Яков Кротов

ВВЕДЕНИЕ В ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ

История жизни, смерти и воскресения Христа

ГОРИЗОНТАЛЬ ВЛАСТИ

Мало кто в России знает, что Благовещение и Евангелие - одно и то же слово, а ещё меньше людей, которые это понимают. Происшедшее с Марией есть ровно то же, что происходит с любым, кто встречает Христа. Реакция Марии есть нормативная, единственно нормальная реакция. Другой дело, что и ненормальные реакции Богом не отвергаются сразу. Главное в этой реакции - уловить переворачивание мира. Цель и средства меняются местами.

Ближайший аналог такому перевороту - беременность и роды. Ребёнок, пока его нет, есть лишь средство или следствие любви. Когда ребёнок есть, он есть человек и средством или результатом любви он уже быть не может, он становится тем, кого любишь. Причём, что любопытно, ребёнок отвечает на любовь совсем не так, как любимый. Он вообще может не отвечать на любовь. Он, скорее, источник любви.

Бог говорит Марии, что она родит младенца, который будет (а) велик, (б) Сын Всевышнего (в) сын Давида (г) правитель на троне Давида (д) царь Израиля (е) царь вечности. Ё!!! Был бы на месте Марии мужчина, особенно богослов, он бы тут же засыпал Бога вопросами. Как у одного ребёнка могут быть двое отцов, при этом один из них Бог, детей не могущий иметь по определению, а другой - давно умерший предок Иосифа, который к означенному ребёнку не будет иметь ни малейшего генетического отношения. О каком троне идёт речь - римского марионеточного царя или настоящего? Как может это царство быть вечным? И прочая, и прочая, и прочая.

Мария ничем из этого не интересуется. Да, это всё - цель, ради которой рождается ребёнок. Только ребёнок важнее цели. Поэтому Мария интересуется принципиальным: как можно зачать без мужчины? Это маленький вопрос, сугубо технический вопрос, на который есть тысяча материалистических ответов, механизмов и рецептов, и есть один нематериалистический ответ. Общее у всех этих ответов одно: мужья, царства, троны, престолы, израили, вечности, - всё это вторично, а ребёнок первичен. И не только тот Ребёнок, который пишется с большой буквы. Любой человек важнее любого престола, который ждёт человека.

Абсолютным аналогом Благовещению является разговор Иисуса с Никодимом о рождении от Духа. Рождение нового человека - не метафора, как рождение Иисуса - не метафора. Любой человек должен родить от Духа, родить с Духом, родиться в Духе. Для чего - не так важно, важно - кого рожаем. Точнее, "для чего" и "кого" совпадает. Новый человек совпадает с новым миром, новым творением. Рождение нового человека совпадает с творчеством нового. Обратное неверно - к счастью, а то бы мир обезлюдел или, что ещё хуже, стал бы бесчеловечным.

Что хорошего в том, что Иисус важнее того, что должен совершить Иисус? Что хорошего в том, что царство, Израиль, престол, вечность оказываются в подмётках у Иисуса и любого верующего в Иисуса? И как, кстати, всё-таки понять насчёт двух отцов у одного мальчика? Понять насчёт непорочного зачатия нельзя и даже не очень хочется, но нужно же как-то понять такое странное уравнение, когда давно умерший еврейский царь становится в один ряд с вечным Создателем?

Есть такие предметы, которые для использования нужно раздуть или поставить вертикально. Например, воздушный шар из тряпочки, лежащей на столе, становится шаром. Или туристическая палатка. Бывают складные вазы - штырь и три блюдечка, которые нужно свинтить, чтобы получилась высокая горка, этажерка. А бывают предметы, которые, наоборот, нужно сделать плоскими. Например, зонтики. Бывают такие раскладные детские кроватки, они и на зонтики похожи: стоит в углу какая-то вертикаль, а разложишь - кроватка, в которой можно спать. Тарелки хранятся часто вертикально, но для еды их ставят горизонтально. К тому, что едят, это тоже относится: растение или животное пока живо, обычно вертикально, а еду превращается, когда распластывается.

Человек пал, согрешил именно тем, что поставил мир стоймя. Сделал из пастбища стену, из листа бумаги афишу, из человечества вавилонскую башню. Сколько и чего ни пиши на вертикальном листе бумаги, будет коряво. Благовещение и укладывает всё на место. Это не просто разрушение вавилонской башни власти с последующим рассеянием народов. Разрушение мало помогает, и те же евреи в конце концов соорудили себе небольшую башню, ничуть не лучше вавилонской - иерусалимскую. Компактную такую сионскую башенку: мол, мы никого не загоняем на стройку, мы даже отгоняем посторонних, и ничего про них дурного не говорим, но уж предоставьте нам знать, что наша башня - единственная, достигающая неба. Достигает-то достигает, только не башня, а складная подзорная труба из тех, которыми пользовались пираты, и Бог мощною десницею хлоп - и сложил. Чтобы всех объединить, а не только избранных. Это и есть Пятидесятница - когда начинается строительство не из камней, а из людей, не вверх, а вширь.

Проблема в том, чтобы не перепутать, когда нужно создавать вертикаль, а когда нужно вертикаль превращать в горизонталь. Например, вавилонская башня - ошибочная вертикаль. Но ведь всякая власть есть такая пирамида, на которой все люди распределены по вертикали, по иерархии. Вверху цари, внизу рабы, посередине масса промежуточных звеньев, но всё равно - и цари, и рабы, и промежутки суть звенья цепи, которая сковывает всех. Человечество в виде пирамиды кажется весьма красивым и величественным. Только жить невозможно. Поговорить не с кем, любить некого, да и незачем.

Евангелие (Благовещение) есть складывание пирамиды. Можно назвать это разрушением вавилонской башни и вертикали власти, но ведь ничего не разрушается, когда раскрывают зонтик, прямо наоборот. Бог уминает человечество в горизонталь. Все оказываются равны всем. Мария первая говорит с Богом на равных - кажется, и последняя, потому что она родила, а все прочие рожали и ещё немножко убивали, распинали и грешили. Если сложить пирамиду, то получится такая ровная, одномерная горизонтальная поверхность, в которой, действительно, "престол" не будет возвышаться над "покланяющимися перед престолом". В этой плоскости нет верха и низа, нет иерархии мужского и женского, учащего и учащегося, сильного и слабого. Это и есть Царство Божие. Только в такой плоскости достигается подлинный объём человечности. Это равенство не уравниловки, а равенство любви. Тут Иисус оказывается равен и Иосифу, и Давиду, и Богу, и миллионам людей. Это равенство разнообразия - того разнообразия, которое пытаются изобразить, расставляя всех на разные ступени в пирамиде власти. Только разная власть - это не разные люди, это всего лишь разные должности. Царство же Христово в отношении власти - абсолютно плоское, словно абстрактная линия, а в отношении личности - абсолютно, до бесконечности выпукло. Вот оно где, счастье-то...

*

Может показаться, что «подражать Христу» невозможно. Ведь Он не имел дела с конфликтами, столь привычными для всех нас. Ему не наступали на ноги в метро. Его мать не унижали чиновники. Его семье не грозили убийством. Однако, мы довольно мало знаем о жизни Иисуса, тем более – о жизни Его близких. Мало знаем именно потому, что это для Него лишь детали, детали более широкой картины: под угрозой всё человечество, а всё человечество – близкие Иисуса. Всем и во все века Он должен помочь и хотел помочь. Вся жизнь Иисуса за исключением Голгофы - ситуация, когда нужно бы применить силу для защиты близких. Только после ареста Он оказался в ситуации, когда надо было бы применить силу для защиты Себя Самого. Впрочем, Себя - защитил бы. Беда была в том, что Господь не мог защитить Себя, не защитив тем самым и всех слабых, угнетённых и убогих. Если бы к Иисусу на помощь пришёл легион ангелов, то следом пришли бы понтии и пилаты, сильные и слабые, обиженные и обидчики, - все бы припозли, ведь Он бы выказал Свою силу, все бы насильники забоялись и попритихли бы. Иисус, однако, пришёл не "защитить"., а "спасти". "Защита" подразумевает внешнюю угрозу, а Он пришёл победить угрозу внутреннюю, которая внутри всех, включая и самих слабых, угнетённых, убогих.  От внутреннего зла - спасают, внешнее - побеждают. Подражать Ему означает всего лишь увидеть, что каждый человек - в той же самой ситуации. Этого более чем достаточно, и тут и начинается та простота и доброта, которые есть суть Царства.

ЖЕРТВА ХРИСТОВА

Смерть Христа сравнивали с жертвой ещё до того, как она совершилась. У древних пророков были предчувствия - слабые, туманные - что спасение народа связано с гибелью того, кто спасает. Конечно, сравнение Христа с жертвой - всего лишь сравнение, как и сравнение Голгофы с выкупом раба из рабства, сравнение Голгофы с исходом из Египта и т.п. Евангелисты старались так подобрать детали происходившего, чтобы читатель, привыкший к жертвам, знающий, как они приносятся, увидел в судьях Иисуса - священников, приносящих жертву.

Если сравнивать смерть Иисуса с выкупом, с освобождением заложников (когда преступник не денег требует, а хочет кого-то убить - и вот, Тот, чьей смерти преступник жаждет, идёт, чтобы спасти заложников), то этот выкуп - последний в мире. Потому что убитый воскрес и убийца более никого в заложники взять не может. Хотя, конечно, никто не мешает к убийце в заложники податься, как во время голода на Руси иногда даже дворяне подавались в кабальные холопы к боярам.

Если сравнивать смерть Иисуса с жертвой, то эта жертва - последняя в мире. Об этом часто писал апостол Павел даже тогда, когда в Храме ещё приносились жертвы вполне натуральные - от коров до голубей. Довольно жертв! Их было и так слишком много. "Слишком" в данном случае всё, что более нуля. Конечно, выразить свои отношения с Высшим в виде жертвоприношения - это большой шаг вперёд и для человека, и для человечества. Но это очень большой шаг назад, в небытие для того, кого в жертву приносят.

Жертва как знак и символ самоограничения, готовности обеднеть материально, чтобы сохранить главное богатство - отношения с Богом, - это замечательно. Ради такого можно даже разбить любимую вазу или разломать любимый меч. Пожалуй, мечи, пулемёты, базуки, танки, авианосцы, атомные ракеты можно и нужно приносить в жертву, ломая и уничтожая, даже после Христа. Но ничто живое после Иисуса убивать нельзя.

Нельзя убивать даже себя. У христианства потому и есть история, что нужно время - века и тысячелетия - чтобы от уверенности в необходимости жертвы прийти к уверенности в необходимости любви. Хотя ещё до Христа Бог сказал, что хочет любви, а не жертвы (Осия 6, 6, Мф. 9, 13, Мф. 12, 7). Перепрыгнуть в это невозможно, видимо. Понадобилось промежуточное звено - уверенность в том, что Бог требует от христианина "самопожертвования", "жертвенности". Бог ничего такого не требовал и не требует. Иисус от некоторых требовал раздать имущество - но беднякам, а не Себе и не церковной администрации. Иисус просил "взять крест" - чтобы идти за Ним на Голгофу. Но вот принимать мученическую кончину - этого не Христос требует, а гонители христианства. Помучаться, конечно, можно, а иногда и нужно, но надо понимать, что мучения придумал не Бог. Бог придумал жизнь. Медленно, постепенно христианство превращало жертву в метафору. Еще в первой половине ХХ столетия у католиков сохранялся обычай "посвящать себя в жертву" - духовную, конечно - ради успеха какого-то дела. Это скрытая форма клятв, только вывороченная. Клянущийся обещает, что, если дело не удастся, он готов положить голову на рельсы. "Посвящающий себя" обещает, что готов положить голову на рельсы для успеха дела. В общем, странное и, скорее, языческое представление о деле Христовом. Даже паровоз предпочёл бы, чтобы на рельсах не было никаких голов. Тем более Бог.

К счастью, от психологии жертвы среди современных христиан осталось разве что выражение "пожертвование на Церковь". Используется оно бездумно, а если вдуматься, то носит языческий характер. Налицо мистификация простой, рациональной вещи: дом Божий так же нуждается в деньгах, как любой дом, дача, квартира. В определённых условиях священнику нужно платить. Сама по себе мистификация такого рода безобидна, только вот "жертву" проверять неприлично, как она потрачена. А если "пожертвование" есть просто архаичного название обычного взноса, то проверять можно и нужно. С мотивацией меняется и уровень ответственности. Человек, который "жертвует", словно покупает себе право быть свободным от дальнейших забот об организации церковной жизни. Да это и не его ума это дело. Священник должен разбираться, как зарезать жертвенное животное, как сжечь, какие части тела не сжигаются, а идут духовенству. "Взнос", "вклад" - дело другое, в этом любой разбирается и тут отчётность более чем уместна.

В наши дни искушение жертвенностью свойственно более всего христианскому сознанию незрелому, иногда - неофитскому. Так подросток воспринимает любовь, на которую смотрит снизу вверх, не чувствуя её смысла, как жертву: девушка жертвует собой, она "невинная жертва", а мужчина - принимает её жертву.

