Яков Кротов

Воскресение

ВОСКРЕСЕНИЕ

Слово "воскресение" - исключительно религиозно, не имеет никакого "мирского" смысла. Все, что стоит за этим словом, кажется совершенно неотмирным и особым, открывающим дорогу к миру иному, не связанному с нашей повседневной жизнью. Между тем, каково бы ни было происхождение слова "воскресение", не оно точно выражает слово, употребленное в Евангелии и Символе веры, а слово "восстание". Слово "воскресение" потому, наверное, столь плотно вошло в язык и столь дорого нашему чувству, что в нем слышится отзвук слова "крест" - так что в одном слове сливается и напоминание о радостном восстании из мертвых, полученном нами через Христа, и о той страшной цене, которой куплено это восстание из мертвых.

С какой силой все, что связано с верой, возносится над миром, обособляется и даже противопоставляется ему, обзаводясь собственным языком - "высоким штилем" - видно из того, что даже одно и то же звукосочетание - "восстание" - кажется нам двумя совершенно различными словами, если речь идет о Христе или о нас, грешных. "Христос восстал" - поется в храме, но насколько эмоционально иначе наполнена эта фраза, нежели "народ восстал". И стоит, наверное, приглядеться к глубине этого различия, чтобы почувствовать особенность воскресения - тем более, что, боюсь, где-то в глубине веков и душ слишком многие восставшие оправдывали себя тем, что совершают нечто, подобное восстанию Христа из мертвых.

Человеческое восстание смертоносно по определению, по замыслу. Никто не будет восставать и убивать, пока есть хоть какая-то возможность перетерпеть, удерживаясь от насилия - таков предел человеческого благородства. Иисус идет дальше, показывая нам подлинную границу: Он терпит и тогда, когда терпеть невозможно. Он удерживается от насилия, не вызывая ангелов, и тогда, когда всякий оправдал бы насилие. Он не несет смерть другим - только себе. И Его восстание невозможно без смерти - но только смерти собственной, Своей.

Человеческое восстание изливает в мир страдание, которое переполнило восставших. Словно опрокинулась чаша страданий, и все муки, накопившиеся в душах, изливаются теперь вовне, изливаются слепо как потоп: и на вчерашних мучителей, и на неповинных в наших страданиях, и на тех, кто страдал с нами. Словно прорвался наш болезненный гнойник, и мы испытываем облегчение оттого, что изливается вовне вонючий, кроваво-зеленоватый поток, из нас - в мир. Восстание Иисуса есть замыкание страдание на Иисусе. Он словно чаша, опускается ниже целого мира, и в Себя собирает все страдания, все болезни, все грехи, только в Себя, и терпение Его бескрайнее, не может страдание Его перелиться через край. Мы восстаем ежеминутно, ежедневно, исторгая из себя насилие - Он принимает это насилие на Себя. На Христе кончается всякая агрессия, Он есть неразличимая для самого зоркого снайпера фигура, стоящая за каждым, в кого стреляют, кого вешают, кого бьют.

И вот, два противоположных пути в восстании - и два противоположных исхода. Человеческий исход - к гибели и смерти. Наше насилие, наш садизм, наше вздыбливание против людей, общества, судьбы - кончаются падением нравственным, экономическим, духовным. Вся наша активность, бешеный - бесовский! - напряг сил приводят к упадку и разорению. Гибель же Иисуса, которая кажется такой пассивной, бессильной, ничтожной оказывается требующим величайшего напряжения сил погружением на самое дно смерти, под власть неимоверного давления, способного расплющить металл. И вот это погружение оказывается восстанием настоящим: достигнув какого-то дна, нами даже непредставимого, Господь поднимается и говорит: "Я сделал это, будучи подлинно человеком, и это возможно и человекам, которые будут со Мною". Это Исход в его первоначальном значении: освобождение через проход сквозь величайшую опасность, сквозь верную гибель - к вечной Жизни, к Жизни подлинно вечной благодаря наполненности Любовью к Богу и людям.

