|
ЖИЗНЬ ПО ЕВАНГЕЛИЮ
Cвобода Христова. - Любовь к ближнему: окно, зеркало, зазеркалье. - Умереть для мира. - Любовь как возлежание на гвоздях. - Благословение. - Прощение. - Миротворчество.
См. также: любовь к ближнему и к себе; "золотое правило"; любовь к врагу; весёлый пост. - Семья. - Наркотики. Несение креста.
Поведение верующего полезно разделить на аскетику, этику и собственно христианство, то, что называется "жизнь по Евангелию". Аскетика есть своеобразная прививка от зла - от того безличного, нечеловеческого зла, которого происхождение нас не касается, зато очень касается всё остальное. Аскетика есть ответ на вопрос об оправдание Бога, на вопрос о смысле зла и страдания в мире, - ответ не словом, а телом. Аскет вовсе не обязательно верует в Бога. Знание о зле, уверенность в существовании зла противоположно не вере в Бога, а наивности - либо аскезе. Аскеза есть жизнь, организованная так, словно единственное зло мира - внутри меня. Аскеза есть царственное удовольствие быть собой, освободившись от всего чуждого человеческой природе - пусть и ценой вполне нечеловеческой игры.
Аскеза не имеет отношения к нравственности, этике. Со стороны она может казаться (а может и быть) эгоизмом и аутизмом. Поза лотоса так же бесполезна для выживания окружающих как поза инквизитора или поза палача. Нравственный человек противостоит злу в общении, а не в себе. Этика есть жизнь по заповедям. Это - миротворческое служение человека.
Собственно же христианство есть и не аскеза, и не жизнь по заповедям, а "жизнь по Евангелию". Правда, поскольку Иисус говорил и об аскезе, и о нравственности, экстравагантность христианства обычно затушёвывана. Ещё более она затушёвана тем, что христиане редко практикуют христианство. На зло они отвечают либо аскезой, либо высоконравственным поведением, а Христос тем временем отдыхает. "Жизнь по Евангелию" это "несение креста", это ответ на ненависть - подставлением щеки, это любовь к врагу, это смерть за холопа, это отлучение себя от Христа, лишь бы другой был со Христом.
*
Христос сравнивал себя с женихом для того, чтобы сравнить христианина с невестой. Быть невестой означает не быть, потому что нужно быть одновременно и с любимым, и с любящими, и с женихом, и с родителями. Невеста должна одновременно заверять жениха, что готова уехать с ним на край света, а родителей - что она никогда их не оставит, и что свадьба вообще так, пустяк, всё будет по-прежнему, не беспокойтесь никто. Есть Бог, и нужно быть готовым оставить не только жену, мать, и отца, но и лежание на диване, холостяцкие привычки и т.п. Есть и жена, мать, отец, они желают нам не совсем того, что желает жених, и нужно быть готовым быть вечным амортизатором между ними и Богом. Пока христиане - плохая невеста, которая и Женихом пытается помыкать, словно он у неё под каблуком, и не упускает случая родителям высказать, как они ей надоели и с каким удовольствием она от них уйдет, а после их смерти заберёт всё наследство.
СВОБОДА ХРИСТОВА
Люди привыкли делить свободу на "свободу от" и "свободу для". Однако, и та, и другая - это свобода внутри какой-то системы отсчёта, и точка отсчёта всегда внеположна человеку. Это так же нормально, как находиться внутри системы, где есть верх и низ, где человек либо мужчина, либо женщина, богач или бедняк. Есть, однако, и ненормальная свобода - свобода, когда упраздняется сама система координат, когда исчезают критерии норм. Такова свобода, которую предлагает Евангелие - настоящее Евангелие, а не книжка с золотым обрезом или в золотом переплёте, которую предлагают в качестве кодекса Правил Духовного Движения. Христа делают точкой отсчёта из лучших побуждений, но результат - исчезновение Христа. "Лучшие побуждения" означают, что человек хочет плохую систему координат заменить хорошей. Под этим - страх, что если остаться вовсе без нормы, то это - пустота. Никто не будет ничего делать, каждый рухнет на диван, и ещё хорошо, если на свой. Христос открывает иного человека - человека, который создан не для норм, а для свободы от норм, заповедей, понуканий, наставлений. Именно эта свобода делает человека по-настоящему живым и движущимся, свобода же в рамках норм, пусть даже очень хороших, есть инвалидная коляска, передвигаясь в которой здоровый человек постепенно становится немощным паралитиком.