Часто это сознание провоцируется властью, ложным иерархизмом, стоящим не на служении высших нижним, не на общении, а на приказе, на расчеловечивании людей. Тогда-то и начинается дрессировка подчинённых в духе самопожертвования, наиболее успешные возносятся на верх и в свою очередь поощряют психологию жертвенности. Но в наши дни это уже анахронизм. Христианство достаточно преобразило мир, чтобы стала видно, что всякое насилие, даже такое ауто-насилие как самопожертвование или жертвенность во имя идеи, начальства, Церкви, есть извращение любви и помеха любви. Жертвенность, в отличие от любви, не нуждается в разговоре с другим, вообще не нуждается в другом. Принести себя в жертву можно, даже сидя в наглухо запертом для всех кабинете или (реже) в келье. Из способа богообщения жертва превратилась в средство самообольщения. Бог остановил Авраама, когда тот был готов принести в жертву своего сына, предложив взамен козлёнка. Голгофа останавливает всякого, кто хочет принести в жертву хоть козлёнка, хоть самого себя, а особенно после Христа нельзя жертвовать человечностью.

Дурной бесконечности жертв, круговороту закона противостоит бесконечность и вечность Бога Иисуса, единого, единственного и, что реже подчёркивают, единичного.

Кому принесена "жертва Христова". Предполагается, что ясно, кем -- Богом. Вопрос этот еще Войнич беспокоил, потому что если Бог жертвует Своим Сыном, но зачем такой Бог? Он и мной при случае пожертвует, чего доброго! Бог распинающий, Бог, не умеющий найти иного выхода, кроме крови, Бог, Которому нужна кровь, чтобы "удовлетвориться".

Ответ довольно прост: слово "жертва" есть лишь одно из возможных сравнений, помогающих понять смысл Евангелия. Рассуждать о том, кому она принесена, -- все равно, что рассуждать о том, из какого материала сделаны сети для ловли человеков или о том, является ли та жемчужина, которой является Царство Небесное, искусственной, пресноводной или морской. В Средние века, правда, очень часто рассуждали на тему о том, кому эта жертва принесена -- Богу или сатане, и находили доказательства в пользу обоих вариантов. Если уж так ставить вопрос, то жертва принесена нам, сволочам эдаким, чтобы удовлетворить нашу гордыню, нашу злобу.

Важно помнить, что прежде всего Спаситель был казнен по приговору суда. Если уж классифицировать процессы насильственного лишения жизни на различные категории, то была прежде всего казнь, а не жертва, не выкуп. Об этом нужно помнить, чтобы не оправдывать нынешние наши казни тем, что это, мол, не убийство, а именно "казнь". В этом смысле нельзя даже сказать, что жертва принесена Сыном или Отцом, а можно сказать, что казнь совершена людьми.

Отец "отдал Сына" не тем, что организовал существование Римской империи, поощрил Пилата и т.п., а только тем, что послал Сына в мир. Ни грамма вины нельзя снять с Иуды, с Понтия Пилата, с Каиафы, с Ирода. Не захотели бы -- не казнили бы. Да сколько угодно праведников и неправедников умирают своей смертью. То, что этого не получилось с Христом, -- "заслуга" не Бога, а людей.

К сожалению, слишком часто и в личной своей жизни человек совершает грех, оправдывая это тем, что, мол, жертва "сама хотела" (особенно сексуальные насильники убеждены, что их жертвы специально вели себя так, чтобы подвергнуться насилию).

Кстати, и ветхозаветные жертвы, и жертвоприношения в других религиях, очевидно, являются необходимым в свое время, но все же несовершенным способом выполнения Божьей воли. Богу никакие жертвы не нужны (кроме "сокрушенного сердца"). Он терпел жертвоприношения, потому что первые Его избранники просто не знали другого способа выражения веры. Но все же Бог поспешил заменить человеческие жертвоприношения (которые были в ту эпоху совершенно общепринятыми) -- убиением животных.

В 1972 г. вышла в свет книга француза Рене Жирара "Насилие и священнодействие" (Girard R. La violence et la sacre. Grasset, 1972). Главная его идея стала очень популярной среди противников смертной казни, потому что он рассматривал казнь как одну из разновидностей жертвы. Казнимый -- козел отпущения, и убивают его не ради торжества закона, а из смутного (и мутного) религиозного чувства: в мире нарушено равновесие, надо это равновесие восстановить. Жертва храмовая есть преобразование мести личной в коллективное средство защиты от хаоса. Жиль Липовецкий (Эра пустоты. СПб., 2001, с. 257) спорил с этой концепцией (уточнял, вернее), отмечая, что жертва -- это еще и поощрение насилия. Поэтому первый протест против практики жертвоприношений исходит от Бога. Поэтому же лишь Бог может прекратить жертвоприношения, подставив себя на место жертвы. Во всяком случае, в той части человечества, где помнят о Христе как жертве (и насколько помнят, причем глубинная память тут особенно ценна), все-таки меньше агрессии, чем на прочих территориях. Но все это возможно лишь при условии, что человек понимает: "жертва" Христова не есть жертва в буквальном смысле слова, потому что она никому не приносится. Это письмо без адреса, сила этого письма не в том, что его прочтет предполагаемый адресат (какие бы ни были предположения), а в том, кто написал это письмо -- Христос.

Всякое самопожертвование кого-то спасает, жертва Христа открывает возможность спасения всем. Правда, нужно еще сделать шаг и сойти с "Титаника" в воду крещения, оставив позади уютную каюту и ярко освещенную палубу, не побоявшись холода и мрака.

Бог создал людей и животных не для того, чтобы они убивали друг друга. Как можно прожить без этого, мы не знаем, пока не войдем в "райские обители" (которые тоже не следует представлять в виде каких-то элитных домов с добрым мэром во главе). Вегетарианство -- ложный ответ не потому, что животных надо убивать и есть, а потому, что не надо убивать и есть ничто живое. Как это возможно?

Как может лев возлечь рядом с ягненком и, главное, как может человек лечь рядом с ягненком без мысли о шашлыке? И этого пока нам не дано знать. Но получить переживание мира мы можем, если будем просить его у Бога. И поощрять нас в этом должен опыт встречи с Богом, Который не посылал Своего Сына на смерть, не хотел "крестной жертвы", не "организовывал" распятия, но Который был вынужден пережить смерть Сына.

Раз Иисус знал, что воскреснет, то можно ли говорить том, что Он "принес жертву"? Но ведь только неверующий человек полагает, что "жертва", "самопожертвование" ценны тем, что человек соглашатся отправиться в небытие.

Человек, приносивший жертву из религиозных побуждений (пусть даже это была жертва не Творцу, не Единому Богу, а какому-нибудь чуриле-яриле), полагал, что жертва не исчезнет, что она будет "принята". Жертва - не то, что исчезает, а то, что меняет владельца. Взятка -- жертва бюрократу.

Подвиг Иисуса не в том, что Он рисковал исчезнуть совсем. Как ни была распространена вера в воскресение, большинство в воскресение не верили и придерживались того же, чего придерживается большинство сейчас, чего придерживался Экклесиаст: кто знает, что там, за гробом, и очень похоже, что там ничего нет, а если что-то и есть, то такого сорта, что лучше, пожалуй, не было бы вовсе ничего. И большинство людей жили с перспективой исчезнуть абсолютно и не видели, как и сейчас, в этом ничего особенного.

Ценить эту жизнь больше, поскольку за гробом ничего нет? Тут ведь нет никакой логической связи. Подлинное благо хорошо вне зависимости от контекста. Ожидание смертной казни может испортить удовольстие от кружки пива, но не от свидания с возлюбленной.

Подвиг Иисуса прежде всего в Воплощении, в явлении миру, в том, что Он вместился в мир. Можно было бы сравнить это с подвигом русалочки, которая явилась к людям и жила с ними, испытывая постоянную боль, но вернее представить себе принца, который из любви к русалочке опустился на дно. Ходить по стеклу больно, но ходить и постоянно задыхаться -- это уже не боль. То, что для нас праздник Богоявления, для Бога -- Абсолюта, Непостижимого, Невместимого -- уже есть смерть, постоянное несуществование. "Умаление", "обнищание" -- эвфемизмы, сюсюканье. Родившись, Сын Божий умер. Родовые муки Марии ничто в сравнении с муками Рождающегося. То, что Он это не проявлял, говорит о Его любви, не о Его самоощущении. Вообще само наличие у Бога человеческого самоощущения уже есть кошмар Бога (и радость богословам).

Смерть Иисуса, даже если бы она была "естественной", не многое добавляет к Его подвигу. И почитание Крестных мук не есть почитание несправедливой смерти, особо мучительной смерти. Всякая смерть, даже смерть во сне, ужасна. Ужасна смерть и для верующего в воскресение. Настоящие мученики не бравировали смертью, только авторы житийных легенд позволяли себе приписывать им браваду. Христианская традиция всегда ценила смиренное принятие смерти, потому что знает, что принять смерть смиренно невозможно -- человеку невозможно, "Богу же вся возможна суть".

Токвиль удивляется, почему демократия плохо сочетается с христианством. Но сам подмечает: "В демократиях никто вас не жалует великими благодеяниями, но зато вам постоянно оказывают добрые услуги. Человек здесь очень редко проявляет склонность к самопожертвованию, но все люди готовы быть полезными" (416).

Вот и отгадка: если религиозный опыт выражается в понятиях жертвы и самопожертвования, как совместить его с опытом, который подозревает во всяком самопожертвовании неумение работать? Понравился бы нам стоматолог, который бы сказал: "Знаете, у Вас такое воспаление, что вылечить его я не могу, но я сейчас зарежу себя скальпелем, больше этого я для Вас сделать не могу, а меньше - не хочу". И зарезался бы... Рыдающая медсестра... Милиция... Но даже потный ужас не заглушает треклятую зубную боль...

*

В очередном интервью "Известиям" Борис Стругацкий сокрушается, что интеллигенция оказалась не такой сплоченной, как он надеялся; сравнивает своего знаменитого зятя Егора Гайдара с героями своих произведений -- "прогрессорами". Что Стругацкие, при всем своем декларируемом атеизме, были насквозь в мессианской традиции, о том я писал (в стол) еще двадцать лет назад. "Прогрессоры" их ставили перед самой именно мессианские задачи: сойти с высоты, чтобы поднять на эту высоту. Но только теперь стало ясно значение одной детали. Во всех их романах все прогрессоры -- в элите, всегда в начальниках, всегда знаменитые, хотя и никогда не самые большие начальники, а так -- "еврей при губернаторе"; рассчитывают на помощь сильных мира сего. В романе "Трудно быть богом" главный прогрессор просто один из крупнейших аристократов и ведет себя соответствующим образом (хотя "как бы" страдает). В романе "Гадкие лебеди" прогрессоры-"мокрецы" (пришельцы из светлого будущего) перевоспитывают молодежь, опираясь на военную диктатуру. Это мессианизм ветхозаветный: Спаситель придет на облаках, с молниями, окруженный ангелами. И тут обнаруживается ложь такого мессианизма, мессианизма силы: человек ему воспротивится, и будет прав. Спасение не может быть насильно и не может быть через ложь. Потому что сильные мира сего -- не херувимы и не серафимы. Попытка реформаторов начала 1990-х "использовать" силу, ложь, лукавство, спецслужбы для спасения страны потому и обернулась позором для них и гадостью для страны, что из лукавства произрастает лишь лукавство. И как ни тяжело верить в то, что невзрачный, не сидевший никогда с номенклатурой Иисус -- Спаситель, но именно потому, что Он невзрачный и не пытавшийся манипулировать никем, в том числе номенклатурой, Он -- Спаситель.

КРЕСТНАЯ СМЕРТЬ

Камю сблизил Христа и Спартака: Спартак специально распял римлянина, чтобы отсечь своим сторонникам путь к отступлению, - такое обращение со "свободным гражданином" воспринималось как кощунство, и, действительно, римляне распяли шесть тысяч восставших именно в отместку за это распятие. Впрочем, восставшие распяли не свободного римлянина, а римлянина, взятого в плен и, соответственно, лишенного свободы. А вот распявшие Иисуса распяли свободного, пусть и находящегося под стражей - не потому, что Иисус был свободен от греха, а потому что Он мог и даже должен был защитить Себя, но не защитил. В этом и заключается свобода от греха - она есть не только свобода не нападать, но и свобода не защищаться, а воскресать.

*Христиане часто подчеркивают страдания Христа, значение Его смерти. В этом есть смысл, поскольку память об этих страданиях мешает христианам превратиться в фарисеев. Но в этом есть и опасность, потому что сами по себе страдания Иисуса весят не больше, а может быть, даже и меньше страданий "обычного" человека. Есть своя правда в претензии: "Перестаньте расписывать ужасы распятия, для Иисуса это был спектакль, коли Он знал, что воскреснет". Это довольно маленькая правда, но правда. Не случайно в течение тысячи лет христиане вовсе не делали акцента на Страстях. Средневековье почитало Иисуса - Царя, Который даже на кресте изображался в царском облачении, спокойный, бесстрастный. Средневекового человека не очень беспокоила смерть как небытие, как катастрофа, потому что он относился к смерти во многом еще как язычник и изображал Иисуса не в гробу, а в "сходящим в ад", то есть вполне существующим, реальным, не какой-то тенью. Тогда смерть на кресте оказывается чем-то вроде способа отправиться в командировку за умершими ветхозаветными праведниками. И в этом тоже есть своя правда: не всякая смерть исполнена той безнадежности и трагизма, которые пугают (и немножечко манят) человека, играющего с мыслью о самоубийстве. Неправда же претензий к Христу и христианам в том, что знание - это всего лишь знание, оно не превращает реальность в игру. Игра начинается не там, где начинается неопределенность результата (в этом смысле вся жизнь - игра). Игра начинается там, где от результата не зависит жизнь человека. Поэтому то, что для европейцев стало игрой в мяч, для майя было религиозным обрядом. Распятие Иисуса было бы игрой, если бы речь шла о том, воскреснет ли Иисус. Но она - высшая серьезность жизни, поскольку речь идет о том, воскреснут ли остальные люди. Единственный способ снять Христа с креста - это поверить в Него, это идти за ним, это воскресать с ним. Кто отказывается от воскресения, то умирает сам навсегда и превращает распятие Иисуса в бесполезное и бессмысленное умирание. А отказаться от воскресения безумно легко - каждый раз, когда я грешу, когда я не люблю - я - отказник воскресения, и для меня суббота заканчивается понедельником.

