Яков Кротов

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕРУЮЩИХ

Филип Янси образ "перегородок между Церквами" дополнил предложением глядеть на Церковь с высоты Бога. Как Земля с Марса кажется абсолютно гладкой, так различия между конфессиями значительны лишь для мелко ползающих. Образ красив, а всё-таки Бог, пожалуй, считает конфессиональные различия второстепенными не потому, что глядит на Церковь издалека, а потому что глядит из центра человеческой личности. Различия между католиками и православными ничтожны в сравнении с различием между дядей Ваней и дядей Петей, между двумя соседами по школьной парте, между мной сегодняшним и мной вчерашним. В этом ложь псевдо-терпимости: мол, все люди одинаковы, поэтому церковные различия вздор. Церковные различия - вздор, потому что все люди невероятно разные.

“ВО ВСЕМ — ЛЮБОВЬ”

С конца XIX века в русский язык вошло изречение: “В главном единство, в спорном свобода, во всем — любовь”. Эти слова часто цитировал Владимир Соловьев, любил их крупнейший церковный историк Василий Болотов, а в наши дни редкий литератор, защищающий веротерпимость и настоящее, а не административное единство Церкви, не процитирует их хоть раз. Со времён Соловьева и Болотова автором этих слов указывают блаженного Августина.

Правда, два обстоятельства настораживают: не только Соловьев, человек не академического склада, но и Болотов не дал ссылки на конкретное сочинение Августина, где бы встречались эти слова. Главное же, сам Августин — не совсем тот человек, который мог бы их написать. Как и большинство своих современников — христиан и нехристиан — Августин не делил истину на главное и второстепенное, и с одинаковым пылом сражался и за догматы веры, и за богословские мелочи.

Соловьёв и Болотов слукавили. Эти слова написаны были не великим Августином, авторитетным для многих христиан. Прошло более тысячи лет после смерти Августина, пока эти слова не вышли из-под пера скромного протестантского богослова Руперта Мельдения (См.: Schaff Philip. History of the Christian Church. Vol. VII. Ch. 108, note). Скорее всего, и великий мыслитель, и великий историк знали, что цитируют не Августина, а Мельдения. "Руперт Мельдений" - псевдоним, составленный из букв настоящего имени: "Петер Мейдерлин". Мейдерлин родился в селе Оберакер под Гейдельбергом на границе Богемии и Силезии в 1582 г., умер в Аугсбурге в 1651. Знаменитые слова этот лютеранский богослов написал в сочинении, которое, действительно, было посвящено “Исповеди” Августина: “Если мы будем соблюдать в главном единство..., то преуспеем”. Труд Мельдения вышел во Роттенбурге в 1626 году, а уже в следующем году в том же городе появился труд лютеранина, профессора местного университета, Грегора Франка “Богословские рассуждения о степени обязательности христианских догматов”, в котором “золотые слова” Мельдения были повторены в более энергичной форме: “Да блюдем в главном единство...”. Впрочем, когда через полвека, в 1679 г., пуританский проповедник Ричард Бакстер в Лондоне цитировал эти слова в книге “Истинный и единственный путь примирения всех христианских церквей”, он воспроизвел именно формулу Мельдения.

В семнадцатом веке эти слова стали итогом усилий множества протестантских богословов остановить распад движения, восходящего к Лютеру, на множество кружков и течений, враждующих друг с другом — причем враждующих с оружием в руках. За этими словами — горчайший опыт полутора веков религиозных войн. Такого в истории Европы не было ни до, ни после XVI-XVII вв. Совершенно не случайно эти слова вновь всплыли в середине XIX века, когда трактат Мельдения был переиздан в 1850 г в Лейпциге: ведь и тогда военно-политические конфликты оправдывались религиозными спорами, хотя, в отличие от XVII века, все уже понимали, что это лишь предлог. И уж вовсе не случайно в конце XX века их вспомнили в России: свержение атеистического тоталитаризма освободило дорогу тоталитаризму с христианскими лозунгами. Православные, противостоящие тоталитаризму своих же собратьев по Церкви, чувствуют себя в меньшинстве и с радостью прибегают к таким замечательным словам признанного святоотеческого авторитета.

