Мф. 4, 2. и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал.

Лк. 4, 2 Там сорок дней Он был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни, а по прошествии их напоследок взалкал.

№22 по согласованию. Фраза предыдущая - следующая. Иллюстрации.

Искушение в пустыне воспринимается как бой Иисуса с искусителем. В православной традиции в качестве комментария к этому отрывку читается проповедь апостола Павла о необходимости христианину сражаться. Евангелие должно быть как сапоги у солдата, праведность - доспехи, истина - ремень, вера - щит, спасение - шлем, Дух - меч. Если это нарисовать, получится жуткое чудище. Если не рисовать, а просто орудовать верой и духом, словно это оружие, тоже получится чудовищно. Смысл оружия - убивать. Конечно, можно сказать, что верой и Библией мы убиваем грех, но это же пустословие: нельзя убить грех, не убив грешника. Поэтому так лицемерны и разрушительны для самой веры попытки от имени Христа вести бой с развратом - христианским браком, с войной - христианской войной, с чужой гордыней - своим смирением. Не нужно ни с кем воевать, - вот о чём Павел. Он не призывает сменить оружие, он призывает сложить оружие. А про всякие там щиты веры и мечи духа, - это просто успокоительное. Так у ребёнка отбирают спички, а взамён суют коробку с леденцами. Гремит похоже, но огня не будет. Ребёнок потрясёт-потрясёт, а в конце концов поймёт, что леденцы не списки, чиркать о коробку бесполезно, а надо засунуть себе в рот. Так и вера, правда, Дух, - всё это надо не как настоящее оружие поворачивать, не на другого обрушивать, а в себя, в себя. Настоящий меч в себя втыкать нельзя категорически, а меч Духа только в себя и можно. Об этом и говорил Спаситель, описывая искушение в пустыне.

Не надо видеть духовную жизнь как войну. Вот сатана - он прилетел, потому что Иисус захотел есть. Логика понятна: голод не тётка, а практический атеизм. Без Бога как без еды, без еды как без Бога. Сатана слеп, он ориентируется по запаху человеческих чувств. Чувство голода для него как запах гниющего мяса для стервятника. Голодный - значит, схавает всё, что ему предложат - даже власть покажется хлебом, хотя власть это камень. Прилетел. Голодный есть, а готового всё сожрать - нет. Значит, и войны нет, потому что война начинается там, где человек так боится голода и смерти, что готов идти в бой.

Иисус не воюёт. Где война, там нет победы. Победа там, где нет войны, и где Иисус, там войны нет. Все остальные победы - не мир, а перемирия до следующей стычки.

Победа Иисуса в том, что это победа обычного человека. Голод - яркий признак. Бывают необычные люди, которые никогда не спят (спят, то есть, крохотными порциями). Бывают необычные люди, которые могут долго не есть. Голод Иисуса - залог нашей сытости. Необычные евреи спасали евреев, обычный еврей спас человечество. Раз Он голодал, но не стал жертвой искушения, значит, всякий может. Ну, конечно, при условии там... что там? сапоги веры, меч надежды, броня праведности? или меч веры, а сапоги праведности? Ну какая разница! Это не условия - это условности. Фигуры речи. А безусловна - фигура Иисуса. Как человек он абсолютно обычен. Иисусу трудно подражать не потому, что Он необычен, а потому что обычаи бывают разные. Обычный человек телом обычно нормален - когда не ест, чувствует голод, когда сыт, не чувствует голода. Но духом обычный человек поразительно необычен: ненасытим, и чем больше у него есть, тем больше хочется, и войны обычно начинают люди, у которых уж точно есть еды и питья на миллион лет вперёд. Просто обычаи разные. Бывают обычаи военные, обычаи гордыни, жадности, похоти... далее по списку. А Иисус - обычный человек и телом, и духом, и Его обычай - это обычай мира, милости, молитвы. Спасение и есть в том, чтобы стать обычным человеком и телом, и духом, и отвечать на всё происходящее по обычаю воскресения.

*

Замечательно звучит на языке аука число сорок: полная рука, полная нога, полная рука, полная нога. Замечательно именно применительно к Евангелию, ведь оно говорит о том, что Иисус был "водим Духом в пустыне". Не сидел на месте, как Крамской нарисовал, добиваясь полной сосредоточенности, утраты ощущения собственного тела, а бродил, ощущая и руки, и ноги... И "взалкал" Он - да не взалкал вовсе, а есть захотел. Жратеньки. Ам-ам... Причём евангелист подчёркивает, что Иисус захотел есть, когда Он уже вполне мог поесть. Синодальное "напоследок" можно понять и так, что в самом конце, но всё-таки внутри этих сорока дней, на сороковой день. Это с нами, грешными, сатана разбирается внутри запретов - а с Иисусом он пришёл с самым страшным искушением: можно - давай! Всё можно! Кстати, не стоит думать, будто чего-то всё-таки вечно будет нельзя. Да можно и камни в хлеба превращать, и летать, и пр... Другое дело, что в вечности-то голода не будет, зла не будет, властвовать над другим не будет... Не будет всего того, что "не есть", что "есть ничто", дырка от бублика. Так что сатана торопится урвать своё, пока поезд не ушёл - уже всё можно и ещё есть не только всё, но и ничто.