*

В середине XV века во Франции судьи объясняли человеку, которого отправляли на виселицу: «Будешь ты повешен высоко и далеко от земли, чтобы ты понял, что эта земля, которую ты не побоялся осквернить, отныне не дарует тебе ни укрытия, ни поддержки». Та же символика - универсальная и бессознательная именно в силу простоты символа - и в распятии, которое есть лишь разновидность повешения. Между небом и землей, - значит, нигде. Человек этому сопротивляется. Почитание креста, идея "несения креста" как терпения страданий и обид, - всё это может быть быть путём в никуда, и тогда это путь ко Христу, а может быть путём по земле или на небо, и тогда это совсем другое. Человеку невозможно представить себе ничто и нигде. Поклонение кресту поэтому часто вовсе не есть безумие, напротив, это попытка приручить безумие Христа, сделав его частью культуры, земного, привычного. Ничтожность, в которую попал Иисус, отталкивается душой: нет, Он - "вознёсся на кресте". Вознёсся-то вознёсся, да только куда? В никуда! Крест может превратиться в талисман, в идол, когда ему поклоняются как орудию, которым кто-то другой согрешил. Тогда крест - это внешнее. Он словно доски, которыми заколотили окно, покидая дом и готовя к длительному отсутствию хозяев. Такой крест - это прежде всего чья-то вина: кто-то распял Иисуса. А крест - это Иисус распялся. Иисус принял крест как часть Себя, Своего существования, принял внутрь. Это и есть "простить врагов". Простили - значит, страдание из навязанного извне становится внутренним выбором. "Взять крест" не означает нашить крест на одежду и отправиться в Палестину, хоть с мечом, хоть без оного. "Взять крест" не означает поклоняться высящимся передо мною Кресту, Богу, Евангелию, Заповедям. "Взять крест" означает смириться с тем, что Бог - ничто, не на небе и не на земле. Завис. Вынуть Бога из ничто можно лишь самому вступив в это ничто, отказавшись от надежды на всё внешнее, принудительное, материальное и приняв Бога в себя, такого пустого и ничтожного. В этом ничто между небом и землёй, в этом ничтожном человеческом сердце, таком бессердечном, в них только и живёт любовь, Бог, человек.

*

Переживший ужасы сталинской тюрьмы Даниил Андреев ужасался тому, что Иисус был распят, а не ускользнул, не сберёг Себя для строительства светлого будущего. Спасшийся от этих ужасов Эмиль Сиоран сожалел о противоположном: "Если бы Иисус закончил свой жизненный путь на кресте, не собираясь воскреснуть, какой прекрасный вышел бы из него трагический герой! Из-за его божественности погиб превосходный литературный сюжет". В тюрьме хочется вкусненького, в парижском кафе хочется страданий. Вера же - разумна, ибо она ставит человека в такое положение к Богу, при котором он, вопреки наивности материалистов, не зависит от своих материальных обстоятельств. Так же и Розанов упрекал христианство в пассивности, а Сиоран восхищался недеянием даосов и упрекал христианство в активизме. Тут различие не столько между православными и католиком, сколько между людьми несвободными, жаждущими деятельности, и человеком свободным, жаждущим отдыха.

Страдания не были нужны Христу, как не нужны страдания ни одному живому существу в мире. Да, после Креста Бог имеет право сказать бунтующему человеку: "Я знаю, что такое твои страдания, Я тоже страдал". Право такое Бог имеет, но Он так не говорит. Вообще не так выстраиваются отношения между человеком и человеком, человеком и Богом. Человек всегда найдётся, чем Бога попрекнуть, даже если Бог на Кресте. Это ведь вопрос настроения, а не логического диспута. Кроме того, Бог бесстрастен, но Бог всеведущ - в переводе с философского на человеческий это означает, что Бог не страдает, но Бог знает, что такое страдать. Его не обязательно было распинать, чтобы "дать почувствовать". (К любому живому существу это тоже относится: мы знаем ужас смерти ещё до того, как умираем). Ветхий Завет, действительно, жёстче и бесчеловечнее Нового Завета, но не потому, что Ветхий Завет - о Боге до Креста, а потому что Ветхий Завет - о людях до Креста. Сегодня по-прежнему большинство людей живёт в Ветхом Завете, они ещё до Креста, не знают вполне чужого страдания, почему и используют смерть и боль как средства созидания и выживания. Жестокости Ветхого Завета - не Божии жестокости, это жестокость человечества, на которую приписанная Богу.

*

Христос творил много чудес - ни одно не упомянуто в Символе Веры. В средневековых монастырях были целые книги - списки чудес, происходивших от останков того или иного святого, свидетельства всемогущества Божия; у каждого верующего в памяти есть свой списочек чудес, которые совершались в его жизни - а в Символе веры чудес нет, как нет и Заповедей блаженств. Чудеса первостепенны в нашей жизни - и второстепенны в Евангелии. Исцеления, которые творил Иисус, все - не ради явления Бога в Его славе, а ради проявления силы человеческой веры. Когда в человеке не было никакой веры - Иисус не творил никаких чудес. Даже великое чудо усмирения бури творилось не для того, чтобы показать Иисуса, Которым сотворен весь мир - а для того, чтобы укрепить веру растерявшихся апостолов.

Тем не менее, чудес в Евангелии много - как много и притч, образов, сравнений, пытающихся определить природу и суть веры. Три года Спаситель только учит не нравственности - а именно вере. Он делает так потому, что знает, как тяжело будет людям принять Его Смерть, поверить в то, что Крест и есть образ Спасения. Много нужно веры, чтобы верить в Единого Бога, много, чтобы верить в Спасение, но более всего веры нужно, чтобы поверить в Спасение через Смерть Спасителя.

Дело не только в логической трудности: как увязать Смерть с Победой. Дело в трудности эмоциональной, в том, что у нас просто нет опыта смерти. Недаром Рождество Христово остается праздником даже для неверующих: каждый, хоть и не имеет памяти о родах, но имеет опыт рождения, и каждый радуется Богу, родившемуся Человеком. Но опыта смерти у живого человека нет - как же понять Крестную Смерть всем существом своим?

Спасение заключается, оказывается, не просто в унижении до вифлеемской пещеры, в смирении до соединения с человеческой природой. И это все глубоко - но Господь проходит еще глубже. Люди живут в пучине греха - этой бездны Господь не знает, при всем желании не может знать. Но и желания у Него такого нет, и Он сопротивляется искушениям сатаны - ибо познание греха и есть грех, не может ни обогатить, ни смирить грешника, а может лишь извратить и запутать его.

Однако грех - не последняя глубина; последняя глубина - смерть. Смерть не есть грех, и потому Бог может - а поскольку Он желает быть Спасителем, то и должен - принять смерть на Себя. Никто уже не сможет сказать: если Ты действительно хочешь быть как мы - умри; Тебе хорошо - Ты бессмертен, попробовал бы Ты умереть. Но Господь не только становится ниже всякого упрека; Господь спасает нас, открывая нам суть человеческой природы - ибо Он человек, а умирает добровольно. Никто из людей не имел выбора - умереть либо жить; даже величайшие герои выбирали между смертью сейчас и смертью в будущем. Один Иисус избрал смерть и страдания, хотя мог оставаться вне смерти в блаженстве. Да, сам выбор был для Него труден - и Он совершил этот труд в молитве до кровавого пота. Но всякое мгновение выбора Господь совершал и как Бог, и как человек. Две природы, две воли действовали одновременно и в одном направлении до того, что различить их совершенно невозможно. Вот в чем суть спасения: человеческая природа, оказывается, может совпасть с божественной, не переставая при этом быть собою - даже если речь идет о невинном страдании, о собственной смерти. Вот почему столетиями верующие в Иисуса отстаивали полное равенство в нем двух природ, их неслиянное и нераздельное единство: спасение в том, что от Рождества до Креста и на Кресте, и в смерти Бог и человек не разделились в нем.

Такое совпадение человеческой воли и божественной - сверхъестественно, но не противоестественно. В русском языке выражения "свободная воля" равно выражению "добрая воля": воля если свободна, то обязательно добра, а зла - когда связана грехом.

Христос умирает для нас и ради нас, потому что это для нас смерть - последний довод, высшее доказательство любви. Если бы Он не умер - на все красивые слова Нагорной проповеди человек имел бы право сказать: "Очень мило, но хорошо Тебе так говорить, ты же Бессмертный. А я смертное существо, и у меня другой путь". - Нет, - говорит нам смерть Иисусова, - Сын Божий умер, как и ты умрешь, а значит, ты можешь жить, как Он живет".

На протяжении всего Евангелия говорится о том, что Царство Божие близко, совсем рядом. А затем - наступает Голгофа. Христос умирает. И если в земных царствах царствования короля начинается со смерти его предшественника, то Царствование Христа начинается с Его смерти. "Король умер - да здравствует король", - кричат придворные. "Царь мира умер - да здравствует Царь мира", - восклицают христиане, потому что смерть Христа есть Его подвиг, доказывающий его Божественность. Главное чудо, сотворенное Христом - это Его смерть. Умерев, Бог преодолел не естество природы тварной, а Свое собственное естество.

Умирая на Кресте, Иисус продолжает творить - как творил Он вместе с Отцом свет, землю, человека. На этот раз это даже больше, чем творение - Иисус рождает нового человека, как Его Самого рождает Отец. Верующий в то, что на Кресте был распят Богочеловек, рождается во Христе к новой жизни. Спасение оказывается в политическом или нравственном совершенстве, даже не в бессмертии - оно оказывается во Христе. Он действует изнутри нас, предоставляя внешнему злу еще некоторое время править в мире; мы же получаем спасение, входя внутрь Христа.

Можно ли победить грех? Можно ли усовершенствовать себя? Нет и нет! Можно лишь умереть для греха - со Христом, можно лишь родиться - во Христе. И Страшный Суд будет не победой над грехом, не усовершенствованием мира - а смертью для греха и рождением во Христе, но уже не одной души, а целого мира.

Спасение оказывается не внешним для спасаемого событием - внутренним, не будущим - настоящим. Вот почему христианину вера необходима стократ большая, нежели не верующему в Христа: ибо вера необходима не только как уверенность в невидимом, но и как осуществление ожидаемого - как уже здесь и сейчас происходящее умирание меня для греха. У людей нет опыта смерти - у христианина есть опыт умирания. Я не сопротивляюсь греху - я умираю для него; и в момент этой смерти, столь же страшной - если подлинной - как и физическая смерть, во мне рождается новый человек, рождается тот "я", который не причастен к грехопадению, а причастен Христу.

В Ветхом Завете было два праведника, "не вкусившие смерти": Енох и Илия. Среди христиан-праведников бессмертных нет и не о бессмертии христиане молются, но о помиловании Богом. Смерть - не грехопадение, но лишь его последствие, и победа Христа над смертью ничего не говорит нам о природе смерти, но очень многое - о грехопадении. Конец Нового Завета возвращает нас к началу Ветхого и заставляет по-новому взглянуть на суть грехопадения. Гибель - не извне человека, как то пытались утверждать Ева и Адам, но внутри, и только внутри. Спасение не может быть извне - оно должно придти изнутри человеческой природы, откуда пришел и грех.

Первородный грех есть гордыня, возведение стены между собой и другими - спасение не в том, чтобы одну стену заменить другою, защитив человека от зла других людей или природы, но в том, чтобы уничтожить гордыню. Поэтому Христос не просто дает отсрочку для покаяния до Своего Пришествия во славе, но просит понять, что спасение всегда - не от других, не от внешнего зла, но от себя и от самолюбия в себе.

Рассказ о грехопадении рисует древо жизни и древо познания добра и зла. Либо жить с Богом, либо владеть всем миром, все знать и все понимать - но не жить, а скукоживаться в себялюбии. Без Бога даже религиозное знание не спасает, но лишь усугубляет разрыв между нашим знанием добра и зла и нашей неспособностью поступать по добру, нашим вечным сомнением, колебанием - или, того хуже, грехом.

Крест Христов называют поэтому древом жизни. Крестная смерть Сына Божия ничего не прибавляет к нашему знанию добра и зла - она лишь дает возможность жить в добре, следуя за Христом. Мы по-прежнему вечно бы колебались в выборе одного из миллиарда возможных путей, мучались бы от своей параличности и лени - но крест открывает спасение от собственной бесплодности. Вера в Иисуса Распятого открывает нам Бога, вопреки всему Своему всеведению и всемогуществу сошедшему к нам, чтобы жить с нами и страдать с нами, чтобы умереть как мы. У меня еще нет опыта смерти - у Бога такой опыт есть. В самую тяжелую минуту жизни мы не можем сказать утешающему и обнимающему нас Богу: "Тебе хорошо, Ты бессмертен" - ибо Он бессмертен, но умер - чтобы иметь возможность ничего не говорить нам, а укреплять нас Самим Собою, Распятым по доброй Своей воле.