*

Иудеи, как и все нормальные люди, были разными. Большинство из них, как и все нормальные люди, не слишком задумывались о загробной жизни. Кажется, что древние египтяне в этом смысле исключение, - судя по тому, что выставлено в музеях, они больше думали о жизни после смерти, чем о жизни как жизни. Но стоит ли судить по тому, что уцелело? Понятно, что скамейка, на которой обнимались влюблённый древний египтянин с влюблённой древней египтянкой, истлела и в музей не попала, как и пелёнки. Если что из быта уцелела, то в гробницах. Означает ли это, что быт ориентировался на гроб? Древние славянские курганы тоже полны всякого барахла, да и в современных захоронениях иногда что-нибудь нет-нет, а подсунут в гроб. Это говорит не о том, что интересно живым, а о том, как люди лечат своё горе. Но, конечно, нетрудно заметить, что еврейские могилы абсолютно пусты - как и мусульманские, кстати. Этим непохожи на египетские. Зороастрийские или индийские могилы, правда ещё пустее, настолько, что их, в общем-то, попросту нет.

Иисус обращается к тем евреям, которые верили в воскресенье (их было меньшинство, вдохновлялись они не Писанием, а вдохновением), и спорит с неверующими в воскресение - саддукеями. Иисус при этом представлял меньшинство. Ветхий Завет нигде не говорит о воскресении, и саддукеи своё неприятие идеи основывали именно на этом. Аргументы, которые приводит Иисус "от Писания", крайне неубедительны. "Бог есть Бог живых", - разве это про воскресение? Скорее уж, наоборот. В русском переводе Ветхого Завета есть два места, которые можно понять как проявления веры в воскресение. В Притч 14, 32 говорит о том, что "праведный и при смерти своей имеет надежду". Однако, тут ошибка: в тексте сперва было еврейское слово означающее "в своей непорочности", а вовсе не "в своей смерти". Разница (в еврейском написании) в двух линиях (См.: Десницкий А. Священное Писание о смерти // Христианос. №16. Рига, 2007, с. 38). В Иов 19, 25 вообще всело: "Искупитель ... восставит из праха распадающуюся кожу мою, и я во плоти узрю Бога". Однако, это перевод далеко не точный, и ближе к оригиналу вариант Десницкого: "Я же знаю, что жив мой Заступник, Он - Последний - встанет над прахом! Даже когда спадёт с меня кожа, лишаясь плоти, я увижу Бога" (там же, с. 39). Зато уж сколько Библия говорит о смерти о последнем и страшном пределе... Иудеи не видели в душе некое высшее личное начало, подобно "ка" у египтян или "пневме" у греков. "Душа" ("нефеш") - это, скорее, то, что мы сегодня назвали бы "энергетика", бестелесная часть тела, в отрыве от тела совершенно бесполезная. Поэтому и о судьбе такой "души" еврей не беспокоился - на меньшее, чем на воскресение всего себя, он бы не согласился, а этого ему отнюдь не предлагалось.

Почему Бог пришёл не к египтянам, а к евреям? К тем, кто не задумывался о загробной жизни и не очень в неё верил? Не логичнее ли было бы с воскресением - в Египет? Там и культ воскресающего божества... Так нет: Бог евреев заставляет из Египта, где они неплохо прижились, уходить, и гонит в обетованную, но не слишком плодородную и очень небезопасную землю.

А почему с алкоголиком бессмысленно обсуждать достоинства вина? Почему не стоит развратнику проповедовать целомудрие? Вот по этой же причине не стоит людям, которые убеждены, что знают о загробной жизни всё, говорить о загробной жизни нечто новое. Имеет ли смысл говорить о воскресении во плоти тому, кому плоть важна не более пиджака? Или выбрать того, кто не представляет себя без тела?

*

Человек противоположен не обезьяне, человек противоположен человеку пещерному. Воскресению, а не жизни противоположна смерть. Жизнь, какой её знает человек, слишком гармонизирует со смертью, охотно пользуется смертью как инструментом, а иногда даже верит, что без смерти жизнь была бы невозможна. Жизнь желает составлять со смертью "диалектическое единство". Как пещера с горой. В результате жизнь превращается лишь в пустоту внутри горы. Придёт время - и гора засыпет пещеру, станет вполне горой. Воскресший Иисус покидает пещеру. Веровать в воскресение Христово означает веровать, что настоящая жизнь несовместима со смертью, что жизнь не должна пользоваться смертью, что возможно иное, помимо насилия, ненависти и страха отношение к другим людям. Эволюция есть развитие от человека пещерного, человека с дубиной к человеку воскресшему, человеку с крестом. Дубина - символ пещеры, символ воскресения - крест, соединяющий небо с землёю, если на крест всходишь сам, а не распинаешь другого.