Христианская мораль не говорит, как жить. Все её предписания – негативные, они говорят о том, как нельзя жить. Не «что делать», а «что не делать». Так это нормально: свобода есть прежде всего свобода от греха. Когда большевики (и их продолжатели) демагогически спрашивали диссидентов, что они конкретно предалают, это была демагогия и бесовщина, потому что ничего не следовало предлагать. С вопроса «что делать» начинался путь к большевизму. «Чего не делать», - вот что важно. Не делать того, на что склоняет власть, привычка решать вопросы через насилие над другими и т.п. Когда власть заставляет всех ходить на фальсифицированные выборы, не обязательно бороться за справедливые выборы. А вот не ходить – желательно. Это и просто, и не требует затраты сил, кстати. Нигде так не проявляется болезнь под названием «холопство» как в рассуждениях о том, что абсентеизм на руку диктаторам. Они якобы получают возможность солгать, сфальсифицировать и т.п. Да они и так её имеют! Когда сатана предлагает зайти в публичный дом, надо просто не идти, а не рассуждать о том, что может устроить сатана, если мы в публичный дом не пойдём. Возможные действия зла и лжи – не наша проблема.
Положительная этика есть не набор предписаний, а возможность коммуникаций, набор положительных условий для диалога, но не содержание самого этого диалога. Это "как", а не "что", и поэтому можно описать методы положительной этики, но нельзя описать её содержания. Иначе говоря (прощу прощения за занудство, но вопрос очень интересный и я действительно пытаюсь его осмыслить): если бы человек мог знать, что он должен делать, человеку не нужен был Бог и молитва Богу. То есть, знание в определённом смысле действительно влечёт за собой смерть (ибо, когда человеку не нужен Бог как собеседник, это и есть состояние смерти).
Например, люди, живущие в деспотической стране, лишены возможности заниматься политикой. Деспотизм за этим следит пристально. Он постоянно ставит вопрос: "А что вы можете сделать против меня?" и показывает ответ: "Ничего!" Кощей, однако, вовсе не бессмертен. Он умирает не потому, что против него что-то предпринимают. Деспотизм умирает, когда отказываются делать то, что он приказывает или что ему нравится. Отказываются ворчать на власть, отказываются быть материалистами, озабоченными лишь материальным выживанием, отказываются быть циниками, отказываются уходить в разврат и пьянство, хамить коллегам и прохожим, отвечать на зло насилием и делать прочие мелкие и крупные дела, составляющие плоть и кровь рабства.
ЛЮБОВЬ К БЛИЖНЕМУ: ОКНО, ЗЕРКАЛО, ЗАЗЕРКАЛЬЕ
«Не будь самоугодлив и не будешь братоненавистником. Не будь себялюбив и будешь боголюбив», - пишет Максим Исповедник (1, 138). У мира сего есть особая логика, которой эти слова совершенно непонятны. Почему, в самом деле, любовь к себе обязательно ущемляет любовь к Богу? Разве не сказано в Евангелии, что надо любить ближнего, как самого себя? Так зачем противопоставлять самоугождение и угождение ближнему?
Логика отношений с ближним определяется нашим видением ближнего. Самый худший вариант - когда мы глядим на людей как сквозь окно. Я стою перед окном и почесываю бороду - а за окном падают осенние листья и падают совершенно не потому, что я почесал бороду. Согрешить для абсолютного эгоиста (психиатры называют таких людей эготистами)- все равно что почесаться. Я грешу не из вредности, не потому что я поставил себе цель вредить окружающим. Я грешу именно потому, что свое существование полагаю вполне автономным, огороженным. По этой логике любовь к себе не связана с ненавистью к другому абсолютно. И это вполне надежная логическая цепь, - ведь невозможно доказать, что речь действительно идет о вещах, имеющих внутреннюю существенную связь между собой.