Сын Божий становится невидимым нашим спутником - даже облаком, окружающим нас и ведущим по пути спасения. Теперь возможна жизнь - не потому что мы больше знаем, а потому что Христос держит нашу руку в Своей и ведет за собой. Вкусив от древа познания добра и зла, мы отказались от жизни в пользу знания и замерли в позе мыслителя. Поклоняясь кресту, мы и "знания" не лишаемся, и получаем возможность жить - но именно жить во Христе, а не просто "знать" Его. Пребывание в Боге становится столь же постоянным, как дыхание.

*
Дурной бесконечности жертв, круговороту закона противостоит бесконечность и вечность Бога Иисуса, единого, единственного и, что реже подчёркивают, единичного.

*

Подлое существо человек: легко поклоняется распятию Христа как Христа, а что Христос умирает в ближнем, и не только в святом, а в грешном -- и именно в грешном-то и умирает, как то не очень переживается. Вот святой Хуан пережил, почему так и написал Распятие, словно смотрит на Христа свысока, как человек, склонившийся над постелью умершего человека.

*

На жаргоне верующих в Христа "крест" - это страдания и неудобства, причинённые грехами окружающих. Добрый боженька позволяет окружающим нас терзать, сочувствует нам, обещает всё вылечить и поправить в Своё время. Иисус говорит: "Возьми свой крест и иди за Мной", - а мы слышим: "Возьми крест, который для тебе изготовили окружающие, иди за Мной, Я уж постараюсь, чтобы тебе не было больно, а если и будет больно, то Я тебя очень, очень вознаградю". Так эгоизм приватизирует Бога. "Кресту Твоему покланяемся, Владыко" - вот правда. Наклоняться над своими неприятностями и болячками, разглядывать их - означает отворачиваться от единственного настоящего Креста. Богу больно, Богу неудобно, Богу мучительно. А причина - мы. Так что, когда Иисус говорит "Возьми свой крест", Он недоговаривает: "Возьми крест, который ты изготовил для окружающих, иди за Мной, где-нибудь в укромном местечке распни Меня, а сам займись, чем планировал".

*

Евангелисты очень много места уделяют рассказу о последних днях жизни Иисуса, но не потому, что подробно описывают, как Ему было больно. Страдания Иисуса подчеркнуты в рассказе о Гейсиманском молитве - до кровавого пота. Но все детали рассказа о суде и распятии - не для того, чтобы разжалобить читателя неимоверностью мучений, а чтобы подчеркнуть царственность Иисуса и неправедность человеческого суда, неспособного увидеть Верховного Судию. Терновый венец упоминается не для того, чтобы читатель представил себе капли крови, а чтобы подтвердить: Иисус есть Царь, и Бог даже не видящих это побуждает свидетельствовать о царственном достоинстве Иисуса. Акцент на страданиях Иисуса, на том, что это тяжелые страдания, возник поздно - не ранее XI cтолетия. Апогея это почитание страданий Господних достигло в эпоху барокко. Это почитание оправдано, когда совершается по словам Димитрия Ростовского: человек переживает свои грехи как соучастие в пытках Иисуса. Но это почитание может превращаться в источник зла, если человек решает, что только большие страдания заслуживают сочувствия, что Иисус спас нас, потому что страдал более всех. Во-первых, это неправда: многие люди в истории страдали, к сожалению, более Иисуса. Во-вторых, спасение не в том, что Иисус страдал, а в том, что Он воскрес. Страдания Иисуса несравнимы с прочими, поскольку мы веруем в Его безгрешность, в добровольность Его страданий. Ребенок может страдать без вины (если не считать туманного первородного греха), но ребенок не может страдать добровольно. Страдание любого человека есть числитель дроби, в знаменателе которой - его воля и грех. У Иисуса - нет знаменателя, этим уникально (и велико) Его страдание. Но если уж нужно размышлять сегодня над страданиями Иисуса, то поражать должна не физическая напряженность этих страданий, а просто - страдание. Даже если бы Иисуса умертвили безболезненным уколом - это было бы величайшее и незаслуженное страдание. Когда Иуда целует Иисуса - это страшное страдание. Страдание не бывает большим или маленьким, как не бывает большим или маленьким мир. Поэтому возможно весь Закон свести, как это сделал Бродский, к заповеди: "Не делай ближнему бо-бо": не причиняй другому ни малейшего страдания.

*

CМИРЕНИЕ ДО СМЕРТИ

Криминалистика (наука о преступлениях) имеет в себе интересный раздел: виктимологию - науку о жертвах. Исходная точка ее проста и реалистична: не только преступник виноват, но и жертва всегда виновата в том, что на нее напали. Разумеется, степень вины разной бывает: больше у девицы, которая расхаживает почти голой в полночь по пустынным улицам, меньше у интеллигента, который просто "не понравился" пьяному мужику. Но одинаково просвечивает в глазах каждого человека первородный грех - часто просвечивает из одного лишь подсознания, однако это не меняет дела. Каждый знает, что грешен, каждый несет в себе достаточно гордыни и самолюбия, чтобы спровоцировать другого на удар. Это не означает, что каждый действительно провоцирует - но это означает, что каждый удар может воспринят (и должен быть воспринят) как нормальное, гармоничное нашему внутреннему состоянию явление.

Иное дело - Иисус. Во всем, кроме греха, человек - Он единственный человек, в глазах Которого нет ни малейшего отблеска гордыни и зла. Поэтому Он не может быть жертвой зла - и, действительно, Он проходит через бушующую, ненавидящую Его толпу, и никто не трогает Его - потому что ненависть внутри людей не видит себе ни малейшего повода в Иисусе.

Этот безгрешный Человек - Богочеловек! - который не является жертвой просто потому, что нет в нем ничего, чтобы оправдало занесшего руку - и становится высшей Жертвой. Как возможно, чтобы Иисуса не просто ударили, а ударили с издевкой, чтобы нам Ним издевались торжественно, чтобы Его оплевали, чтобы Его казнили самой страшной казнью? Это возможно не потому, что люди такие уж плохие, что и нежертвенную жертву способны казнить. Причина не в людях - в Боге. Бог смиряет себя ниже уровня жертвы. Иисус, Который и в легионах ангелов не нуждается для защиты, Который защищен одним тем, что Он - это Он, этот Иисус в самом прямом смысле дает, предает Себя в руки палачей. Как это возможно - психологически невероятно. Но только таким и может быть спасение - совершенно добровольным и безвинным, беспричинным схождением в глубь нашего страдания, боли, зла, ужаса. Иисус не просто рождается в мир - Он еще и унижает Себя так, что палач поднимает на Него руку не задумываясь, привычно, не видя в Невинном - невинности.

Страшно глядеть на Крест, на Которым распят единственный, Кого совсем не за что было распинать. Когда нам становится невыносимо страшно от этого зрелища, обернемся назад, в Ветхий Завет - тогда мы увидим подлинный смысл настойчиво повторяющего требования к жертве - пусть она будет "чистой", "без порока". Это не потому, что Бог - гурман, который желает идеально приготовленного блюда. Это потому - что Бог Сам готовит нас к пониманию Своей, Крестной жертвы - жертвы, совершенно чистой от вины, от порока, от повода стать жертвой, жертвы совершаемой единственно по любви к людям и потому и спасительной для всех людей.

КРЕСТНАЯ СМЕРТЬ

Христос творил много чудес - ни одно не упомянуто в Символе Веры. В средневековых монастырях были целые книги - списки чудес, происходивших от останков того или иного святого, свидетельства всемогущества Божия; у каждого верующего в памяти есть свой списочек чудес, которые совершались в его жизни - а в Символе веры чудес нет, как нет и Заповедей блаженств. Чудеса первостепенны в нашей жизни - и второстепенны в Евангелии. Исцеления, которые творил Иисус, все - не ради явления Бога в Его славе, а ради проявления силы человеческой веры. Когда в человеке не было никакой веры - Иисус не творил никаких чудес. Даже великое чудо усмирения бури творилось не для того, чтобы показать Иисуса, Которым сотворен весь мир - а для того, чтобы укрепить веру растерявшихся апостолов.

Тем не менее, чудес в Евангелии много - как много и притч, образов, сравнений, пытающихся определить природу и суть веры. Три года Спаситель только учит не нравственности - а именно вере. Он делает так потому, что знает, как тяжело будет людям принять Его Смерть, поверить в то, что Крест и есть образ Спасения. Много нужно веры, чтобы верить в Единого Бога, много, чтобы верить в Спасение, но более всего веры нужно, чтобы поверить в Спасение через Смерть Спасителя.

Дело не только в логической трудности: как увязать Смерть с Победой. Дело в трудности эмоциональной, в том, что у нас просто нет опыта смерти. Недаром Рождество Христово остается праздником даже для неверующих: каждый, хоть и не имеет памяти о родах, но имеет опыт рождения, и каждый радуется Богу, родившемуся Человеком. Но опыта смерти у живого человека нет - как же понять Крестную Смерть всем существом своим?

Спасение заключается, оказывается, не просто в унижении до вифлеемской пещеры, в смирении до соединения с человеческой природой. И это все глубоко - но Господь проходит еще глубже. Люди живут в пучине греха - этой бездны Господь не знает, при всем желании не может знать. Но и желания у Него такого нет, и Он сопротивляется искушениям сатаны - ибо познание греха и есть грех, не может ни обогатить, ни смирить грешника, а может лишь извратить и запутать его.

Однако грех - не последняя глубина; последняя глубина - смерть. Смерть не есть грех, и потому Бог может - а поскольку Он желает быть Спасителем, то и должен - принять смерть на Себя. Никто уже не сможет сказать: если Ты действительно хочешь быть как мы - умри; Тебе хорошо - Ты бессмертен, попробовал бы Ты умереть. Но Господь не только становится ниже всякого упрека; Господь спасает нас, открывая нам суть человеческой природы - ибо Он человек, а умирает добровольно. Никто из людей не имел выбора - умереть либо жить; даже величайшие герои выбирали между смертью сейчас и смертью в будущем. Один Иисус избрал смерть и страдания, хотя мог оставаться вне смерти в блаженстве. Да, сам выбор был для Него труден - и Он совершил этот труд в молитве до кровавого пота. Но всякое мгновение выбора Господь совершал и как Бог, и как человек. Две природы, две воли действовали одновременно и в одном направлении до того, что различить их совершенно невозможно. Вот в чем суть спасения: человеческая природа, оказывается, может совпасть с божественной, не переставая при этом быть собою - даже если речь идет о невинном страдании, о собственной смерти. Вот почему столетиями верующие в Иисуса отстаивали полное равенство в нем двух природ, их неслиянное и нераздельное единство: спасение в том, что от Рождества до Креста и на Кресте, и в смерти Бог и человек не разделились в нем. Такое совпадение человеческой воли и божественной - сверхъестественно, но не противоестественно. В русском языке выражения "свободная воля" равно выражению "добрая воля": воля если свободна, то обязательно добра, а зла - когда связана грехом.

Христос умирает для нас и ради нас, потому что это для нас смерть - последний довод, высшее доказательство любви. Если бы Он не умер - на все красивые слова Нагорной проповеди человек имел бы право сказать: "Очень мило, но хорошо Тебе так говорить, ты же Бессмертный. А я смертное существо, и у меня другой путь". - Нет, - говорит нам смерть Иисусова, - Сын Божий умер, как и ты умрешь, а значит, ты можешь жить, как Он живет".

На протяжении всего Евангелия говорится о том, что Царство Божие близко, совсем рядом. А затем - наступает Голгофа. Христос умирает. И если в земных царствах царствования короля начинается со смерти его предшественника, то Царствование Христа начинается с Его смерти. "Король умер - да здравствует король", - кричат придворные. "Царь мира умер - да здравствует Царь мира", - восклицают христиане, потому что смерть Христа есть Его подвиг, доказывающий его Божественность. Главное чудо, сотворенное Христом - это Его смерть. Умерев, Бог преодолел не естество природы тварной, а Свое собственное естество.

Умирая на Кресте, Иисус продолжает творить - как творил Он вместе с Отцом свет, землю, человека. На этот раз это даже больше, чем творение - Иисус рождает нового человека, как Его Самого рождает Отец. Верующий в то, что на Кресте был распят Богочеловек, рождается во Христе к новой жизни. Спасение оказывается в политическом или нравственном совершенстве, даже не в бессмертии - оно оказывается во Христе. Он действует изнутри нас, предоставляя внешнему злу еще некоторое время править в мире; мы же получаем спасения, входя внутрь Христа. Можно ли победить грех? Можно ли усовершенствовать себя? Нет и нет! Можно лишь умереть для греха - со Христом, можно лишь родиться - во Христе. И Страшный Суд будет не победой над грехом, не усовершенствованием мира - а смертью для греха и рождением во Христе, но уже не одной души, а целого мира.

Спасение оказывается не внешним для спасаемого событием - внутренним, не будущим - настоящим. Вот почему христианину вера необходима стократ большая, нежели не верующему в Христа: ибо вера необходима не только как уверенность в невидимом, но и как осуществление ожидаемого - как уже здесь и сейчас происходящее умирание меня для греха. У людей нет опыта смерти - у христианина есть опыт умирания. Я не сопротивляюсь греху - я умираю для него; и в момент этой смерти, столь же страшной - если подлинной - как и физическая смерть, во мне рождается новый человек, рождается тот "я", который не причастен к грехопадению, а причастен Христу.