*

У любого текста существует свой "коэффициент полезного действия" (кпд). о всяком случае, можно попробовать сосчитать КПД отдельных евангельских текстов. Апокалипсис, скорее всего, имеет отрицательный кпд - энергия, которая тратится на его изучение, обдумывание, попытки расшифровать, предугадать и т.п., намного больше энергии, которая идёт в результате на добрые дела.

Стопроцентный кпд лишь у рассказа о Распятии.

Нагорная проповедь и притчи - хочется надеяться, около 20-30 процентов.

Вот р ассказ о Воскресении кпд не имеет. Потому что воскресение не есть текст. О нём не повествуется. Выходят и говорят: "Он воскрес". Само воскресение остаётся неописуемым, и не случайно - его нельзя представить реально - в отличие от всяких смертей и бед, всадников апокалипсиса и небесного Иерусалима. Вот Распятие - реально, хотя веровать в него не нужно, оно простой исторический факт, зато имеющий массу соответствий в повседневном опыте.

Воскресение нельзя представить, потому что воскресение - не одно событие, а новое измерение мира. Новое качество жизни, не просто возвращение к старой. Воскресение потому радость, что это воскресение Иисуса Сына Божия. Воскресение Александра Македонского или даже Сократа легко представить, но особой радости по поводу него испытывать нельзя.

Если Бог не идёт на Голгофу, Бог не нужен людям. Если Бог не воскресает, люди не нужны самим себе. Воскресение и следующую за ним жизнь вечную нельзя представить, как нельзя представить разговор. Непредставимо всё, в чём участвует человеческая любовь и свобода.

*

Умер человек - и для тех, кто остался жить, началось новое время. Кто знает, что этот человек умер, уже живёт совсем в другом мире. Кто не знает, живёт в прежнем. А ведь смерть ничего не добавляет, лишь уносит. Что уж говорить о знании веры: не просто "Бог есть", но Бог опустился и поднялся. Мир, в котором Бог есть - иной. Но мир, в котором Бог не был - пускай только три дня - ещё более иной. Человек может этого не знать, человек это может знать и игнорировать, но мир - иной. Факты упрямая вещь. Только факт воскресения - не вещь.

*

Бесы, по распространённым поверьям, не совсем бесплотны - они слегка бесплотны. Наподобие одного из героев булгаковского романа, они могут "соткаться из воздуха", чтобы затем раствориться. Многие люди попросили бы у сатаны такой же способности, если бы знали адрес, куда подавать прошение. Адреса, к счастью, не существует. К несчастью, прошения даже подавать не надо - всякий человек, который сдаётся на милость смерти, на милость войны, на милость страха, теряет ту плотяность, плотность, которой удостоил его Творец.

"Прах", из которого создан человек, есть сложнейший союз, симбиоз, содружество органических и неорганических элементов, полей, реакций, и разрушение этого союза есть убийство. Воскресение же есть обретение настоящего смысла существования тела - существования для преображения не самого себя, но для дальнейшего соединения мира вокруг человечества и Бога. Всякое разуплотнение есть всего лишь распад, а не обретение какого-то нового качества существования. Для человека невидимость - беда, а мечта о невидимости - результат ещё большей беды. Ребёнок, который рисует себя очень-очень маленьким (потому что не может нарисовать невидимым) нуждается в срочной и, возможно, медицинской помощи.

Воскресение не было освобождением Иисуса от тела - наоборот. Вознесение Христа не было превращением Христа в невидимку. Он был вполне невидим и при жизни на земле - невидим как Бог. Его воплощение было соединением видимости с невидимым, а не уничтожением невидимости. Вознесение было обретением прозрачности, а не невидимости.

Невидимый предмет невидим всегда и с любой точки зрения. Прозрачный может быть невидим с одной позиции и видим с другой, невидим днём и видим ночью, невидим в ультрафиолете и видим в рентгеновских лучах. Христос невидим и непрозрачен для смотрящего на себя, но видим и прозрачен для ищущего себя.