Эготизм есть в каждом человеке, но обычно мы все-таки глядим на мир как на зеркало. Если я стою перед зеркалом и чешу бороду, а в зеркале стоит мое отражение и тоже чешет бороду - значит, я причина того, что происходит в зеркале. Правда, отражение выворочено, зеркально. Как в зеркале правая рука становится левой, так наша любовь к себе есть ненависть к Богу и ближнему в зеркале правды. «Нельзя что-либо отчистить и при этом ничего не запачкать» - отчищая себя, мы пачкаем ближнего. Любовь тогда - некое математически неизменное количество, и если мы отщипнем от этого количества себе, то другим достанется меньше. Об этом и напоминает Максим Исповедник. Быть христианином значит бороться с любовью к себе, чтобы возрастала любовь к ближнему и Богу. Я погублю свою душу - а в зеркале отразится спасение ее. Я буду распят - а в зеркале отразится Воскресение.
Высшая же заповедь, объединяющая любовь к Богу, ближнему и себе в одну стройную линию, без всяких вывороток и парадоксов дана навечно, дана Царством Небесным. Это Царство - не зеркало, а Зазеркалье. Заповедь о любви к ближнему как к себе означает, что человек может войти в ближнего как в зазеркалье, где нет разницы правого и левого, по одному из вне-евангельских, но достаточно достоверных изречений Христа. Обычно любовь к ближнему рождает в нас ипохондрию - в Царстве она рождает любовь к себе. Заповедь ведь устанавливает равновесие между любовью к себе и ближнему, но не говорит, что от чего - и мы мучаемся, ибо полагаем, что должны любить сперва себя, а потом ближнего. А себя - не любим. Мы полюбим себя лишь за то, что любим ближних и Бога - ибо тогда мы будем любить в себе образ Божий, отражающий Божию любовь подобно чистому и ясному зеркалу.
Вместо обычного «аминь» христианину служит последней точкой напоминание о том, что мы призваны любить врагов. В данном случае - что бы ни говорила главная евангельская заповедь, что бы ни говорил св. Максим Исповедник, важно и то, о чем они не говорят: они не говорят, что нас в ответ будут любить люди. Возмездность, «оборачиваемость» интересует бизнесменов, но не любящих.
«Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ио 4,20). Простое это рассуждение таит в себе, однако, умолчанное допущение: того, кого мы видим, мы не можем не любить. Или, иначе: видение помогает любви. Но разве это так? Мы потому и не любим ближнего, что его слишком хорошо видим, видим его дела, видим его будущее развитие, видим насквозь его лживое и коварное сердце.
На самом деле, христианство начинается с признания того простого факта, что ближний для нас - человек-невидимка. Ничего мы не видим и, соответственно, ничего не понимаем, ничего не можем осудить при всем своем огромном желании. То, что мы видим - лишь поверхность воды, даже лишь случайный взгляд на эту поверхность. Мы не видим не потому, что ближний бестелесен - мы не видим, потому что мы ослеплены: яростью, завистью, гордостью и всеми пороками. Вся наша жизнь будет постепенным умением видеть человека так, как мы видим Бога. Богопознание наше будет возрастать, если будет возрастать наше человекопознание.
На фоне религии вера кажется чудом. Почти невероятно, чтобы в мире формального, национального, бесчеловечного и античеловечного существовала ещё и личная вера. Человечество становится собой благодаря способности подражать, учиться через подражание. Таково материальное измерение того, что в Библии описано как вдыхание Духа в глину. Религия тоже есть способность подражать. Вера же есть способность перестать подражать и оказаться одному перед вопросом о жизни, смысле, Творце. Отец веры - Авраам, он противостоит религии своих отцов, своего народа. Он противостоит, а его собственные потомки уже не противостоят, они превращают веру Авраама в авраамическую религию. Золото веры превращается в свинец религии. В каждом поколении разыгрывается эта алхимическая драма: Бог из свинца творит золото, человек из этого золота опять творит свинец. Бог не возражает, Он откликается и на свинцовые молитвы, произносимые без веры, а только потому, что "так надо", потому что "я от семени Авраама". Свобода встречи с Богом тонет в болоте рабства - порабощённости этническому, кровяному, которое объявляется мистическим и религиозным. Бог снисходит и в это болото.