Проблема не в том, что замечательные слова принадлежат не признанному авторитету, а человеку, который в силу своего лютеранства скорее анти-авторитетен для многих христиан в нынешней России. Проблема в том, что изящная, математически точная по форме фраза больше ставит проблем, чем решает. Действительно, что, собственно, считать “необходимым”, “главным”? Надо заметить, что в первоначальном виде фраза звучит так: “In necessariis unitatem, in non-necessariis libertatem, in utrisque charitatem”. Тут догматы веры делятся на “необходимые” и “не необходимые”. Чаще эти слова цитируют иначе: “In necessariis unitas, in dubiis libertas, in omnibus caritas”. Тут уже “не необходимое” названо “спорным”, “сомнительным”. В сущности, совершенно о том же говорят те православные, кто противопоставляет догматы — теологуменам, то есть то, что признано за безусловную истину всей Церковью, — частному мнению отдельных богословов.

Все такие противопоставления делаются из добрых чувств. Например, учение о Непорочном Зачатии или о Святом Духе объявляется “теологуменом”, частным мнением западных богословов. Мельдений так отличал “необходимое” от “спорного”: “необходимо” то, что необходимо для спасения, выводится из ясных свидетельств Библии, принято всей Церковью на соборе или включено в Символ веры, считается необходимым всеми богословами. Всё остальное может быть предметом спора. Франк поделил все догматы на три части: необходимые для спасения и ясно провозглашенные Библией; выведенные из ясных свидетельств Библии и принятые всеми христианами; оспариваемые догматы различных конфессий.

Всё это, когда пронумеровано и изложено на латыни, производит большое впечатление, а слово “теологумен” свободно непривычного человека просто уложить наповал. Но опытный человек превосходнейшим образом выдерживает всю эту бомбардировку терминами и ответствует: ваши определения, господа терпимцы, это совершеннейшее “масло масляное” и приведение в доказательство того, что хотят доказать. То, о чём не спорят, называется бесспорными истинами, а то, о чём спорят — спорными. Но ведь нет такой истины — начиная с бытия Божия — о которой бы не спорили. Нет такого бреда, который бы не возводили к Библии, путем более или менее сложных толкований ее текста. Нет такого догмата, который бы кто-то не оспаривал.

Викентий Леринский — современник блаженного Августина — определил “главное” в Церкви как то, с чем были согласны все, всегда и везде. Тоже очень красиво сказано, только опять незадача: святой Викентий Леринский не был, к примеру, согласен с блаженным Августином в одном чрезвычайно важном богословском споре. Но в святцы вошли оба, а спор возгорелся со страшной силой в XVI веке, да так и не остался нерешённым. Когда критерием истины делают людей, их согласие, то вступают в порочный круг: то, с чем согласны согласные с нами, объявляют принятым единогласно, а то, с чем кто-то несогласен — объявляют ересью, в которую веруют только еретики, стоящие вне Церкви. Словно сенокосилка идет по людям, одним взмахом разделяя тех, кто думает одинаково с нами и потому считается “всеми” — Церковью, православными, католиками, ортодоксами —  и тех, кто думает не по-нашему, а потому автоматически объявляется не принадлежащим к Церкви. Как если бы на референдуме о судьбе СССР всех, кто проголосовал против Союза, автоматически объявили бы лишенными гражданства.