Николай Фёдоров (и его последователи) полагают, что воскресение Христа – это «проект» общего воскресения. «Если же этот проект не осуществится (по формуле Павла, «если нет воскресения мёртвых»), то и сам проект недействителен («то и Христос не воскрес»)» (Семенова, 1994. С. 36). Может быть, воскресение Христово – проект. Павел, однако, имел в виду не это, и вера есть именно вера в то, что воскресение Иисуса – не проект, а исполнение проекта, факт.  Может быть, когда-нибудь будут переводить тяжеловесное церковное «домостроительство Божьего спасения» как «выполнение проекта о строительстве человечества». «Христос воскрес!» означает «Проект осуществлён!» Повторить этот проект невозможно и, главное, не нужно. Христос не себя воскресил – а именно человечество. Это был не триумф эгоизма, не триумф заботы Бога Отца о Боге Сыне, а триумф заботы Бога Троицы о всём человечестве. Известие о воскресении Христа – радость не потому, что это известие о нашей способности воскреснуть, а потому что это известие о нашей неспособности загнать Бога в могилу. Палачи могут отдыхать – их труд напрасен. Но это не означает, что палачи должны переквалифицироваться в инженеров по оживлению мёртвых. Инженеры тоже могут отдохнуть. То, что может восстановить наука, пусть восстанавливает, но радость в том, что главное восстанавливает Бог без науки, до науки и так, что это сохраняется и после науки, в том мире, где познание из орудия выживания и осведомления превратится в нормальное состояние человека.

*

Бог даёт, не не отбирает. Он даёт воскресение, не отбирая рождения. В это трудно поверить, и Николай Фёдоров считал, что идеал – «в замене рождения воскрешением, питания – творчеством и чаем чистейшего (бессмертного) блаженства, а не комфорта» (цит. по: Семёнова, 1994, с. 87). Воскрешение не заменяет рождения, а помогает рождению стать тем, чем оно и должно быть. Творчество не отменяет питания. Вновь и вновь человек пытается доказать себе и Богу, что грехопадение и вся последующая история полезны и необходимы, что они ведут к чему-то, что лучше начала. Вновь и вновь Откровение отвечает на это, повторяя сказанное в начале творения: «Хорошо!» Хорошо то, что сотворено в начале, хорошо каким сотворено.

*

Воскресение Христово в какой-то момент превращается всего лишь в слово о Воскресении, превращается в знак. "Христос воскресе" говорится с такой же лёгкостью как "Доброе утро". Само воскресение начинает представляться чем-то заурядным, нетрудным (ну Он же всемогущий, в конце концов). Что-то вроде книжки-раскладушки для детей или наподобие поздравительной открытки из двух частей: раскроешь - и вертикально встаёт какая-нибудь фигурка или целая сцена. Открыл - закрыл. Закрыл - открыл. Камень отвалил от гроба, аллилуйя, айлюли, траляляляля...

Бог-то, конечно, Бог, и всемогущий. Но всемогущество не делает тяжёлое лёгким, а только подымает тяжёлое именно как тяжёлое. Тело воскресшего, судя по рассказу Евангелия, было совершенно другим. Но оно таким стало - и вот момент становления было бы опрометчиво представлять себе просто как счастливый конец в сказке. Когда говорят "поднялся из мёртвых" это звучит часто как "живой, по ошибке брошенный к мертвецам, выкарабкался". И это было бы кошмар, но тут ведь ещё больший кошмар: мёртвый стал живым. Смерть не смогла Его удержать, но кто сказал, что не пыталась? Воскресение - это грань между кошмаром Голгофы и светом Царства, но это именно грань, это не только свет, но и кошмар. Иногда полезно попросить у Бога чуть прикоснуться к этому кошмару Воскресения, потому что только так можно по-настоящему прикоснуться и к его свету.