Вера и есть чудо, вера есть золото, вера есть свобода, но вера есть всего лишь средство. Чудо ради чуда есть такое же сумасшествие как накопление золота ради золота, защита свободы от любви. Цель веры - любовь. Казалось бы, сказано ещё апостолом Павлом, что в вечности вера исчезнет, а любовь останется. Однако, и сегодня любовь вызывает у веры такую же нервозность, какую вера вызывает у религии.
Религия не доверяет вере, ибо вера кажется анархической, непредсказуемой, ненадёжной и, в общем-то, слабенькой в сравнении с организацией, обрядом, традицией. Вера не доверяет любви, ибо любовь кажется анархической, непредсказуемой, нанадёжной и слабенькой.
Религия не видит веру, какой она есть. Вера - подлинный источник подлинной дисциплины. Вера, действительно, не гарантирует стабильности, она даже гарантирует изменение. Зато вера творит будущее, а религия без веры творит мертвечину. Вера сильнее и надёжнее любой организации, и когда вера умирает, умирает организация, на ней стоявшая, хотя последний выдох может длиться долго. Религия должна умолять веру существовать, не уходить, творить.
Вера не видит любовь, какой она есть. Слабым утешением может служить то, что неверие в любых формах, от атеизма до безрелигиозности, само по себе не помогает любви. В мире вообще ничто не помогает любви. Но не поэтому в мире так много действительно слабых, действительно анархических и ненадёжных подделок под любовь. Под любовь подделываются, потому что ищут причины для любви. Любовь же, как и вера, беспричинна по определению. Единственной причиной любви и веры является существование того, кого любишь, и того, в кого веруешь. Появление причины превращает веру в религию, а любовь - в манипуляцию.
Вера должна защищать верховенство любви как слуга защищает господина. Не надо бояться того, что призывы к единству в любви приведут к отречению от веры и религии, к подмене веры добрыми делами, тёплыми чувствами, заменяет Евхаристию чаепитием. Кто хочет отречься, отречётся в любом случае. Кто хочет чаю, а не благодарить Бога, тот и будет чай пить. Более того: именно в религии, лишённой веры, именно в вере, поставившейся себя выше любви, цветёт фальшивая любовь, мелкая любовь. Цветёт не как цветок, а как грибок, плесенью на стенах.
Ни религия, ни вера не могут превратить добрые дела в любовь. Вера без добрых дел мертва, добрые дела без веры живы, но даже добрые дела мертвы без любви.
Любовь выше веры и неверия, религии и атеизма, потому что любовь есть содержание, а всё остальное есть форма. Любовь есть содержание не человека, а содержание того, что существует между людьми. Эгоизм и гордыня побуждают думать, что содержание человека в самом человеке, но как нет смысла в слове, если это слово нельзя к кому-либо обратить, так нет смысла в человеке, если он не любит другого. Бог - Слово, потому что Бог есть Любовь. Любовь не есть бог именно потому, что Бог есть любовь. Любовь, когда она рождается и живёт, есть боговоплощение, первичное по отношению ко всякой вере.
Любовь легко сфальсифицировать и превратить в мелкую разменную монету, как легко сфальсифицировать Бога, превратив Его в идола. Однако, лёгкость фальсификации не должна побуждать искать иную валюту. Иной нет и не может быть. В сравнении с любовью любые чувства, религии, институции есть всего лишь банкноты, расписки, обещающие получение чего-то, что не является распиской. Впрочем, нынешние банкноты даже и не обещают получения золота. Религии же, к сожалению, по прежнему имеют наглость отождествлять роспись казначея с содержимым казначейства.
Религия должна служить вере, вера должны служить любви. Где любовь, там и Бог. Требовать от любящего веры можно, но лучше вымаливать. Любовь с верой такое же чудо, как религия с верой. Чуду надо радоваться, но чудо нельзя планировать.
