и продаваться за буханку. Умереть с голода не стыдно, но, судя хотя бы по диетам, мучительно больно. Опыт, однако, подсказывает, что никто из-за принципиальности с голоду не умирает. Распределение преждевременных смертей поразительно случайно, иначе бы люди давно оскотинились или освятились — в зависимости от того, что преобладало бы, смерть от порока или смерть от идеализма. И даже в этом простом смысле нищие духом — блаженны блаженством риска.

«Нищие духом», по Златоусту, это смиренные — то есть, те, кто исполняет заповеди, те, кто не грешит. Причем не грешит не под давлением обстоятельств, не грешит, хотя мог бы. Рассуждение американца. Впрочем, Антиохия, где формировался Златоуст, и была для своего времени Нью-Йорком: городом, где каждый не ленивый человек мог добиться, чего хотел, где грех было объяснять жизненные неудачи обстоятельствами или нравственным барьером. В современной Москве, как и в любом несвободном социуме, к примеру, все наоборот. Здесь для успеха надо нарушать заповеди — красть, лгать, убивать. Проживая здесь, трудно поверить, что где-то, когда-то бывает так, как описано в Библии: хорошо тому, кто соблюдает заповеди (Втор. 4, 40). Это слишком невероятно, коли было бы так... А что — коли было бы так? Если бы мы зажили хорошо не от воровства, а от добродетели, стали бы подлинно «нищими духом», «смиренными», тут-то бы и начались настоящие проблемы — не с тем, как выжить, а с тем, как жить.

Смирение как нищета, подчеркивает Златоуст, дело нехитрое: нищие апостолы и так были смиренны. Но ведь им предстояло многое — вот Иисус их заранее и смирял. Он боролся не с богатством богатства, а с богатством нищеты, предупреждал не о гордыне сильных мира сего (это была бы пошлость), а о гордыне сильных не от мира сего. Смирение есть свобода от свободы, свобода от озабоченности свободой, от утверждения свободы на гордости и обособленности.

НИЩИМ ДУХОМ  — НИЩИЙ ЦАРЬ

Христа в Средние века часто изображали прежде всего царем. Легко (когда живешь не в Средние века) понять, что в этом опасного: на смену такому представлению пришло почитание Иисуса как нищего, бездомного проповедника. Труднее понять (возможно, основатели нищенствующих орденов это не понимали, ослеплённые бунтом против ханжества предыдущих поколений), что царство нищенству не помеха. Не случайно в те же Средние века (да и позднее) особенно почитали именно тех царствующих особ, которые не столько царствовали, сколько страдали от своего звания — как Борис и Глеб, Вячеслав и многие другие правители, убитые соперниками. Да и в любом случае: вполне можно быть одновременно царем и нищим. Это называется «голый король». Зримо это показано на некоторых средневековых картинах, на которой воскресший Христос — обнажённый, но в пурпурной мантии. Не «король-то голый», а «голый-то — король!»

В отличие от других заповедей блаженств, которые говорят о будущем вознаграждении за нынешние страдания, здесь говорится о том, что нищие духом вознаграждены уже сейчас — Царство Небесное «их есть». Им не обещано какое-то будущее богатство — нынешняя «нищета духом» и есть богатство. «Нищета духом» — это прежде всего согласие не торопить Бога с обналичкой. Веруем, что Он может заплатить сторицей, но подождём. Эта готовность подождать есть лучшее исповедание веры в то, что Бог есть Царь. Ну кто будет просить царя — короля, президента — вернуть долг?

Наседают на родственников, даже близких, теребят знакомых и друзей, а Царь — ничего-ничего, Ваше Величество, мы потерпим! Идеальная иллюстрация к этому — рассказ Марк Твена «Банковский билет в миллион фунтов»: главный герой имеет одну-единственную банкноту, с которой невозможно дать сдачи, но никто ему не отказывает, все согласны обслужить его в долг, потому что одно знакомство с таким богачом повышает репутацию. Претензии к Богу может обращать лишь неверующий в Бога как Царя — а если Бог не Царь, то Он и не Бог вовсе.