*

В распятие не нужно "веровать". Смерть Иисуса - вполне достоверный факт, не опасный для атеизма. Конечно, это смерть невиновного и, более того, невинного человека, но и такая смерть не спасает и легко поглощается злом. Например, местью. Христиане убивали не из мести за Христа. Но ведь и милитаризм редко говорит о мести. Римляне убивали и завоевывали ради самозащиты. Русский милитаризм убивал и завоевывал до Достоевского - ради созидания империи, а после Достоевского - ради утирания слезинки ребенка. Поэтому люди давно уже научились не обращать внимания на словесное прикрытие убийства, а глядят прежде всего на само убийство - было оно или не было. Смерть Иисуса до инквизиции - трагедия, после инквизиции - одна из множества трагедий, и не самая тяжёлая.

Инквизиция - убийство? Да. Совершалось это убийство во имя спасения людей - вечного спасения? Да. Вот после инквизиции и относятся скептически к проповедям о мучениях Спасителя на Кресте. Да и в современном мире христиане - не самые гонимые люди в мире. Христианство по-прежнему ассоциируется с милитаризмом, богатством и господством, причём не без оснований.

Надо выбирать: либо живешь в опасности и тебе сочувствуют, либо живёшь в безопасности и тебя презирают. Апостол Пётр не проповедовал из бронированного лимузина. Апостол Павел не обращался к императору Нерону с призывами защищать моральные ценности. Оба погибли, а не были награждены Нобелевской премией.

К счастью, никакой инквизиционный костёр не может отменить или осквернить Воскресения Христа. Самое большее - воскресение можно подменить. Зло любит имитировать воскресение, выдавая за него воинскую славу - мол, раздроби головы детей о камень и память о твоём подвиге будет жить в веках. Бессмертие в потомстве, бессмертие в деньгах... Жажда жизни достаточно сильна в человеке, чтобы не соглашаться на такое "бессмертие". Эта жажда жизни остерегается Голгофы, но она же тянется к Воскресению. Только пройдя через Воскресение - а вера в Воскресшего есть такое прохождение - человек открывает для себя и подлинное значение Голгофы, уже не как торжества смерти, а как преддверия Воскресения.

*

Во времена коммунистической диктатуры, когда категорически было запрещено вывозить из России валюту, эмигрировал в Израиль знаменитый подпольный бизнесмен. Власти знали, что он будет вывозить миллион долларов наличными, знали даже, что он скупал на чёрном рынке тысячедолларовые банкноты. Когда накануне отлёта подпольщик устроил у себя роскошный приём, в том числе, для иностранных дипломатов, вплоть до американского консула, чекисты досматривали всех участников приёма - не нашли ничего. Не нашли долларов и на таможне. И только после совсем уже дотошного обыска бывшей квартиры бизнесмена обнаружили в его камине пепел, оказавшийся пеплом от сгоревших долларов. Бизнесмен в присутствии американского консула сжёг миллион долларов. Консул засвидетельствовал, что уничтожены купюры - с указанием их номеров - о чём составил акт. Акт сфотографировали и сожгли - так что с приема вынесли только фотоаппарат с плёнкой, которую потом и передали в казначейство США. Там и списали уничтоженные доллары, а остроумцу выдали новый миллион.

Не так ли, дорогие братья и сестры, и Христос поручил нам свидетельствовать о Своей смерти и о Своём воскресении, чтобы обмануть тех, кто доверяет лишь казённым бумагам, а не живому человеческому слову, чтобы в Царство Небесное вошли те, кто соединил благодать веры с благодатью доверия.

*

Материально легче воскресить, чем создать, зажечь погасшую свечу, чем из ничего сделать свечу. Психологически, однако, вернее обратное - легче дать надежду, чем воскресить обманутую надежду. Но Воскресение есть факт свершившийся и материально, и духовно.

*

Одна английская писательница изобразила диалог души погибшей с её трупом в могиле. Конечно, это не диалог, а монолог - ведь всё-таки личность была одна. Но именно "была". Её более нет. Душа помнит, как любила, но забывает слова, не помнит точного имени любимого, перестаёт различать цвета. Тело хорошо помнит все обстоятельства, но не хочет их вспоминать и не любит. Человек слишком легко убегает от воскресения личности в бессмертие души - лёгкая и ни к чему необязывающая верка ("вера" совершенно было бы неуместно) в то, что есть жизни души после смерти тела. Да, конечно, душа "существует" и после смерти. Так и тело "существует" в могиле.