Разделение Истины на “главное” и “спорное”, на “догмат” и “теологумен” — несостоятельно не только логически, но и религиозно. Так разделяя Истину, пытаясь вычленить из нее куски, которые подлежат обсуждению и голосованию, мы принимаем логику неверующих, думающих, что Истина выдумана людьми, что Церковь создана так же, как создаются партии. Истина — цельное, живое существо, и поступиться частью Истины означает отдать на распятие Христа. Это надо признать, не надо бояться такой постановки вопроса, а часто ее боятся, ибо именно так рассуждают фанатики, от злобных до благоуветливых. Раз “всё главное”, все так или иначе связано с Христом, то уж конечно надо креститься двумя перстами (или “молиться на латыни”, или “разбивать статуи святых”, или “служить по старому стилю”). Бесполезно этому фанатизму противопоставлять анти-фанатизм, который все провозглашает второстепенным, а Истину превращает в “центр круга”, к которому ведут “все радиусы”, все религии, забывая про то, что, кроме радиусов, есть еще и хорды, которые отнюдь к центру круга не ведут. Именно к такому всеядному анти-фанатизму и пришли в конце концов некоторые протестанты, склонные к миролюбию, согласные с тем, чтобы епископ открыто провозглашал себя не верующим в Воскресение Христово. Лишь бы не было войны!

Фанатизму и всеядности противостоит одно: вера. Это не означает, что фанатик не может быть верующим, или что агностики вовсе лишены веры. Но вера, покрывая фанатизм или легковесность, утихомиривает их, как утихают морские волны, на которые выливают масло, и при этом вера не смешивается с тем, что обуздывает, как масло не смешивается с водой. Вера — лучший путь к терпимости, единственный способ защитить Истину. Терпимость, которая не видит Истину и все же защищает ее, достойна уважения, но все же трудно защищать то, чего не видишь. Вера, которая видит Истину и все же защищает и невидящих, и кривых, — это и есть тот радиус, который, однако, не столько ведет к Центру, сколько соединяет Его с людьми.

Написано и опубликовано, кажется, в "Свете Евангелия" в 1997.

*

*

"Люди связывают величие идеи единства со средствами его достижения, Бог - с результатами. ... Принудить всех шагать в ногу к единой цели - такова идея, сложившаяся в человеческих головах. Сделать деяния людей бесконечно разнообразными, но так, чтобы деяния эти многочисленными путями вели к осуществлению единого великого замысла, - такова Божественная идея. Человеческая идея единства почти всегда бесплодна, идея Бога чрезвычайно продуктивна. Люди стремятся засвидетельствовать своё величие, упрощая средства; у Бога же проста цель, а средства её достижения бесконечно многообразны" (Токвиль, 509).

*

*

Польский писатель Станислав Лем всю жизнь доказывал, что идеальное оружие должно быть не крупнее обычного, а разрозненнее. Самый большой танк можно уничтожить даже не атомной бомбой, а просто выводом из строя какой-то тонкой части его механизма, к примеру, компютера (на хорошем и большом танке без компьютера не обойдёшься). Идеальное оружие, которое изображал Лем в своих фантастических романах, это просто песок, в котором каждая песчинка сама по себе ничего не может, но, соединяясь в нужные момента с другими, образует соображающую и агрессивную силу, которая всюду просочится, от любой бомбы разбежится и соберётся вновь, и если потеряет сколько-то песчинок, горевать не будет, ибо все они одинаковые и мысль появляется благодаря их механическому сложению вместе.

Если считать целью религии завоевание мира, идеальной религией будет, по Лему, та, у которой организация будет наименьшей. Церковь с этой точки зрения организована хуже всех прочих, потому что она постоянно стремится к централизации, и даже всевозможные мелкие протестантские общины всё же считают необходимым существование в виде хотя общины. Идеальной для завоевания мира идеологией является агностицизм, в котором вообще нет ни общин, ни учителей, ни проповедников. И, если оставить в стороне лукавую статистику, именно агностицизм господствует в современном мире, часто маскируясь под христианство, ислам или иудаизм.