В Ветхом Завете было два праведника, "не вкусившие смерти": Енох и Илия. Среди христиан-праведников бессмертных нет и не о бессмертии христиане молются, но о помиловании Богом. Смерть - не грехопадение, но лишь его последствие, и победа Христа над смертью ничего не говорит нам о природе смерти, но очень многое - о грехопадении. Конец Нового Завета возвращает нас к началу Ветхого и заставляет по-новому взглянуть на суть грехопадения. Гибель - не извне человека, как то пытались утверждать Ева и Адам, но внутри, и только внутри. Спасение не может быть извне - оно должно придти изнутри человеческой природы, откуда пришел и грех. Первородный грех есть гордыня, возведение стены между собой и другими - спасение не в том, чтобы одну стену заменить другою, защитив человека от зла других людей или природы, но в том, чтобы уничтожить гордыню. Поэтому Христос не просто дает отсрочку для покаяния до Своего Пришествия во славе, но просит понять, что спасение всегда - не от других, не от внешнего зла, но от себя и от самолюбия в себе.

Рассказ о грехопадении рисует древо жизни и древо познания добра и зла. Либо жить с Богом, либо владеть всем миром, все знать и все понимать - но не жить, а скукоживаться в себялюбии. Без Бога даже религиозное знание не спасает, но лишь усугубляет разрыв между нашим знанием добра и зла и нашей неспособностью поступать по добру, нашим вечным сомнением, колебанием - или, того хуже, грехом. Крест Христов называют поэтому древом жизни. Крестная смерть Сына Божия ничего не прибавляет к нашему знанию добра и зла - она лишь дает возможность жить в добре, следуя за Христом. Мы по-прежнему вечно бы колебались в выборе одного из миллиарда возможных путей, мучались бы от своей параличности и лени - но крест открывает спасение от собственной бесплодности. Вера в Иисуса Распятого открывает нам Бога, вопреки всему Своему всеведению и всемогуществу сошедшему к нам, чтобы жить с нами и страдать с нами, чтобы умереть как мы. У меня еще нет опыта смерти - у Бога такой опыт есть. В самую тяжелую минуту жизни мы не можем сказать утешающему и обнимающему нас Богу: "Тебе хорошо, Ты бессмертен" - ибо Он бессмертен, но умер - чтобы иметь возможность ничего не говорить нам, а укреплять нас Самим Собою, Распятым по доброй Своей воле. Сын Божий становится невидимым нашим спутником - даже облаком, окружающим нас и ведущим по пути спасения. Теперь возможна жизнь - не потому что мы больше знаем, а потому что Христос держит нашу руку в Своей и ведет за собой. Вкусив от древа познания добра и зла, мы отказались от жизни в пользу знания и замерли в позе мыслителя. Поклоняясь кресту, мы и "знания" не лишаемся, и получаем возможность жить - но именно жить во Христе, а не просто "знать" Его. Пребывание в Боге становится столь же постоянным, как дыхание.

РАСПЯТИЕ ХРИСТА

С древних времен в язык христиан вошло выражение: "распинать Христа". "Кто грешит - распинает Христа"; слова эти так часто произносятся проповедниками, что смысл их стерся, забылся, потерял свою взрывчатую силу. Какая связь между моим грехом - и страшной кончиной Христа?

Когда я делаю самую малость зла: завидую, обижаюсь, сержусь, люблю деньги - я говорю своей душе: "Ты веруешь в Христа - прекрасно. Но вот сейчас, будь добра, подожди со своей верой и со своим Христом. Я хочу позавидовать, я хочу пообижаться". Совесть, естественно, молчит - только, вот беда, вера-то моя не носовой платок, который легко скомкать и сунуть в карман. Христос не спорит, но стоит между мной и моим ближним, мешая мне сердиться. Иисус не упрекает, но, протягивая руку к чужому добру, я натыкаюсь на Его плечо. Спаситель не возмущается, но и не уходит, когда я хотел бы в одиночестве насладиться успехом или богатством. Оказывается, наш Бог не мертв, а жив - Он не далеко, а близко - Он не на высоте судейского трона, а бок о бок со мною.

"Ах так!" - говорит человек. Не понимаешь по-хорошему, поймешь по-плохому. И тот, кто хотел согрешить тихо-тихо, так, чтобы Христос не заметил, достает молоток и поспешно приколачивает Иисуса к кресту. Пусть повисит здесь, пока я сведу счеты со своими врагами. Мне сейчас дороже автомобиль и дача; когда я ими вволю натешусь, вернусь, выну гвозди и вновь стану верующим в то, что высшее сокровище есть жизнь с Христом.

Так вновь и вновь распинается Христос. И вновь и вновь Он умирает на кресте, ибо нет той минуты, когда мы одумаемся, когда мы натешимся, когда умилосердимся. И вновь и вновь Он воскресает - и стоит перед нами. Не как движущийся покойник, не как страшный призрак, не как безмолвный укор совести - Христос стоит передо мной - живой перед мертвым, Воскресший перед убитым грехом, милосердный и любящий перед бессердечным и беспамятным подонком.

СОРАСПЯТИЕ ХРИСТУ

Со времен Распятия человек получил возможность глядеть на Бога сверху вниз. Так легко взять в руки нательный крестик, икону с изображением Голгофы, Евангелие. Иисус на кресте словно бабочка на иголке. И достойное человека место теперь одно — рядом.

"Умереть со Христом", "сораспяться Христу" - эти выражения встречают человека уже на пороге Церкви, при его крещении. Они есть у первого христианского богослова - апостола Павла, именно в том его тексте, который читается при крещении ("если я умер со Христом, то и жить буду с Ним"). Сам Господь Иисус, при всей Своей мягкости, говорил о том, что человек должен "погубить свою душу", "нести свой крест". Только, по Своему смирению, Христос не говорит, что наш крест - лишь слабое подобие Креста Его, не говорит, что бессмысленно "нести крест" и не идти при этом за Ним (тогда страдание может озлобить, погубить человеческую душу). Он говорил, что мы "следуем" за Его крестом, говорил с бесконечным уважением к людям, несущим непосильное орудие казни, ими самими изобретенное.

Образ этот не случаен и прямо связан с заповедью о любви к врагам, с самой сутью Благой Вести, с сердцевиной христианства. Христос проповедует и исцеляет - хотя может приговаривать и карать. Христос распят на кресте - хотя может в любое мгновение сойти и наказать зло. Христос умер - хотя мог бы не умирать, а убивать. Может - и должен. Бог должен быть Судией Праведным, иначе мир пропал! Но Бог нарушает Свой долг - и оказывается, что это-то и есть Благо милости, высшее блага Справедливости. Благая весть - о том, что Бог сдержался, не ответил злом на зло, сдержался до смерти - причем, смерти крестной.

Как поступил Христос, поступает и христианин. Собственно, как Христос есть Слово Отчее, и Отца видит видевший Сына, так христианин есть слово Христово миру, и видевший христианина видел Христа. Христианин - тот, кто не отвечает злом на зло, яростью на ярость, завистью на завистью, обидой на обиду. Для человека такое возможно лишь, если злоба, ярость, зависть, обида, гордость и вообще всякое зло мертвы в нас. Они не действуют - значит, они покойники. Мою гордыню щекочут тысячи искушений - а она лежит и не шелохнется, ибо я убил ее, я приколотил ее гвоздями ко кресту.

Но "гордыни", "зависти", "обиды" не существует отдельно от меня. Мои грехи - не какие-то шпионы, устроившиеся во мне удобно, они всего лишь прилагательные, а существительное - я. Мои грехи - это я. Я убиваю в себе грех, я делаю его покойником, неспособным двинуться - но страдаю, умираю и неспособен двинуться при этом я сам. Я мучаюсь - а не грех. Но и я воскресаю со Христом! Я выхожу из темноты гробницы - а грех остается лежать. Я понимаю, что означает "смертью победить смерть", когда гляжу со стороны на себя, мертвого, застывшего, более не могущего ненавидеть и возноситься над другими, и понимаю, что во Христе я могу любить и возноситься к Богу.

"Нести крест" не всегда означает страдать, но всегда означает не причинять страдания другому. Увы: слишком часто только собственное страдание останавливает нас. Пусть же в нашу руку, едва она поднимется для удара, вбивается гвоздь, пригвождающий ко кресту.

Страдание, по словам митр. Антония (Блума)2, дает нам "власть прощения": кто страдает, тот имеет возможность простить причиняющего страдания, молиться за него.

Страдание ограничивает нашу возможность и стремление причинять зло другому - об этой стороне его писал Вольтер, только он напрасно считал, что этим роль страдания исчерпывается. Но это страдание за вину, а есть и невинное страдание.

КРЕСТНОЕ ЗНАМЕНИЕ

Крестное знамение - это самоубийство. Каждый раз, когда мы осеняем себя крестом, мы говорим: "Да, Господи, я убиваю себя, я уничтожаю свою жизнь, я казню себя. Так поступил и Ты. Я следую за Тобой. Ты нес крест - несу его и я. И если уж я умер - живи во мне Ты". Отсюда следует несколько простых выводов. Во-первых, совершать крестное знамение может и некрещеный человек. Ведь крестное знамение - наша речь, а не Божья. Во-вторых, кто совершает крестное знамение - тем более, что это обычно те же люди, которые просят Отца нашего, чтобы была Его воля - не должны удивляться никаким каверзам, не должны унывать и печалиться от любых происшествий, ибо они этих происшествий и просили. Когда висишь на кресте - не до уныния.

"Свой крест"... В русском языке не слишком разработаны притяжательные местоимения, не сразу ясна граница между "своим собственным" и своим - даденым или взятым на время. Ясно, что крест Иисуса "свой" в последнем исключительно смысле. Дерево в Палестине не дешёвое, и если уж брус осквернён соприкосновением с мёртвым телом, то не выкидывать же его - оставить до следующего раза. Так что Иисус нёс, конечно, чужой крест. Правда, собственность - это не то, с чем человек рождается, а то, что человек делает своим собственным. "Верёвка висельника" (в средневековой магии считавшаяся изрядным лекарством) - она ведь стала "висельниковой" только в момент его смерти. Пока он был ещё жив, она принадлежала государству, а помер - как отрезало. В Средние века в Европе верёвка повешенного становилась собственностью палача, который недурно подрабатывал на этом деле. Но римляне вряд ли так разбазаривали государственное имущество. Что бы ни случилось с "крестом Христовым", он не перешёл по наследству Его Матери. Может, и выкинули. Предание об обретении Креста подразумевает, что спустя четыре века полагали, будто кресты использовали однократно. Может. и выкинули - но уж точно это дерево не пустили на обычные нужды. Самый сложный вопрос человеческой культуры - что делать с "вещами умершего - точнее, с теми, которые соприкасались с телом умершего. Они то ли слишком скверны, то ли слишком святы. Тут очень важно соприкосновение - этого не чувствуют те, кто сравнивает поклонение кресту с буханьем на колени перед автоматом, из которого застрелили уважаемого человека. Прикосновение ко кресту освятило не только крест. Оно освятило весь мир. Тысячелетиями люди полагали, что материальный мир навсегда - их собственный, в нём до бесконечности они будут потеть, рожать, творить, халтурить. Они коснулись самым кончиком этого материального мира Создателя - как муравьев касается муравья своим длиннющим языком. А язык-то прилип! Иисус освятил не только дерево, на котором умер, Он весь мир сделал своим тем, что умер в нем материально, соприкасаясь с миром. Вот когда "приблизилось Царство Божие". Царство Божие не в том, что Бог судит людей и поручает кому-то из них управлять миром преображения, а кого-то отправляют на свалку истории. Царство Божие в том, что весь мир возвращен Богом Себе, что после Голгофы на всём мире - отпечаток Христа. Мир более не принадлежит ненависти, палачеству, лукавству - он принадлежит Творцу, всепрощению, любви. Тот в Царстве Божием, кто живёт в этом мире, а не в мире, которым претендуют управлять эгоизм, похоть и ненависть.

*

Феликс Кривин сочинил притчу о «козьей ножке»: дешёвой металлической насадке на карандаш, превращающей его в циркуль. Козья Ножка очень сокрушалась, что карандаш стал хуже рисовать и выписывал одни круги: «Рисунок-то хорош. Всё точно, по теории. И масштабы шире, чем прежние. Только не хватает в нём какой-то детали. Ты ещё постарайся, брат Карандаш». Человек изобрёл козью ножку, человек и любую вещь в мире – и даже Творца мира – превращает в такую насадку, которая делает жизнь четкой, распланированной, ясной. Только бегающей по кругу. Крест – единственная геометрическая фигура, способная разорвать эту зацикленность, при условии, что человек перестаёт видеть в кресте лишь геометрическую фигуру и опознаёт в нём Распятие.

Мученичество есть свидетельство о Христе даже тогда, когда оно не во имя Христово. Страдание несёт в себе некую существенную правду, хотя те, кто причиняют страдание - палачи, судьи и люди без официальных полномочий - хотели бы, чтобы страдание было голой болью, чтобы страдающий был только больным, чтобы он не имел утешения в страдании. А утешение в страдании есть, причём оно не извне, а оно именно в страдании. Этим страдание и отличается от боли, которая знает лишь внешнее событие выздоровление. Принятие боли и делает её страданием. Принятие это - действие невидимое, но очень осязаемое. Человек не доверяет тому, кто не страдал или кто лишь болел. Кто не страдал, не имеет права мыслить. "Почти все философы кончили хорошо: это решающий аргумент против философии, - заметил Сиоран. - Даже в смерти Сократа нет ничего трагического: это простое недоразумение, конец педагога; и несчастья Ницше — это несчастья поэта и визионера: он искупил свои восторги, а не рассуждения". Крест - символ не боли и не смерти, вопреки ханжескому идолопоклонству перед крестом, а символ Страдания. "Вселенную не обсуждают, ее выражают" (Сиоран). Крест и есть выражение Вселенной, её слава, говоря языком византийской поэзии.