Верование в зомби показывает, чего стоит это "существование". Страшно, если труп войдёт к тебе квартиру? Стругацкие в повести "Пикник на обочине" живо показали, что это может быть и радостью для многих людей. Они и при жизни-то общались с близким человеком как с неодушевлённым предметом, но при жизни иногда случались сбои: человек вдруг проявлял свою свободу. А зомби покорен.

Точно так же и приход души умершего. Переживать его как радость - результат именно того, что душа "существует" после смерти не так, как тело. Она не воняет, она говорит или, по крайней мере, подаёт сигналы, которые могут быть истолкованы как речь. Люди радуются таким явлениям, запоминают их , утешаются ими, этим опытом подтверждают христианское учение о святых и общении с умершими святыми.

Нет ничего более далёкого от христианства, однако, чем вера в загробные явления умерших. Может быть, эти явления не всегда являются плодом расстроенной психики, но они никогда - не явления святых. Святые являются не близким родственникам. Они вообще редко являются современникам. Они являются тем, кто их никогда не знал лично. Они вообще редко являются, им это не нужно, а главное - они знают, что не это нужно живущим на земле. Они молятся Богу, как молились ему "при жизни", они молятся обо всех и обо всём, и только поэтому они открыты для общения - как ангелы могут служить людям постольку, поскольку они служат Богу. Падший ангел так же не может служить людям, как упавший самолёт не может перевозить пассажиров.

*

ВОЗНЕСЕНИЕ

Иисус, будучи Богом, не должен был рождаться человеком и, тем более, умирать. Иисус, будучи и праведником, и всемогущим, не должен был страдать. Воскресение принимается нами с облегчением и радостью - но за воскресением тут же следует вознесение. Не все евангелисты описывают чудеса, происходившие между этими двумя событиями; Символ Веры вслед за воскресением сразу говорит о вознесении. Воскресение только ввело нас в мир Божественной нормы, где смерть не властна над святостью - а вознесение словно бросает нас вниз, в мир человеческой нормы. С точки зрения мира зла, мрака, разврата было бы "нормально" Иисусу остаться на земле и "осуществлять общее руководство". Не было бы нужды в богословах, от которых одни споры, не было бы нужды в евангелистах, между которыми масса противоречий, не было бы церковных начальников, в отсутствие видимого Христа часто пытающихся подменить Его. Иисус - не Папа Римский; останься Он на земле, Его решения действительно были бы безошибочны, непререкаемы. Его личность обезоруживала бы всех врагов христианской веры и вдохновляла бы христиан на борьбу с многочисленными искушениями и опасностями.

Такова логика спасения мира сего; но Христос потому и Спаситель, что Он - от иного мира, от подлинной нормы. Он - Начальник жизни, но не начальник христиан. Он пришел в мир изнутри, Он принес спасение как невидимое семя, Он ни на йоту не ущемил человеческой свободы до Воскресения - и после Воскресения не остается с людьми, чтобы человек оставался свободен. Без Христа люди веками соблазнялись и искали какие-то доказательства Его существования: не для себя, для других, чтобы кого-то убедить, кого-то принудить, кого-то заставить верить. Господь не дает нам таких доказательств. Даже плащаница, которою Он был обвит в гробнице и которая носит теперь название Туринской, по последним научным данным относится якобы к четырнадцатому столетию, а не к первому. Так что и здесь человек вынужден выбирать между верой в Христа и верой в науку.

Христос "вознесся". Апостолы не озаботились "научно" описать технику Вознесения. Зачем? Человек вознесения не повторить, доказать факт Вознесения точным указанием на высоту и направление его нельзя. Ученики были потрясены: они вновь остались одни. Они вглядывались в небо. Странным образом, они не чувствовали отчаяния: сердце знало, что Господь исполнит Свое обещание и пошлет вместо Себя некоего Утешителя - Духа Святого.