Церковь, однако, хотя её часто сравнивают с армией и даже есть икона “Церковь воинствующая”, армией не является. Да если бы она на самом деле была армией, её бы с армией не сравнивали; хлеб не сравнивают с хлебом, а бандита с бандитом. Христос основывает Церковь не для того, чтобы вера в Него или признание Его учения охватило весь мир. Для этого было бы вполне достаточно написать книгу или просто обронить слово. Да и без Церкви множество людей видит в учении Христа вершину духовности, и существование Церкви и церковников скорее мешает им, чем помогает. Претендующие на исполнение христианских заповедей люди своим поведением заставляют сомневаться в том, что эти заповеди исполнимы. Церковь создана для спасения людей, а не для завоевания, она воинствующая, но это воинствующе настроенный мирный человек, а не воинственный солдат. Церковь не случайно сравнивают с кораблём — она не может быть дисперсной, рассеянной, потому что песок — идеальное оружие, неплох песок и на пляже, но для плавания песок не подходит. Песок может истребить всё человечество (если это лемовский компьютеризированный песок), но не может перевезти одного-единственного человека через реку.

*

Многие люди очень внимательны к тому, как их называют: "православные", "католики", "греко-католики", "православные католики" и т.п. Такое внимание может объяснять двумя причинами: человек настолько всё хорошо знает, настолько точно выражает свой религиозный опыт, что ему важен малейший оттенок. Либо человек вовсе не имеет никакого религиозного опыта и пытается перескочить через эту пропасть, заклеить дыру - ярлычком. Он очень беспокоится о том, греко-католик он или римо-католик, а беспокоиться-то надо о том, что он пока ещё не христианин. Не в том смысле, что все христиане недостойны своего звания, а в более простом - он ещё просто буддист (кришнаит, марксист, алкоголик), который отрицает Христа, но хочет считаться христианином.

Так человек, у которого не хватает денег на коньяк, может коллекционировать этикетки от коньячных бутылок. Правда, такой коллекционер вряд ли будет утверждать, что он знаток вин, а вот среди ханжей очень многие считают себя более верующими, чем те, кто готов называться как угодно, лишь бы это не мешало ему общаться с Богом.

Многие из вполне искренне верующих людей утрачивают веру, потому что внимание их перемещается на ярлык. Критерий один: агрессивность или её отсутствие. Если верующий при малейшем возражении со стороны другого начинает говорить, что тот утратил веру, находится "в кризисе" - почти наверняка это проекция. У кого действительно потеря и кризис - вообще не видит смысла разговаривать или притворяться верующим.

Религиозное ханжество легко комбинируется с безрелигиозным. Буддист, который стесняется называться буддистом и называет себя православным, не будет нападать на буддизм (если он порядочный человек), но он может напасть на католичество - и сделать это с такой же энергией, как и православный, ненавидящий и буддизм, и католичество. Они могут даже вместе перемыть косточки Ватикану. Потом они всё-таки поссорятся, но это уже будет потом.

Почему Церковь - единая, если единства в ней нет?

Люди, которые были озабочены единством Церкви и что-то пытались в этой связи сделать: Василий фон Бурман (р. 1891);

Об отношении к "катакомбной" Церкви и вообще к тем, что считает Московскую Патриархию еретической группой - 1999 г.

Подробнее.

*

Перегородки, разделяющие верующих, не достают до неба - сказано кем-то в XVIII веке, то ли доктором Джонсоном, то ли митр. Платоном Левшиным. Эту фразу любят не только околоцерковные интеллектуалы, но и церковное начальство, которому такой взгляд - прекрасный повод ничего не делать для единства Церкви. На небе уже всё хорошо, йес, все очень файн.

Перегородки, разделяющие верующих, однако, не достают и до земли. Как перегородки на пляже или в старых-старых общественных уборных. Нет, обуты все в обувь разного фасона, но шаркают одинаково, встают на цыпочки, когда хотят что-нибудь разглядеть - одинаково, одинаково спотыкаются и одинаково ковыряют носком ноги в земле, когда невидимую руку хватает невидимый милиционер.

Миру между людьми значительно больше помогает возможность почувствовать, что все люди одинаково из праха, который виден, чем отсылка к невидимым высотам.

*

Единство Церкви: верёвка или зерно

Замечательное выражение: "Узы единства Церкви". Замечательное тем, что оно обнажает определённый взгляд на Церковь как на механическое собрание то ли колосьев, то ли досок, то ли вяленых рыбок. Нужны верёвки ("узы"), чтобы их объединить, и проклят всяк, кто не висит на этой верёвке, тем более - кто пытается её разорвать. Так смотрят на Церковь те, кто оказался внутри несвободной, канцелярской церковной группировки. Первые же христиане сравнивали единство Церкви с единством хлеба, который вбирает зёрна с разных концов поля.