Любовь есть вершина всего. Вера есть вопрос о том, могут ли триллионы людей уместиться на кончике иглы и не возненавидеть друг друга. Земной опыт учит, что вершины хорошо покорять, но на вершинах плохо жить. Двое альпинистов, прижавшись друг ко другу, могут постоять полчасика на каком-нибудь пике, но они поднялись, чтобы спуститься, и они спустятся, потому что любит и потому что любимы. Кто живёт без любви, подымается не для того, чтобы спуститься, а чтобы броситься вниз или чтобы замёрзнуть, задохнуться, заснуть. Бог есть вершина, на которой только и можно жить, пик, на котором могут и должны существовать миллиарды людей, и тесно нам не будет, потому что Бог бесконечен и эта бесконечность встанет между людьми, соединяя их и открывая им бесконечное возрастание в любви.
УМЕРЕТЬ ДЛЯ МИРА
Одним из расхожих сюжетов искусства является рассказ о душе умершего, которая не может удалиться в небытие и продолжает пребывать в мире. Душе этой нужно что-то сказать людям, о чем-то предупредить, что-то доделать, но сил и способов общения нет, ее понимают неверно или вовсе не замечают. Ужасное ощущение: быть и при этом быть незаметным, не воздействующим на мир. Возможность проходить сквозь стену ничего не стоит, если между мной и другим человеком - невидимая стена.
Рассказы о подобных привидениях потому так интересны людям, что после грехопадения каждый человек немножко привидение. Никто не умеет выразить себя точно и полно, никто не способен найти слово, которое будет внятно слышно всему человечеству. Отчуждение царит в мире, отчуждение между людьми и между людьми и Богом, Который тоже присутствует ведь в мире, стучится в души, повелевает и умоляет, но не слышим.
Это отчуждение можно принять: это и есть “смерть для мира”. Спокойно примириться с тем, что наши наследники вовсе не по нашему следу будут ступать, что наши идеи поймут не так, как мы понимаем, что самое главное не будет сделано или, что еще хуже, будет сделано иначе. И все же не удариться в цинизм и отчаяние, потому что для мира умер и Сын Божий, и сегодня в мире Бог присутствует как призрак - все заповеди произнесены, все грозные звуки изданы, но они ничуть не более довлеют человечеству, нежели звяканье цепей у привидения.
Оказывается, однако, что смерть для мира более действенна, нежели любой бунт, крик, насилие. Подлинно призрачны империи, золото, марши, а неслышное и невидимое веяние веры остается во век.
СМЕРТЬ ВО ХРИСТЕ
Врачи изучили, как совершается умирание человека. Поставленный перед неизбежностью скорой смерти - например, от рака - человек сперва обязательно пытается отвергнуть эту неизбежность, отвергнуть смерть как свою личную участь. «Почему я?!» - в этом возгласе собрана вся суть этого этапа «кризиса смерти». Когда же человек кое-как понимает, что действительно пришла его смерть, он начинает торговаться: просить исцеления, выздоровления, отсрочки - а взамен обещает быть хорошим, покорным, исполнять все заповеди, любить ближнего... Но в конце концов наступает молчание, спокойствие, и человек просто теряет интерес к жизни и сосредотачивается где-то в такой глубине себя самого, где никогда и никто не бывал, даже он сам...
Умереть во Христе - значит, пройти через эти же этапы. «Почему я», - спрашивает себя уже и крещеный, и давно числящийся во христианскому ведомству человек, когда оказывается перед необходимостью простить долг, чтобы остаться христианином, простить обиду, бесплатно сделать какую-то работу, уйти в монастырь или пойти в кино с семьей, - в общем, кому что неприятно как нож острый. Человек начинает торговаться: пронеси, Господи, давай-ка чуть попозже займемся христианством как смертью и умиранием, как полной гибелью своей души, а я буду зато примерным христианином во всех прочих отношениях... Разумеется, это глупо, и тогда приступает искушение к самому сердцу: да стоит ли вообще быть христианином? да неужели действительно возможно воскресение? До тех пор, пока смерть не ощутится нами как реальность не будущая, а сегодняшняя, таких сомнений в гарантированности воскресения не будет.