В жизни каждого христианина Дух Святой приходит в таинстве миропомазания, которое совершается вслед за крещением. Сам Господь крестился - и вскоре после этого объяснял праведному Никодиму, как Спасение связано с Вознесением. Иисус обратился к событию из Ветхого Завета: когда на лагерь иудеев, освободившихся из египетского рабства, напали ядовитые змеи, Моисей по воле Божией воздвиг среди лагеря столп, на вершине которого стояло изображение змеи и приказал всем неотступно глядеть на это изображение. Иудеи были спасены! Казалось бы, им следовало погибнуть: вместо того, чтобы глядеть под ноги и избегать змей настоящих, они смотрели вверх - и произошло чудо, змеи вообще исчезли. "Так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную" (Ио 3:14-15).

Остался бы Иисус на земле - христиане бы вглядывались в земное, а не в небесное, изучали бы Его слова, радовались бы Его появлению на экранах телевизоров или на церковных кафедрах, тщательно избегали бы всего, несовместимого с достоинством Иисуса. Но христиане и так склонны все это делать - и постоянно эта склонность оборачивается ханжеством, обрядоверием, буквоедством. Самое святое опошляется земной нашей природой, привычкой ходить, уткнув глаза себе под ноги, надеяться на себя: увижу опасность и миную ее сам. Но нет: от крещения идет прямая дорога к Вознесению и к дарованию Духа Святого: христианская вера есть вера свободная, не зрением видимым диктуемая.

Глаза человека должны быть повернуты к небу - кто глядит под ноги, похож на угрюмого Каина. Вера жива не своей бдительностью и разумением видимой Истины, а надеждой на Истину Невидимую, усилием довериться Богу - но чтобы сделать усилие, должно быть расстояние между мной и Богом не меньшее, чем между землей и небом. Человек спасается не тем, что укрепляет свою чуткость, свою нравственность, свою праведность - а тем, что получает чуткость, нрав, святость Божию. И вот, чтобы получить Духа Святого, действующего не извне, не на окружающий мир - а изнутри, во мне, вознесится Христос, освобождая нас от принудительности видения, вознесятся сердцами христиане, освобождаясь от забот о себе и о мире, заботясь лишь о стяжании Духа Божьего. Всюду кишит гибель - но мы не в нее вглядываемся, не пытаемся уклониться от опасностей, а идем среди них, взирая на Иисуса, вознесшегося выше видимого мира с надеждой, верой и любовью.

*

ИСКУПЛЕНИЕ

Искупление - удивительнейшее, дерзостнейшее из слов, которые щедро находил апостол Павел для выражения сущность Евангелия. Нам надо растолковывать, что такое искупление и почему оно не противоречит сути христианства, не "коммерциализует" и не "юридизирует" его - для современников Павла христианство растолковывалось через искупление. Но это слово не просто метафора - теперь это уже одно из тех немногих человеческих слов, которым дано выразить непреходящую истину точно и полно; поэтому стоит не искать новых слов, а попробовать понять это.

Искупление, выкуп, излечение, - любое слово мерзко. В замысле Творца не было представления о крови, проливаемой из жертвы для скрепления договора, в Нем не могло быть идеи рабства и, соответственно, освобождения - идеи болезни и выздоровления. Вся подлость и особый цинизм ситуации заключены именно в том, что мы кокетливо утверждаем, что не понимаем как такое святое явление как Спаситель объясняется столь низменными терминами как деньги, кровь и т.п. - а ведь это мы создали эти самые низменные термины, и других терминов для обозначения спасения не имеем - и это мы создали такой падший мир, в котором Богу приносили кровавые жертвы. Мы создали кривой путь, и по этому кривому пути пришлось придти Спасителю - и Он пришел, став кровавой жертвой, хотя еще менее нас понимал - не умом, конечно, а сердцем - ту логику греха, которая делает единственный выход таким идиотским. Именно поэтому каждый человек виноват в Голгофе - потому что каждый человек вносит свой вклад в такой мир, из которого только Крест есть выход к Богу. Мы просто отказываемся иначе мыслить мир, а когда Бог приходит в мир нашего мышления, мы еще в претензии: мы о Боге были лучшего мнения!