Это МП нарушает единство Церкви - и своей войной с КП., и чисткой собственных рядов. Её зеркальным подобием являются старообрядцы, карловчане и прочие православные меньшинства, которые лишь себя считают Церковью, которые не имеют власти и потому кичатся тем, что они - меньшинство, но если обретут власть - будут точь в точь как МП. Да они и были ею - старообрядцы есть побег государственного православизма, каким оно было во второй четверти XVII века, "зарубежники" - побег государственного православизма, каким оно было в 1914 году. Единство Церкви - не в идеологах этих групп, а в тех православных, которые, под какою бы властию церковной ни находились, никого не осуждают, никого не считают извергнутыми из Церкви, предоставляют Богу судить, кто в Церкви, кто нет.

*

На что я не люблю "дешевый экуменизм" номенклатуры, но, пожалуй, "деревенский экуменизм" мне еще антипатичнее. Во-первых, он - от бессилия. В пограничном регионе иногда устанавливается равновесие. Но при первой же возможности эти самые мирные соседи постараются установить концессию своей конфессии. Это объясняет иррациональную, казалось бы, резню в Едвабне: жили веками католики с иудеями, и вдруг вырезали католики иудеев. Во-вторых, проблема не в переходе из одной конфессии в другую, а проблема в том, что Церковь одна и существование различных конфессий этому единству противоречит. Я отнюдь не предлагаю ограничить экуменизм питьем чая, я, напротив, предлагаю и чаю побольше пить, и конференций побольше проводить, и вне храма чаще встречаться, и внутри. И побольше говорить о различиях в вере - и для того, чтобы увидеть, что многие различия фиктивны или не имеют значения, и для того, чтобы понять свою веру получше, и чтобы преодолеть разделение со временем. Слепая вера, бездумная вера рано или поздно обернется серым волком и скушает кого-нибудь...

*

Основной недостаток до- или не- экуменического подхода к межконфессиональному общению заключается в целевой установке на "понимание", в наивной убежденности, что кого-то можно "убедить". А в веpе "понять" совпадает с "повеpить". "Понять", что означает выpажение "Сын Божий" означает и повеpить в Сына Божия. Тут момент понимания совпадает с моментом озаpения, увеpования. Разумеется, это спpаведливо от какой-то точки; до какого-то пpедела все же можно объяснять pазличия, не оpиентиpуясь на понимание.

*

ЭКУМЕНИЗМ

Иные по незнанию путают это слово с «коммунизмом», иные намеренно обвиняют всех, причастных к этому движению, в сотрудничестве с ЧКГБ - но вот развеялись большевистские призраки, а по-прежнему владеет сердцами он -

ЭКУМЕНИЗМ

Впервые это слово употребили в 1937 году американские богословы из семинарии в Принстоне. Для них это было удачное название особой науки о Церкви, вроде модной тогда социологии - науки об обществе. Но экуменизм, хотя сохранил научное окончание «изм», наукой не стал. Ему повезло стать неизмеримо большим: частью самой церковной жизни.

У римлян, в современных романских языках, вселенную называют «универсум» - от холодного арифметического «унум» - «один». А русское слово «вселенная» абсолютно равноценно греческому «экумена» - ведь и у греков название вселенной происходит от слова «селиться». «Экумена» - это не просто мир, но мир, в котором обитает человек. Если бы в космосе не были вселены люди, он не был бы вселенной. Вселенная - большое село. Поселения, конечно, бывают разные, но одно их объединяет: человек селится там, где мир. Где война - там кончается вселенная и начинается линия фронта, там вместо поселков, сел, селений существуют блиндажи, фортеции, крепости. Поэтому уже в древности «вселенной» называли Средиземноморье, точнее - Римскую империю. Внутри ее границ был мир, была вселенная - на границе была непрестанная война с варварами, а следовательно, вселенная кончалась.