*

Удивительное украшение завёл в конце 2006 г. мэр Москвы: поставил на небоскрёбе военный прожектор и вечерами луч прожектора шарит по небу. Я, сидя за рабочим столом, вижу этот луч через стеклянное распятие. Вот символ двух градов, двух царств. Крест, вкопанный в землю намертво (в буквальном смысле), неподвижный. Свет Христов, всех просвещающий с неба. Свет невидимый. Не требующий дотаций от государства. И свет государства - за счёт подданных, свет войны, шарящий по небу не в поисках божества - божество у государства всегда есть своё, карманное - а в поисках врага, которого нужно сбить.

Почти все религии, кроме христианства, делают из Бога такого молчуна-хлопотуна, и только в Церкви Бог прямо говорит людям: "Пожар!" и тут же добавляет: "Спасайтесь, кто хочет!" Не кто может, а кто хочет — ибо не может никто, а на малейшее движение воли Бог заранее отвечает Искуплением.

ВОЧЕЛОВЕЧЕНИЕ

Символ Веры ничего не говорит об учении Иисуса - все короткое пространство свое он отдает речи об Иисусе. Можно быть геометром, не зная биографии Пифагора - нельзя быть христианином, не зная биографии Христа. Буддисты иногда поощряют в себе сомнения в существовании Будды, чтобы увериться в истине буддизма; немыслимо сомневаться в существовании Христа, чтобы увериться в истине христианства. Главное чудо Евангелия - в самой возможности Христа, в возможности бесконечной речи Иисуса Христа о Себе Самом без малейшего самолюбования, гордости, эгоизма. Значит, то, что мы считаем неотъемлемым свойством своей природы - вовсе не таково. Спасение есть весть о том, каков на самом деле человек.

Веками люди - причем верующие в Бога Библии - пытались представить, каким будет спасение. Но ведь эти фантазии зависели прежде всего от представлений о том, от чего, собственно, надо спасаться. Спасение ожидалось как защита от смерти и греха - от огромных мрачных бездн, вопреки всем законам природы нависших над человеком вместо неба. От внешней угрозы и спасти могут какие-то наружно употребляемые средства, прежде всего - Закон. Впрочем, что Закон сам по себе не спасает, а лишь развивает либо лицемерие, либо бесстыдное презрение к Закону, заметили давно. И Спасителя ждали как силу, которая защитит Закон и сделает Заповеди из текста в книжке - законом мироздания, не допустит впредь нарушений заповедей, оградит человека от посягательств злодеев.

Спасение оказалось совсем другим. Бог не защищает человека - Бог становится человеком. Он не воздвигает ограду между грешниками и праведниками - Он разрушает и ту стену, которая разделяет нас от Него. Он оказывается самым гонимым, а не самым гонящим. Спасение происходит не извне, а изнутри. Спасение оказывается вочеловечением Бога, а не Его воцарением - ибо самая главная опасность не нависает над человеком, разъедает человека из сердца. Вочеловечение Христа ничего нового не говорит нам о Боге - но очень многое о нас, и прежде всего: что наш главный враг - не тот грех, который насилует нашу природу, а тот грех, который нашей природой порождается для насилия над окружающим миром и самим собой. Спасение же - в освобождении этой природы от греха. Человеческая природа соединяется с божественной во Христе - вот что такое вочеловечение. Это удивительное соединении, ибо ни одна из природ не становится меньше, не происходит и соединения их в нечто новое, но совершается таинство преображения человечности. Это спасительное соединение, ибо оно свидетельствует — и для глаз веры, очень зримо свидетельствует — что мы можем освободиться от греха еще до Страшного Суда, освободиться самым подлинным освобождением: внутри.

Вочеловечение является спасением не просто потому, что показывает нам милость Божию, смирение Его, показывает, как далеко готов зайти Бог навстречу нам. Важно и то, каким оказалось вочеловечение: вечным, неразрывным, не временным. Господь не просто вочеловечился на время своей жизни на Земле, а затем расстался с человеческой природой. Он вочеловечился с тем, чтобы в вечности, в самых недрах Троицы пребыть человеком, так что теперь уже мы можем сказать, что Иисус и до рождения Своего на земле был Богочеловеком - ибо Он пребывает Им в вечности, которая охватывает время со всех сторон.

Вечность вочеловечения оказалась возможна, потому что человек сотворен по образу и подобию Божию. При всей пропасти между Творцом и творением, при всей несоизмеримости человека и Бога, при всем том, что делает вочеловечение чудом, поразителен результат: Господь Иисус не уродлив. Соединение лошади и человека уродливо - это кентавр. Соединение человека и волка уродливо - это вампир. Уродливо соединение всяких разноприродных естеств. А вот соединение божественной и человеческой природы во Христе Иисусе - прекрасно, красиво и гармонично. И дело не во внешности - ибо как может японец или конголезец оценить красоту еврея - дело в том целостном облике Иисуса, который запечатлен одним Евангелием.

Вочеловечение есть средоточие веры. Христианская вера есть вера в Бога, ставшего человека. Вера эта трудна не просто потому, что надо поверить в соединимость несоединимого. Надо поверить в то, что спасение не таково, каким мы его мыслим. Большинство современников Христа, большинство Его односельчан, родственников, соплеменников не поверили (хотя все первые верующие были только из Его соплеменников). Им предсказывалось о Спасителе, но не объяснялась одна деталь спасения. Евреи знали, что Спаситель вернёт мир к райскому состоянию, наградит праведных и накажет злых — и предполагали как нечто само собой разумеющееся (в Ветхом Завете об этом им не говорилось), что Спаситель будет человеком. Да, наградить праведных и наказать злых мог бы и человек — очень сильный, очень мудрый, но всего лишь человек.

Спаситель же приходит, чтобы предупредить, чтобы дать отсрочку, чтобы умереть — лишь бы предупреждение было весомее. Всё христианство есть предупреждение, готовность потерпеть несправедливость тысячу лет, две тысячи лет, миллион лет — до тех пор, пока не все люди не поймут, насколько серьезен Суд. Вот этого человек совершить не мог — совершить подвиг терпения, предупреждения мог только Бог. Терпеть — выше человеческих сил, и человеку дано приобщиться терпения лишь в приобщении Богочеловеку.

ДВЕ ПРИРОДЫ - ОДНО ЛИЦО

Христианство не есть учение, но христианство не есть и сумма фактов, относящихся к Христу. Если бы одних догматов было достаточно для спасения, Господь бы родился, достиг бы зрелого возраста, быстро бы продиктовал главные заповеди, прошел бы распятие, смерть и воскресение. Бог не медлит со спасением, и если Он три года ходит по земле - значит, эти три года Он совершает какую-то работу, для спасения необходимую.

Это не работа по научению людей. Поучения Иисуса редко говорят нечто абсолютно новые, они очень понятны. Им не нужно учиться, напрягая интеллект. Мы просто видим источник всех добрых и умных слов. С точки зрения хронологической последовательности, слова Иисуса словно эхо повторяют говоренное многими древними мудрецами. Но сердце подсказывает нам, что это все древние и новые слова о любви - эхо, отзвук Евангельских слов. Надо быть очень скверным человеком, чтобы не слышать этого грома и не понимать, что он - источник нравственности; большинство из нас как раз такими скверными людьми и являются.

Его работа и не лечение людей. Исцеления - побочный результат чудес Иисуса. Его чудеса - это все та же проповедь Царства Божия, только проповедь не словом, а делом. В чудесах Спаситель откровеннее, потому что дело не заподозрить во лжи.

Работа Иисуса - и не труд по развитию в них способности понимать Себя: понимание, видимо, вообще и невозможно, и не важно; в день Пятидесятницу Духом Святым апостолы получают способность не понимать Царство, а возвещать его. Понимание в христианстве остается уделом низшей касты: богословов, лучшие из которых считают этот удел весьма горьким, а понимание свое - более чем несовершенным.

Работа Иисуса не заключается и в собирании вокруг Себя наибольшего возможного числа последователей. В минуту, когда Его окружает огромная толпа, Он говорит: "Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира" (Ио 6.51) - "С этого времени многие из учеников Его отошли от Него" (Ио 6.66) - столь многие, что Иисус спрашивает у Двенадцати, не хотят ли уйти и они.

Так оказывается, что Иоанн Предтеча правильно говорил о том, что Мессия держит в руках веяльную лопату. Иисус действительно просеивает, отделяет - но не овец от козлищ, но праведников от грешников, до этого еще далеко. Работа Иисуса в три года Его проповеди есть отсеивание всех, в ком вера не растет, а чахнет. Остаются рядом с ним грешные, склочные, слабые - но верующие (хотя и не все окажутся верными!).

Во что эта вера? Когда уходит большинство, апостол Петр ответит за всех: "Ты - Иисус, Сын Бога живого". Этого достаточно. Иисус есть ответ на все вопросы. Евангелие не есть Спаситель, но Евангелие описывает Спасителя - поэтому без него спасения невозможно. Оно описывает Мессию как Иисуса - человека, обладающего всей полнотой нашей природы, и как Бога, обладающего всей полнотой природы Божественной. Спасение заключается в возможности соединения этих двух природ в одном лице, соединения, в котором Божественная природа не изменяется, не перестает быть абсолютом и Творцом, а человеческая природа не растворяется в Божественной.

Когда богословы пытались выразить свое понимание этого единства - а оно составляет не основу Спасения, а именно само Спасение - они обычно терпели поражение. Например, все совершенное Иисусом распределяли на поступки, совершенные Им как человеком, и поступки, совершенные Им как Богом. Рождается Он по человеческой природе, а исцеляет бесноватых по природе божественной. Божество не может страдать - значит, на Кресте страдает природа человеческая, она же сходит в гроб, а вот восстает из ада природа божественная. Сравнивали соединение божественной природы с человеческой с соединением души и тела в человеке, огня и металла в раскаленном бруске.

Только все сравнения хромают. Душа и тела в человеке не могут существовать порознь друг от друга: тело без души мертво, существование души без тела тоже называется смертью, а не жизнью. Божественная же природа и человеческая превосходно существуют друг без друга, более того - они столь различны, что и должны бы существовать порознь. А если мы сравниваем единство двух природ во Христе с раскаленным металлом или любым другим соединением двух материальных начал - то ведь сравнение не передает неслиянности двух природ. В этом мире если уж что соединяется, то или так, что из разного образуется нечто третье - из деталей машина, из клеток организм, или так, что совершается просто прилипание друг к другу разных частей, а нового целого не образуется. Две природы во Христе и остаются независимыми, полноценными - и соединяются в нечто новое, не бывшее никогда, несущее нам спасение.

Это нечто можно назвать хорошо знакомым словом "личность". Евангелие описывает не сотрудничество двух природ - а Богочеловеческую личность. Бессмысленно говорить о том, какая из природ что совершает, какая страдает, а какая нет - ибо природы, оставаясь собою, соединены личностью Иисуса. Все христологические ереси происходили от того, что люди чувствовали: Христос такой же, как человек, но Христос и какой-то иной. Одно за другим богословы перебирали все составные элементы человеческой природы - разум, душу, волю, тело - и убеждались, что они присутствуют во Христе неслитно, нераздельно, неизменно, особо от Божества Его. Тому же единству, которым был Христос, слова не находилось - приходилось говорить о единстве Лица, все же остальное оставалось двойственным и двойным. Прошлое человечество не знало личности и потому нельзя было верно сказать о Христе, исходя из дохристианского опыта. Христос есть эталон личности, опыт личности, который рождает понятие личности в после-христианском мире. Главной чертой Христа как личности является соединение божеской и человеческой природ - и вот, главным качеством личности человеческой является такая же потребность в соединении со Христом, потребность и возможность. До Христа личность была принципиально невозможна, ибо невозможно было соединение человеческой и божественной природы. Личность и есть богочеловеческое единство, выход человеческой природы за свои пределы к единению с Богом, соединение несоединимого. Единство с Богом, обретенное во Христе, создало опыт единства, которым теперь может пользоваться любой атеист, ощущающий себя личностью.

На первый взгляд, понять это можно довольно просто, поскольку каждый из нас является личностью. Но насколько каждый из нас является личностью? Увы, ненамного! В основном человек пребывает существом глубоко раздвоенным. В нас огромным массивом залегает человеческая природа, и над ней легкой рябью заметна индивидуальностью - а личность лишь образуется. Человек напоминает автомобиль в процессе сборки: инстинкты, эмоции, знания, привычки, мечты, наследственность, мистические взлеты - все свалено в кучу и пока еще не соединено в тайне личности; мы если и двигаемся, то дребезжим и вихляем из в сторону в сторону, потому что место за рулем - пустует.