Искупление существует не само по себе. Искупление есть средство получить что-то во владение. И вот, в послании к римлянам, именно в той части, которая читается при совершении таинства крещения, есть поразительные слова, особенно выразительные по-славянски: "смерть Христом более не обладает" (Римлянам 6:9). Вслушайтесь: не обладает! У современников Павла при этом слове, может быть, первым делом возникало ассоциация с человеком, который был продан в рабство и затем выкуплен - нам эта ситуация понятна, но не близка. А вот представьте себе магазины на Тверской улице: одно время все они принадлежали государству, точнее - правительству, а если уж совсем точно: ими обладали большевики. Магазины эти были разные, но в основном отделанные со вкусом (большевистским), изобильные. Только вот они пустели, пустели, и допустелись до того, что большевики потеряли их. Именно на Тверской впервые появились магазины, купленные французами - впервые за много послереволюционных лет.

И как все изменилось после смены владельца! Изменилось все - хотя многие магазины французы еще не успели отделать, и они стоят грязные, в побелке, загроможденные досками и впечатление производят как раз очень удручающее - но рядом те, в которых ремонт уже закончился. О, это чистота и сияние - что твой Небесный Иерусалим.

Вот суть того, о чем сказал апостол Павел: важно, кто обладает. Или, как сказал Ленин, ключевой вопрос всякой революции есть вопрос о власти - и, действительно, в русском переводе сказано: "Смерть уже не имеет над Ним власти". Смерть не обладает христианином - и не страшно, что многие из нас после крещения становятся, по-человечески рассуждая, хуже. Да, не будем лукавить, очень многие новообращенные становятся и надменнее, и развязнее, да мало ли какие вдруг вылезают пороки. Не смущайтесь - это идет ремонт! Смерть не обладает христианином - и не страшно видеть труп христианина в гробу. Так не страшно видеть и самое смертоносное оружие во владении музея, на витрине. Смерть нами не обладает - и какие бы внешние признаки ее господства ни бросались в глаза, они - лишь рудимент, смешной и неопасный, вроде шерсти на ушах.

Приватизация - яркий символ христианизации, она показывает, что такое искупление. И именно советская приватизация в этом смысле крайне интересна, ибо она была совершенно незаконна, а часто и противозаконна, она происходила вопреки огромному сопротивлению социальной среды, происходила просто потому, что удержать власть и обладание было невозмоно. Так и вопрос о том, кто нами обладает - смерть или жизнь - был решен не Законом, как то могли бы помыслить всевозможные книжники. Он не был решен каким-то постановлением Бога. Он был решен смертью Бога - искупление в этом смысле было совершенно бесплатным, ибо только поэт может назвать кровь и тело Христовы выкупом смерти; сама смерть их таковыми не признает. Смерть скажет: я потеряла жало. Смерть скажет: я не обладаю Христом, я не имею над ним власти, вы искуплены Иисусом. Смерть скажет: радуйтесь, мерзавцы, вы искуплены без денег, без закона, вы искуплены насилием надо мной, насилием силы Божией, вы искуплены тем, что я Его не удержала и Христос воскрес. А мы ответим смерти: воистину воскрес!

*

Приятная симметрия: грех засасывает, как вода, стекающая в воронку, уносит с собой то, что оказалось в луже и стало мусором. Воскресение тоже увлекает с собой - если, конечно, держаться поближе к Воскресшему, а не ко греху.

*

Тереза Авильская: "Всё, что проходит и не радует Бога - ничто и менее, чем ничто".

Спрашивается: как может быть "меньше, чем ничто"? А как можно быть больше всего существующего? Между тем, вечная жизнь есть именно такой нонсенс - больше, чем всё.

*

Слово "воскресение" в славянском языке кажется созвучным "кресту", "Христу", но ничего общего нет. "Крест" - это все то же "Христос", пришедшее от германских племен еще на заре истории славян, в середине I тысячелетия. "Воскресение" же пытались выводить от "кресить" (высекать огонь, отсюда "кресало", "красный"), но все же оно от "крес" - "солнечный поворот". "Кресами" называли поляки восточные земли. "Крес" - это всякое резкое изменение. В литовском (для Европы язык эталонный, ближе всего к первоначальному языку индоевропейцев) "крипти" - "клониться", "коситься", "вороврачиваться". Первоначальное же значение близко к "изменить облик", "преобразовать", "превратить" (С.Черных). Так что "воскресение" - то же "преображение". И это понятно: недаром Иисуса воскресшего не узнавали.