«Экуменической», «вселенской» называли в первые века после Рождества Христова и Церковь, границы которой почти совпадали с границами Империи. А затем произошло неизбежное: Церковь перешагнула фронты, добралась до Индии, Китая, Японии, и весь мир стал ее вселенной - а Империя разрушилась, раскромсанная тысячью границ. Разделились царства, разделились и церкви - на западную и восточную в XI веке, затем в XVI западная - на католическую и протестантскую, и так далее, и тому подобное. Казалось, только в воображении христиан осталось слово «вселенская» как неотъемлемое свойство Церкви.

Христиане понимали, что их междоусобицы противоречат вселенскости - всеохватности и мирности - Церкви. Слабым утешением была вера в то, что вселенскость Церкви сохраняется, несмотря на все внутрицерковные склоки - благодаря Христу, Главе Церкви и ее Телу, Которое наши распри ранят, заставляют кровоточить, но не могут убить или разделить. Но лишь XX век - век двух мировых войн - увидел, как христиане не только тоскуют о единстве, но пытаются явить его миру.

Произошло это не случайно. Именно в нашем веке религия стала прежде всего частным делом личности, ответственностью не организации, а лица. Церковные администрации с момента раскола церквей тысячу лет назад не переставали искать единства, созывали соборы, устраивали богословские прения - все бесполезно. Иерархии искали единства - холодного арифметического единства. Христиане ищут вселенскости - теплого, обжитого дома. Неудивительно, что первый экуменический призыв раздался в 1910 г. именно на миссионерской конференции в Эдинбурге. Звать людей к единству очень трудно, - люди хотят найти жизнь, поселиться рядом с Христом. Более всего им мешает в этом зрелище воюющих между собой христиан - ибо где война, напомню, там нет вселенной, там фронт.

Первый призыв к объединению исходил от протестантов - это неудивительно, ибо протестантизм более расколот, на сотни направлений. Но второй призыв к «сближению и взаимному сотрудничеству» раздался в 1920 г. в Окружном послании православного Вселенского Патриарха Константинополя. Это неудивительно: расколотость протестантизма на сотни частей менее болезненна Вселенской Церкви, чем ее раздел на две части - католическую и православную. В 1937 г. в Эдинбурге началось, а в 1948 г. в Амстердаме завершилась организация Всемирного Совета Церквей. Тогда он объединил 147 церквей, сейчас в нем состоят более 300. Конечно, объединение это не более похоже на Единую Вселенскую Церковь, чем ООН - на всемирное правительство. Собираются большие церковные начальники, вместе молятся, общаются, размышляют.

Русская Церковь вошла в ВСЦ лишь в 1961 г. И хотя она - лишь одна из трех сотен членов ВСЦ, но, конечно, лишь с ее приходом экуменическое движение стало напоминать нечто вселенское. Отчаянно не хватает католической Церкви. Впрочем, если в 1928 г. папа Пий XI запретил католикам участвовать, как он выразился, «в панхристианском движении», то в 1964 г. Рим признал, что не-католики стоят не вне Церкви, а внутри ее, что они являются «отделенными братьями». С тех пор Ватикан посылает своих «наблюдателей» на экуменические съезды.

Сперва экуменическое движение объединяло церкви, «исповедующие Господа Иисуса Христа Богом и Спасителем». С приходом Русской Церкви эти слова были дополнены существенно: «в соответствии с Писаниями и со стремлением осуществлять совместное общее призвание во славу единого Бога, Отца, Сына и Духа Святого». Подчеркнуть библейский характер нашей веры и веру в Троицу было тем важнее, что в экуменизме появились завихрения, течения, стремящиеся к объединению вообще всех религий. А это не просто распространение благих стремлений вширь! Если явить единство Церкви - значит залечить ее раны, то слить Церковь с индуизмом или буддизмом - значит убить ее как организм, как Тело Христово, под тем предлогом, что главное не тело, не форма, а идея, дух, содержание. Но Христос - не идея, а живой человек, более того - Богочеловек; Его уже убивали - достаточно!