Разумеется, все не так плохо, и святые среди людей тоже есть. Однако и святые испытывали проблемы с пониманием Христа или, во всяком случае, с выражением своего понимания Христа. На протяжении нескольких веков вели Святые отцы споры с еретиками, но и между собою, в попытках определить, как соотносятся во Христе Божественная и человеческая природа. Все эти споры выросли, в сущности, из ежедневного опыта себя и Христа; этот опыт подсказывал, что не может человеческая природы совместиться с Божией. "Кто жил и мыслил, тот не может Слегка не презирать людей" - а значит, верить в то, что Бог может соединиться с презираемым. Мы не можем себе представить, чтобы в комнате висело сто настенных часов и тикали одновременно, мы знаем точно, что все они будут чуть спешить или чуть отставать по сравнению с эталонными часами, которые хранятся где-то в изолированном от всяких толчков и внешних воздействий подземелье. И Бог нам кажется эталоном (что верно), который не может стать одним из нас (что верно, но преодолевается чудом Рождества), вобрать в Себя нашу волю. Если уж в Боге есть человеческая воля, то она должна бы двигаться не в такт Его воле, - но во Христе совершенно очевидно нет такого разлада, следовательно, Он только Бог, или в нем только Божественная воля, или только Божественная энергия; в общем, все то, что специфично для человека (воля, ум, совесть) настолько не могут совпадать с Богом, что и говорить об этом не стоит. Это верно: мы то забегаем вперед Бога, становясь фарисеями, то отстаем от него, становясь мытарями. Но постепенно христианам - скажем точнее, монахам, людям, посвятившим себя предстоянию Христу - открылась та невероятная истина, что возможно совпасть с Богом, и в этом-то совпадении и заключается спасение: "Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом". Мы можем делать волю Божию не вопреки своей, человеческой, а потому что наша, человеческая, совпадет с Божией - по Его благодати и нашей молитве.

Попытка понять личность Богочеловека Иисуса Христа, сравнивая Его лицо со своим собственным - заведомо абсурдна, ибо свое собственное лицо человек обретает лишь по мере веры в Богочеловека. Столь привычное для нас понятие личности, кажущееся нам вполне нецерковным, знакомое с колыбели - не есть "общечеловеческая ценность", а есть ценность, выношенная Евангелием, явленная Христом. Христос - вот золотой эталон Личности, и никакими описаниями не выразить то, что очень легко выясняется, как только мы ставим себя перед Христом. Спасение заключается именно в том, что в мир приходит Некто, Кто заключает в себе не только природу - или, вернее, природы - но и новое единство, единство ипостасное, превысшее всего земного и небесного. Оказывается, возможно человеческой природе оставаться человеческой и при этом соединяться с Божественной - возможно благодаря превращению грешника в личность, равную личности Бога. Исчезает зависть к Богу, породившая грехопадения - ибо Христос дает нам возможность стать в Нем частью божественной природы, сохраняя себя. Исчезает страх за себя - ибо только во Христе мы и обретаем себя, свою личность, абсолютно самостоятельную и абсолютно укорененную в Боге.

Более того: спасение оказывается чем-то большим, нежели простое восстановление изначального порядка, бывшего до грехопадения. До Христа легко было говорить об Адаме, ибо не было представления о личности - после Христа Адам стал непонятен христианам: личность он или часть общечеловеческой природы, постоянно спрашивают они самих себя. Но вопрос бессмысленен, ибо лишь во Христе открывается возможность бытия личного. Оно больше первоначального замысла Бога о человеке. Господь творит мир от избытка любви в Себе - и Господь спасает человека с избытком, наделяя нас даром большим, нежели просто восстановленный образ и подобие Божии. Обновляется не только человеческое естество, но и Рай. Прежде вечная жизнь заключалась в плодах древа жизни - в Раю Новом, в Небесном Иерусалиме она будет заключаться в Самом Боге, в Иисусе Христе.

Здесь мы приближаемся к центральному таинству Церкви: Евхаристии, Причащению. Все прочие таинства - очищение от греха, рождение в Духе, передача благодати Духа через миропомазание и рукоположение и другие - окружают это таинство, поддерживают его. Вся трехлетняя проповедь Христа наполнена намеками на него, так что даже ветхозаветное: "Не хлебом единым жив будет человек, но всяким Словом, исходящим из уст Божиих", сказанное во время искушений в пустыне на заре этой проповеди, обретает литургический смысл, ибо Сам Иисус есть Слово Божие. Что уж говорить об умножении хлебов или о смутивших иудеев "людоедских" словах!

Причащение есть принятие Личности Иисуса Христа. Плоть и Кровь - не символы, разумеется, Личности, а носители ее. Ведь наша собственная личность не может существовать помимо плоти и крови - а Иисус по человеческой Своей природе совершенно такой же, как мы. Людоедство пугает нас, ибо мы понимаем, что каннибалы наслаждаются мертвой человечиной, превращают кровь - носительницу жизни - в носительницу смерти, извращают человека, поганят его, лишая человеческой личности и превращая в безличную плоть и кровь. В таинстве Евхаристии происходит нечто абсолютно противоположное поеданию античеловечной мертвечины. Мы принимаем в себя не бездушное, мертвое тело и кровь, как бы уже лишенные сущности человека, сущности личности. Наоборот: из хлеба и вина уходит их сущность и входит сущность живой Личности, Личности, в которой изобилует полнота жизни природы человеческой и природы Божественной. Мы причащаемся тайне личности: оказывается, она обретается не в изоляции, не в гордом самоутверждении своего "я", а именно в открытости, в причащении Богочеловеческой Личности. Спасение оказывается не в том, чтобы "быть как боги", а в том, чтобы быть Богом. Принимая внутрь себя Личность Богочеловека Иисуса Христа, я вхожу внутрь Его Личности, сохраняя полностью человеческую свою природу, причащаюсь природе божественной и благодаря этому становлюсь настоящей человеческой личностью сам.

*

Есть некоторое лукавство в том, что "женским днём" церковные проповедники России называют воскресенье, посвящённое женам-мироносицам. Рождество Христов - вот настоящий Женский день, более того - Антимужской день. Во-первых, это рождение "не от похоти мужа". Гормоны отдыхают. То, что невольно, тенью примешивается к самой чистой любви, отсутствует. Впрочем, эта тень присутствует и в любой самой чистой девушке - кроме, верую, Марии. Любовь без похоти в этом мире - лишь предмет веры, знание не только не подтверждает этого, но прямо опровергает. Но во-вторых и в главных, мужчины отсутствуют как строители. Десятки мужских имён в генеалогии Иосифа: пастухи и цари, мыслители и деятели, праведники и грешники, ленивые и активные. Но все они даже не подножия трона, не черновой материал, не "предшественники". Просто - предки отчима. И вот стоим, господа мужчины, перед входом в пещеру Рождества, и одно знаем: мы тут ни при чём. Что мы пытались сделать, то всё ничто рядом с этим. Что человек строил - ничто перед тем, что Бог родил. Конечно, активизм, заносчивость, деловитость, эгоцентризм полностью есть и в женщинах. И всё-таки женское избрал Бог, не соткался из воздуха, потому что гордыня в мужчинах умножена их господствующим положением, а в женщинах их подчинённым и униженным положением растёрта. Рождество - праздник для всего в жизни, что побеждалось злом, что давилось силой, чему перекрывали воздух и воду.

Рождаясь, Бог становится видимым. Из "непостижимого, невидимого" - словно участник тех шоу, где сутками транслируется жизнь людей. Смотри - не хочу: вот Он, Бог. И тут оказывается, что человеку не так уж нужен видимый Бог. Боролись-боролись тысячелетиями с идолами, но могли бы и не бороться. Вот современные язычники превосходно обходятся без зримых идолов, их божество предельно невидимо - в отличие от библейского Бога, оно обходится не только без имени, но даже без откровения, вообще без существования. Да и язычники прекрасно понимали различие между идолом и Невидимым, и идол им нужен был именно как замена невидимого, а не как видимое.

Рождение Бога есть абсолютное Открытие, Откровение, Саморазоблачение, обнажение. И здесь произошло то, что мог бы легко предсказать тот же Гораций. В стыдливости есть большая неправда. Во-первых, ничего важного мы скрыть от наших ближних не в силах. Во-вторых, самое важное мы не сможем открыть окружающим, как бы ни старались. Для Откровения нужен талант того, кто себя открывает. Более того, к этому таланту - во всяком случае, у человека - нужно и умение, навык.

У большинства людей попытка открыться, исповедоваться, напоминает анекдот о рабочем, который попросил жену забраться на стол и раздеваться, а сам играл на баяне "Подмосковные вечера". Посмотрел, поиграл, да и плюнул: "Правду сказал парторг: стриптиз гадость". А Лев Толстой и на стол не вскакивает и не выражается, а читаешь - и понимаешь, что вот - человек все открыл.

Правда, тут же становится ясно, что писатель - или Бог - именно потому, что они умеют открывать невидимое, умудряются сами остаться в тени. Именно гениальный писатель, как Толстой, который вроде бы о каждом своем шаге и о каждой мысли отрапортовал письменно, остается абсолютно замкнутой величиной. Занавес открывается - а за занавесом зеркало, сцена, экран, но не режиссер фильма и не автор пьесы.

Плохой писатель открывает то, что никому неинтересно, потому что слишком обычно - мутную взвесь страстей и хныканья. Желчный пузырь распарывает и предлагает нюхать. Более того: такое самораскрывание отбивает вкус даже к истинному Откровению. Хороший художник открывает то, что всякому интересно - тот внутренний мир, который у каждого между лопаток, так что и не заглянешь.

Тайна Иисуса - что Он вроде бы каждый, и в Нем, как в зеркале, видится тайна человека и тайна Бога. Но при этом Он все равно остается абсолютно целомудренно облаченным в тайну существом, даже обнаженный на кресте - и именно на Кресте более всего. Кого мы распяли, Того мы сделали и тайной, и загадкой, и запретной зоной для себя.

*

ХРИСТОС КАК СЛОНЕНОК

Человек слишком часто животное, а не человек. Особенно это заметно, когда человек больше думает о животных, чем о собратьях по роду. Конечно, обычно это делается с самыми лучшими намерениями – например, чтобы укрепить веру в Богочеловека, укрепить через символ, аллегорию, басню. Так было в Средние века, когда Христа любили сравнивать чуть ли не со всей фауной: и с пеликаном, и со львом, и со слоном; а уж с лисицей и птицей Иисус и сам себя сравнивал.

Басни всегда признак отсутствия свободы, и не только свободы называть вещи своими именами, но и свободы учиться. Впрочем, обе свободы связаны друг с другом. Не случайно в XII-XIII веках в Европе стали особенно популярны «бестиарии», сборники рассказов о животных как символах. Эти бестиарии использовали в качестве учебников для членов новых, очень популярых тогда монашеских орденов – августинцев, цистерцианцев, и именно для тех членов, которые пожизненно были обречены оставаться безграмотными и служить Богу физическим трудом. На Руси, впрочем, эти же бестиарии тоже были очень популярны еще и в XVII веке под своим греческим названием «физиологи». Только на Западе пользовались вариантом, восходившим к Исидору Севильскому, а на Руси – к византийскому автору Косьме Индикоплевсту.

Впрочем, фантастические представления о слонах восходят к дохристианским временам. Самое странное отражено в славянском названии слона – тот, кто прислоняется. Филологам ужасно хотелось найти какое-то другое объяснение слову «слон», пытались даже возвести его к тюркскому «аслан», то есть, «лев» (произошло же русское слово «лошадь» от тюркского «алаша ат»). Но по каким-то их расчетам выходило, что невозможно из льва сделать слона.

Слон прислоняется, чтобы поспать, а охотятся на слона, полагали европейцы, знакомые с охотой на слонов только по её трофеям, очень просто: подпилят дерево, слон и упадет и подняться не может. Тогда он трубит, и вот здесь фантазия делала очень странный ход: якобы не может помочь упавшему слону ни равный ему по размеру слон, ни даже двенадцать слонов, а только слоненок. Фантазия, очевидно, предполагала, что взрослым слонам мешают бивни, которыми они могут поранить падшего, а слоненок орудует хоботом невозбранно; наглядная иллюстрация к призыву Иисуса не обременять себя мечом.

Взрослого же слона сравнивали с Законом, который может топтаться вокруг падшего существа, но не может помочь ему встать. Что до двенадцати слонов, то в толковании Исидора Севильского это – двенадцать пророков Ветхого Завета, которые предшествуют Христу, но не заменяют Его. А в древнерусских рукописях двенадцать слонов – это двенадцать апостолов, которые, впрочем, тоже не могут составить одного Христа (в секулярное наше время чаще говорят «из ста кроликов не составишь одного слона»). Ну и не нужно апостолу быть слоном, ему нужно слоняться.

Впрочем, слоненок вырастает, и взрослый слон тоже был символом Христа, но в силу опять же плохого знания слоновьей физиологии: полагали, что слоны верные супруги, потому что они не питают интереса к половой жизни и совокупляются раз в жизни, да и то, если слониха найдет корень мандрагоры, съест сама и супруга покормит. На слонов переносили, видимо, справедливое по отношению к людям наблюдение: ожирение вредно. И если средневековые христиане считали развратом заниматься любовью при свете дня, видя лицо любимого, то они же считали, что слоны – символ особого целомудрия, поскольку совокупляются спина к спине.

Любовь, которая боится взглянуть в лицо любимому, даже когда взлянуть в лицо возможно (ведь у Христа есть лицо, в отличие от Бога Отца), это любовь неподдельная, только опасно боязливая. Она больше боится потерять Любимого, чем стремится увидеть Его. И слон для средневекового человека – символ не столько Христа, сколько борьбы с сатаной. Слон - символ крестоносцев, и слона рисовали с башней, полной лучников, на спине. Слон – символ борьбы с мировым злом, и слона рисовали сражающимся с драконом, который, словно сатана, подстерегает слонов, опутывает их ноги длинным своим хвостом и душит их длинной своей шеей.