Есть конец у всех этих этапов. Человек теряет интерес к жизни, человек сдается, человек ослабевает, - душевный человек, грешный человек. И вот тогда приходит к нему иная жизнь - именно иная, не та, которая ушла, замена совершенно не равноценна, так что риторика здесь не пустая, и начинается иное существование, когда уже не человек живет, но Христос в нем...
ЛЮБОВЬ КАК ВОЗЛЕЖАНИЕ НА ГВОЗДЯХ
Об индийских йогах большинство людей знают только, что они спят на гвоздях. Наверное, йоги не все время спят, а когда бодрствуют, занимаются вполне обыденными медитациями да левитациями. Но гвозди - это очень уж необычно и несовместимо с прозой жизни.
О христианстве люди - христиане и нехристиане - знают, прежде всего, что эта религия много говорит о любви. Разумеется, большую часть своего времени христиане не любят, а когда любят, то это получается вроде спанья на гвоздях. Просто своеобразие любви и ее несовместимость с повседневным бытом не так бросаются в глаза, как своеобразие гвоздей.
Характерно, что большинство христиан и даже многие не христиане слыхали слова, которым апостол Павел охарактеризовал любовь в 13 главе послания к коринфянам: «Любовь не завидует, не ищет своего, долготерпит...». Это замечательные слова, настоящий гимн любви. Но гимн - особая поэзия. Гимны кажутся величественными, пока мы их поем. А если мы допели и задумались над содержанием гимна - сколько в груди поднимется вопросов. Так и с гимном любви. Любовь «все покрывает» - не абсурд ли это? Ведь это означает, строго говоря, что невозможно любить, ибо невоможно жить в этом мире и все покрывать, все терпеть, все переносить, не искать своего?
Апостол Павел все это понимал. Он понимал, что любить невозможно, даже лучше нас. Поэтому он не просто воспевал любовь, он анализировал любовь. Он сравнивал ее с обычными человеческими занятиями - служениями пророков, учителей, благотворителей. Он сравнивает и из его анализа ясно, что сравнивается нечто разнокачественное: ибо если любовь есть нечто, сосуществующее с этими служениями, делающее эти служения осмысленными, то все-таки любовь есть лишь дополнительное нечто, катализатор. То есть, если пророк без любви - пустой горшок, это не означает, что пророчество плохо само по себе; пустой горшок - или кимвал - или медь звенящая, - вещи весьма полезные и нужные в хозяйстве. Просто речь о том, что вместе с любовью пророчество становится чем-то совершенно особым и, в определеннейшем смысле, неземным.
Что из свойств любви уникально, неприложимо к служению, допустим, пророчества? Пророчество не долготерпит - оно торопится. Пророчество ищет своего - ничего стыдного в этом нет. Пророчество далеко не все покрывает, не всему верит, не на все надеется, не все переносит. То же справедливо и по отношению ко всякому человеческому занятию, служению. Невозможно всему верить, все прощать - и быть родителем, педагогом, воином, надзирателем, кинорежиссером, директором какой угодно конторы или - игуменом, старцем, поломойкой, швейцаром.
Означает ли это, что нельзя жить, работать - и любить? Разумеется, нет. Это означает лишь, что надо понять разницу работы и любви, пророчества и любви, знания и любви - и учиться работать, пророчествовать, познавать с любовью. Трудно совмещать несовместимое - но зато как интересно.
БЛАГОСЛОВЕНИЕ
«Благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего», - вот уже много веков христиане каждый день обращаются с этими словами к Матери Божией. В ответ из уст священников ежедневно раздаются благословения именем Иисуса Христа, а одна из молитв так прямо и называет Бога: «Благословляющий благословляющих». В материальном мире - круговорот воды, в мире духовном - круговорот благословений. Однако люди, которые впервые встречаются с благословением не «вообще», а в церкви, обычно, мягко говоря, недоумевают: как-то это все у православных выходит именно материалистично. Когда человека благословляют вместе со всеми присутствующими на богослужении, он складывает руки - правую ладонь на левую - и наклоняется, словно сейчас в эти ладони ему положат нечто очень маленькое, но очень тяжелое. Если же вы один подходите к священнику за благословением, то надо еще и руку ему поцеловать - помилуйте! да кто он такой!!!