Экуменизм держится на стремлении христиан к единству. Но достаточно христиан, которые ни к какому единству не стремятся. Такие люди, как правило, ценят христианство как лекарство для внутреннего употребления. Очень много таких людей среди католиков, достаточно и среди православных, в том числе русских. У нас им помогает осуждать экуменизм то, что для экуменических контактов надо контактировать с заграницей - а такие контакты большевики держали под жестким контролем. Действительно, само вступление Русской Церкви в ВСЦ было предпринято по указке правительственных чиновников, и потом многие годы экуменизм высших иерархов помогал коммунистам обманывать Запад: у нас-де все спокойно, христиан не преследуют. Но обманывался лишь тот, кто хотел обмануться! Остальные поверх барьеров, поверх гебистской лжи выходили туда, где обретается единство в Христе. Сейчас, когда Церковь освободилась от КГБ (хотя и не от всех агентов охранки), прояснилось: тоска христиан о единстве не в ЧК придумана и не с ГКЧП кончится. Экуменизм - это часть нормальной, здоровой жизни христианина во Христе. Экуменизм - не какие-то поездки, трактаты, договоры. Экуменизм - это качество всех христианских поступков: от дел милосердия и проповедания до обрядов и мистики.

*

*

Свящ. Игорь Шитиков из Санкт-Петербурга - только из Санкт-Петербурга в американском штате Флорида - в 2008 г. открыто высказал то, о чём в России принято молчать: национализму надо дать в Церкви почётное место. Разделение церковного управления по национальному, а не территориальному признаку, противоречит традиции, но тем хуже для традиции. Да традиция уже давно мертва: все давно поделились. Греки отдельно, сербы отдельно, русские отдельно. Только до ХХ века это было не очень заметно, потому что совпадали границы государственные с границами национальными. Теперь очень заметно: в США полтора десятка православных Церквей, разделённых по национальному признаку. Вселенскость Церкви защищает лишь Константинопольский патриархат, где, как пишет Шитиков, "ссылаются на 28-е правило Халкидонского Собора, по которому Вселенский Патриарх имеет преимущества перед другими епископами по этому вопросу. Современная Русская Церковь не соглашается с подобной трактовкой. Но, оспаривая исключительное право Константинополя на окормление всей православной диаспоры, она может предложить решение этого вопроса только исходя из деления по национальному признаку. То есть Русская Церковь окормляет русские приходы по всему миру, Сербская – сербские и т.д. Дело в том, что при таком решении нарушается принцип канонических территорий и вмешательство одной поместной Церкви в дела другой становится неизбежно".

Собственно, Церковь, которая считает своих членами людей определённой национальности, в каком бы месте они ни жили, уже является не "поместной", а именно "национальной". Ситуация, однако, ещё сложнее, когда речь идёт о русских. В отличие от греков и сербов, русские склонны отождествлять национальное с государственным. Не все! Шитиков описывает результат:

"В Северной Америке существуют приходы Московского Патриархата под управлением одного из викариев Патриарха. Цель этой группы приходов – окормлять соотечественников, желающих оставаться верными Русской Церкви. Для тех же, кто верен русской богослужебной традиции, но не желает иметь дел с российскими государственными учреждениями, осознает себя частью американского общества, существует другая церковная организация – это Американская Православная Церковь (АПЦ)" (Шитиков И. Фундамент, уходящий из-под ног. Независимая газета, 16 апр. 2008).

Примечательна подспудное отождествление Московской Патриархии с "российским государственным учреждением". В России заинтересованные лица отрицают, что Патриархия - государственное учреждение, юридически изображено некое "отделение от государства", но из-за границы это видно очень ясно.

Позиция Шитикова не только трезвая, но и циничная: он призывает не бороться с национализмом и подчинением Церкви государству, а принять это как факт, смириться. Пусть, кто хочет, подчиняется государственной Московской Патриархии, в каких бы странах ни жил, а кто не хочет, пусть "вольётся в состав местных автокефальных церквей".