Вера в Бога начинается с веры в Слово. Не в слова о Боге, не в слова о Христе, не в слова о добре, а именно в Слово Божие как источник бытия мира. Все знают, что «Жигули» - это ухудшенный «Фиат», но не все знают, что «Fiat» - это Слово из Библии, это латинское «Да будет». Вера Библии, вера иудеев, мусульман и христиан, одинаково говорит о том, что мир сотворен этим Словом. Мы произносим слова - и сотрясается воздух, Бог произносит Слово - и появляются Свет, воздух, земля, наконец, сам человек. Вот что такое настоящее, Божие Благое Слово, благословение - это само наше существование и бытие. Наклоняясь и складывая ладони под Божье благословение, человек, словно Атлант, готовится принять на себя всю тяжесть Богом сотворенного мира.
Народ с несколько суеверным страхом относится к людям, владеющим словом, особенно словом закрепляемым, письменным: писатели кажутся колдунами, они соперничают с Богом, создавая целые миры. Но сколько среди этих «миров» просто лживых и гнусных фантазий, сколько среди них картонных неестественностей. Даже лучшие из миров изящной словесности - миры Толстого, Достоевского, Бальзака - как они, в сущности, недолговечны и вторичны! Единственное утешение для литератора: что серпом и молотом тоже ничего вечного не создашь. Но какой писатель не позавидует Творцу, Слово которого создало мир не просто интересный и увлекательный, но и подлинно живой - то есть, не зависящий от Слова Божия, могущий спорить со своим Автором.
Спор с Богом есть спор с Благим Словом, есть попытка что-то противопоставить Благословению. Обычно мы считаем, что благословению противоположно проклятье - и на этом успокаиваемся: ну кто из нас такой богоборец или мерзавец, чтобы проклинать Творца или ближних? Но сам русский язык подсказывает, что благо-словению должно быть противоположно зло-словение... Есть такое слово! «Злословие» - вот понятие, замечательно выражающее тот печальный факт, что для нас благословение - это разовое, мимолетное событие, а зло-словение - постоянный, почти непрерывный, захватывающий процесс. Сама история грехопадения, как она описана в Библии, есть рассказ о самом первом, самом увлекательном злословии: Ева с искусителем злословит о Боге. От запретного плода откусили уже так, мимоходом, по ходу дела. Ибо и злословие - дело: дело греха и уничтожения. Человек ругает мир Божий - то нам нехорошо и этот нехорош. Значит, неправ Бог, сказавший: «Это хорошо». Мы ведем себя как мышь в сыре, выгрызаем одну дыру за другой. А потом удивляемся: в какую дыру мы попали!
Как выбраться из этой дыры? Ответ почти всех религий сводится к куплету из песни Булата Окуджавы: с одной стороны, «давайте говорить друг другу комплименты» - с другой стороны, «не будем придавать значения злословью». То есть, давайте благословлять ближних (а кому Бог - друг, то и Бога), благословлять обильно, благословлять многократно. А злословить и проклинать не будем никого. Окуджава подводит и богословскую базу под свою проповедь: комплименты (а ведь комплимент - это благословение с глушителем) надо говорить, ибо они «любви счастливые моменты», а злословия надо остерегаться, ибо «грусть всегда соседствует с любовью».
«Грусть соседствует с любовью» - да ведь это перевод на мягкий песенный язык чеканных слов, которыми начинается рассказ Евангелия от Иоанна о Рождении Иисуса Христа: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Все хорошо знают рассказ о Рождестве по Евангелию от Матфея - с поклонением волхов, бегством в Египет, избиением младенцев. Хотя бы понаслышке знают все и рассказ Евангелия от Луки - это здесь описывается песнопение Ангелов, поклонение пастухов и - на восьмой день - обрезание Господа Иисуса, сделавшее Его иудеем, частью народа Авраама. Но когда Евангелист Иоанн говорит: «Слово стало плотию» - это тоже говорится о Рождении Сына Божия. То же самое Слово, которое «было в начале у Бога» и «все чрез Него начало быть» - становится комочком человеческой плоти. Какая же это противоположность человеческой жизни, в которой самые существенные, весомые вещи - любовь, добро, мир - превращаются в пустые, бесполезные и лживые слова. Здесь пролегает граница между всеми религиями и христианством. Христианство оказывается неверием в то, что человеческих благословений достаточно для спасения - и верою в то, что спасение осуществилось, потому что Бог благословил людей не просто звуком или символом, но Собою.
Две тысячи лет назад Бог благословил людей - и Благое Слово стало не звуком, а Человеком. Окуджава назвал благословение - комплиментом? Что ж, Христа можно назвать комплиментом человечеству. Чудо спасения заключается не только в том, что Слово Божие вочеловечилось, но в том, что Богочеловек - это, оказывается, красиво. Казалось бы, соединение Бога с человеком, Творца с творением, должно быть намного более уродливым и противоестественным, чем мифологические сростки лошади и человека, человека и птицы. Но нет! Встречая Иисуса в жизни своей, человек видит прежде всего, что соединение двух природ, божественной и человеческой - не наносит ущерба ни одной природе, что Богочеловек сверхъестественно красив. Так открывается, что спасение не только возможно, но и интересно и упоительно. Все призывы к покаянию - ради этого, ради того, чтобы всякое злословие, все проклятия и грехи остались за кормой, чтобы мы сказали Христу благое слово: «Ты - хорош, Ты - Слово Божие Благое, и мир, сотворенный Тобою, благ, как бы мы ни гадили в нем». Мы встречаем Иисуса, как встречали Его при входе в Иерусалим и так же говорим Ему: «Благословен Грядущий во имя Господне!».
В древности во время богослужения христиане говорили друг другу: «Христос посреди нас». Теперь то же самое говорит священник, обращаясь людям со словами: «Мир всем!» и получая ответ: «И со духом твоим». Христос и мир - одно. Вот разгадка ангельской песни Рождества. Конечно же, в ту ночь, когда родился Иисус, никто не подписывал договоров о разоружении, никто не заключал перемирия, никто не прекращал рвать глотку ближнему. Но в эту ночь пришел на землю Мир живой: совершилось не отсутствие войны и зла, но присутствие Любви и Блага. Христос - Слово Божие и слово человеческое, место встречи Благословляющего и благословляющих. Но не просто «место», не мифологический «символ», не «знак». Господь Иисус материален как любой человек, поскольку родился и умер как всякий человек, и Он же - материальнее каждого из нас, потому что не только умер, но и воскрес всем Существом Своим, и духом, и душою, и телом.
Здесь открывается ответ и на последнее недоумение: с чего вдруг христиане целуют руку священника, который благословляет их именем Христа. Священник может быть плохим или хорошим, умным или глупым, стукачом или диссидентом - но рука его прикасалась к хлебу и вину, над которыми прозвучало Слово Христа: «Сие есть Тело Мое и Кровь Моя». Слово Божие, способное сотворить из небытия целую вселенную, оказывается, как и две тысячи лет назад, рожденным в этом мире - плотью и кровью. Слово не перестало быть Плотью, Слово не перестало страдать, Слово Кровью льется за наше спасение, не гневаясь на нас и одаряя добром каждого приходящего к Христу. И сегодня, как две тысячи лет назад, присутствует в мире Благое Слово Христа - божественное и человеческое, творящее и распинаемое. В таинстве Церкви Христос по-прежнему перед нами: беззащитный, немой и слабый, как новорожденный ребенок - и благословляющий со всей выразительностью, мощью и величием Бога. Как ответим мы Ему? Ударим, как ребенка, позлословим о Нем как о Боге - или благословим и прильнем к Нему - Источнику Благословений и самому Благому Слову?
|