Европейцы периодически получали слонов в подарок от разных восточных властителей. Было в этом что-то ужасно символическое: с Востока свет, Христос родился на Востоке, вот и слоны оттуда же. Один из лучших рассказов для детей, написанных в России в XX веке, это рассказ Куприна о девочке, которая выздоровела от тяжелой болезни, когда к ней в квартиру привели по ее просьбе слона – простой, но трогательный парафраз евангельского чуда воскрешения Иисусом дочери богатого иудея. Но если уж следовать такому символизму, то выходит ужас буквальный, потому что дареные слоны быстро умирали в европейском климате, не прожив не только положенных по бестиарию трех веков, а и трех лет не протянув.

Может быть, поэтому европейцы, разочаровавшись как в недолговечной капризности и смертности слонов, так и во Христе, в неверующем XX веке сделали слона еще и символом неверия. Для этого воспользовались притчей с того же Востока: о слепых, которые ощупывали разные части слоновьего тела и потому делали разные выводы о том, что такое слон: веревка, колонна или блин. Впрочем, неверие, которое убегает в символизм, страдает тем же примитивизмом, что и вера в символы. Поэтому уже к концу XX века общим местом в христианской проповеди стало сравнение Христа со слоном уже в том смысле, что как слепой не в состоянии объять необъятного, так и христиане не в силах ни поодиночку, не вместе объять Христа и познать Его. И это, подчеркивает современное христианство, очень хорошо – или, во всяком случае, это именно тот случай, когда истина жива и здорова, близка и доступна, но одновременно выше нашего понимания, властолюбия и эгоизма. А к тому же еще и без клыков, потому что все-таки Иисус – не столько слон, сколько слонёнок, ведь Его пришествие в полноте еще впереди.

*

На одном из клочков древних - современных Иисусу - рукописей, найденных в Кумране, сохранилась фраза: "Вот, я слышал о чудесах. Если бы могла небеременная родить". Дальше - ничего. Но и эта фраза напоминает, что в древности были совсем другие критерии чудесного, чем в наше время. Рождение без отца - менее удивительно, чем рождение ещё и без беременности, о котором рассказывали многие мифы. Представить себе такое чудо еврей мог. А Бог - не смог или, во всяком случае, посчитал неполезным для людей. Нетрудно себе представить, как легко делались бы аборты, если бы современное человечество веровало в Зевса, от которого потомки рождались через людей за секунду, безо всякой беременности.

РОЖДЕСТВО и мы

Мы не задумываемся над тем, что современный обычай праздновать день рождения подражает обычаю праздновать Рождество Христово. Свой день рождения считали праздником только люди, которые верили в рождение Иисуса Христа - для христиан рождение из биологического факта стало событием духовным. Человек родился в мир - само по себе в этом нет ничего грандиозного, как и в рождении кошки. Но если Создатель мира и людей Сам рождается человеком, - значит, и человек важнее кошки, и Бог добрее и смелее, чем можно было предположить.

Чтобы от сердца сказать: "Христос воскресе", нужна вера. Нужна ли она, чтобы сказать: "Христос родился"? Кажется, что нет - что такого невероятного в рождении. На Западе Рождество празднуют миллионы людей, которые не празднуют Пасху. Ученые - и атеисты в том числе - теперь уже не сомневаются в том, что Иисус действительно родился при обстоятельствах, описанных в Евангелии. Люди, которые сто лет над предсказывали, что к XXI веку от Христа и воспоминания не останется, ошиблись. Но не потому, что нашли какие-то доказательства рождения Иисуса. Рождества остается праздником, не благодаря раскопкам археологов, научным выкладкам или справке ЗАГСа о рождении Иисуса, а благодаря вере людей. Веруют христиане не "в Рождество", не в событие, а - в Личность. От миллиардов рождений Рождество отличается тем, чего нельзя пощупать и доказать: обычный ребенок лежит на руках Марии, но верующий в этом ребенке видит и человека, и не человека - Бога. Доказательства и объяснения тут невозможны, как невозможны в роддоме танцы.

Все знают хотя бы понаслышке славянский перевод песни, которую услышали от ангелов пастухи в Рождество Христа: "Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение". Точный перевод этой фразы чуть меняет ее смысл: "Слава на небесах Богу и на земле, мир людям, которых возлюбил Господь". Любовь Божия - не чувство Его к нам, а нечто большее - рождение Его к нам. Те радуются Рождеству, кто хочет любви Родившегося Бога. Вера в Христа делает нас такими, что наше рождение превращается в праздник для окружающих, - если только мы не сопротивляемся вырастанию из веры дел любви. Дадим же в себе место вере, чтобы в мире появилось место для любви.

О ЖЕРТВЕ ХРИСТОВОЙ

Вот спросили меня: раз Иисус знал, что воскреснет, то можно ли говорить том, что Он "принес жертву"? Но ведь только неверующий человек полагает, что "жертва", "самопожертвование" ценны тем, что человек соглашатся отправиться в небытие.

Человек, приносивший жертву из религиозных побуждений (пусть даже это была жертва не Творцу, не Единому Богу, а какому-нибудь чуриле-яриле), полагал, что жертва не исчезнет, что она будет "принята". Жертва - не то, что исчезает, а то, что меняет владельца. Взятка -- жертва бюрократу.

Подвиг Иисуса не в том, что Он рисковал исчезнуть совсем. Как ни была распространена вера в воскресение, большинство в воскресение не верили и придерживались того же, чего придерживается большинство сейчас, чего придерживался Экклесиаст: кто знает, что там, за гробом, и очень похоже, что там ничего нет, а если что-то и есть, то такого сорта, что лучше, пожалуй, не было бы вовсе ничего. И большинство людей жили с перспективой исчезнуть абсолютно и не видели, как и сейчас, в этом ничего особенного.

Ценить эту жизнь больше, поскольку за гробом ничего нет? Тут ведь нет никакой логической связи. Подлинное благо хорошо вне зависимости от контекста. Ожидание смертной казни может испортить удовольстие от кружки пива, но не от свидания с возлюбленной.

Подвиг Иисуса прежде всего в Воплощении, в явлении миру, в том, что Он вместился в мир. Можно было бы сравнить это с подвигом русалочки, которая явилась к людям и жила с ними, испытывая постоянную боль, но вернее представить себе принца, который из любви к русалочке опустился на дно. Ходить по стеклу больно, но ходить и постоянно задыхаться -- это уже не боль. То, что для нас праздник Богоявления, для Бога -- Абсолюта, Непостижимого, Невместимого -- уже есть смерть, постоянное несуществование. "Умаление", "обнищание" -- эвфемизмы, сюсюканье. Родившись, Сын Божий умер. Родовые муки Марии ничто в сравнении с муками Рождающегося. То, что Он это не проявлял, говорит о Его любви, не о Его самоощущении. Вообще само наличие у Бога человеческого самоощущения уже есть кошмар Бога (и радость богословам).

Смерть Иисуса, даже если бы она была "естественной", не многое добавляет к Его подвигу. И почитание Крестных мук не есть почитание несправедливой смерти, особо мучительной смерти. Всякая смерть, даже смерть во сне, ужасна. Ужасна смерть и для верующего в воскресение. Настоящие мученики не бравировали смертью, только авторы житийных легенд позволяли себе приписывать им браваду. Христианская традиция всегда ценила смиренное принятие смерти, потому что знает, что принять смерть смиренно невозможно -- человеку невозможно, "Богу же вся возможна суть".

*

Рождаться в мир Иисусу все равно что русалочке выходить на сушу - каждый шаг с болью, но сходить в ад несравненно больнее. В мире все-таки есть Божий свет, в мире зло и грех ограничены косностью материального мира. Ад же есть безграничность нашего эгоизма, дурости, наших иллюзий, нашей агрессивности. Адского много и по эту сторону смерти, ад всюду, где грех создает свой мирок, в котором норма, добро, человеческое оттесняются в подполье, и сытно торжествует бесчеловечная масса "ликующих, праздноболтающих, обагряющих руки в крови" - как это в сегодняшней России, во вчерашнем Ираке, в позавчерашней Германии. Нелегко быть среди восторжествовавшей серости - всегда за чужой счет и при этом всегда строго по закону. Но это лишь слабое подобие того, что клубится по ту сторону смерти, где ничто, конечно, не помогает гордыне - ни нефть, ни политика, ни деньги - но ведь ничто и не мешает, как тут, где самообману, переходящему в попытку господствовать над миром, все-таки мешает то, что окружающие пытаются сопротивляться. В аду сопротивления среды нет, и гордыня разрастается как содержимое выгребной ямы, в которую бросили дрожжей.. Плотная завеса серости, упоенная собою. И быть рядом с этим - быть молча, быть обнаженным от тела - для Иисуса так же больно, как Марии быть рядом с мертвым телом Того, Кого она выносила.

*

Переодевание и гадание объединены в святочных традициях не случайно, они едины, как пространство и время. Переодеваясь, человек фантазирует, перемещаясь по горизонтали, представляя себя на чужом месте: на месте царя, козла, монаха или, напротив, немонахини. Гадая, человек  фантазирует по вертикали, представляя, что ждет его в будущем: женитьба или развод, богатство или дефолт. Или дефолт и проистекающее из оного богатство – ведь у некоторых бывало и такое… Святки – это попытка завоевать судьбу, особенно актуальная для крестьян, которые святками встречали наступающий год и пытались оборониться от засухи, неурожая, волков. Церковь недоброжелательно относится к святочным обрядам не потому, что уверена в будущем и в настоящем – напротив, верующий уверен только в Боге и поэтому  скептически относится ко всяким попыткам без Бога и помимо Бога упорядочить жизнь.  Но к святочной суете недоброжелательно относится и подавляющее большинство жителей России. И дело не в урбанизации. Неизведанное остается неизведанным и в городе, и когда на рождественские каникулы те, кто имеет власть и деньги, едет на жаркие курорты – это всегда немножечко карнавал, переодевание в самом простом виде, как раздевание.  Вместо ряженых – эстрадная попса, вместо гаданий – взрыв политологических прогнозов. Но те, у кого денег нет, а власти и того меньше, у кого нет перспектив, кто уверен только в том, что от него ничего не зависит ни в его личной судьбе, ни в судьбе его семьи и страны – те ограничиваются просто распитием еще одной бутылки водки. Для таких людей что воля, что неволя, все равно, начальство все равно решит само, и всюду одно и то же, а в Антарктиде еще и холодно. Они и в обычное время чувствуют себя не на своем месте, они и так весь год проводят в гаданиях, не будет ли еще хуже. Там, где свободу и риск променяли на безопасность, то исчезает и будущее, и настоящее, остается лишь уверенность в том, что не будет ни лучше, ни хуже, а будет как всегда. Что ж, для таких людей самый органичный праздник – 13 января, Старый Новый год. А самый необходимый – 19 января, Богоявление. Потому что рядом с Богом, который рискнул и стал человеком, из Господа стал рабом – больший карнавал трудно себе представить -  ну как оставаться рабом скуки, трусости и холопства?

*

Пасха когда-то и на Западе, и на Востоке была главным праздником церковного года. Таковым она осталась и в России. А вот на Западе с закатом Средневековья началось восхождение Рождества как праздника если не главного для Церкви как организации, то главного для людей, для дома. Вероятно, это связано было с тем, что коллективизм Средневековья постепенно (на Западе) уходил. В современной России хорошо видно, что Пасха - праздник преимущественно государственного христианства, праздник Христа торжествующего, Христа Царя, и посещение Пасхи есть посещение скорее Царства земного царя. Рождество же - праздник и в России личный, когда Христос предстает в образе младенца. Царем представить себя трудно, младенцем представлять себя естественно.

*

*

Знаменитая фраза из Донна: колокол звонит по тебе - написана, когда он был болен, полагал, что болен смертельно, и он думал, что колокол звонит не только по предыдущей жертве чумы, но и по нему - жертве следующей.

"Когда человек умирает, из книги жизни не вырывают главу - её переводят на иной, лучший язык. Переведена должна быть каждая глава, и у Бога много переводчиков: одну главу переводит возраст, другую болезнь, третью война, четвёртую правосудие" (Донн).

Вполне оценить это сравнение смерти с переводом можно, если вспомнить, что во времена Донна переводчик был соперником - он старался сделать лучше. Шекспировские драмы можно считать переводами - но какими! Таково и воскресение. Но главное, конечно, что Бог не только переводит, но что Бог стал самой книгой, и христианин - глава не в книге смерти, а в книге жизни.

*

*

Не всякая рыба может быть символом Христа. Акула - не может категорически. Золотая рыбка - может, но в этом есть некоторая опасность. Премудрый пескарь - категорически нет, хотя Иисус и есть Премудрость Божия. Тем более, конечно, акулой и премудрым пескарём не может быть христианин.

*

Сравнительно недавно появилось в русском языке выражение "личные отношения с Иисусом". Выражение протестантское (почему обычно и говорят именно "с Иисусом", а не "с Христом"), и есть в нём полемический подтекст: "личные" отношения - то есть, не "организационные", не "семейные", не "государственные". До революции отношения с иностранными странами именовались "сношениями". Теперь слово "сношения" осталось в очень интимном смысле, и немного смешно читать архивные дела о "сношениях России с Ватиканом", "сношениях России с Францией". "Внешние связи" были монополией верховной власти. Решил князь установить отношения с Христом - значит, и все устанавливают...

Однако, "личные отношения" не есть только отношения без посредников. Когда "приватизируют" завод, новый, частный владелец устанавливает с этим заводом свои отношения, но они такие же безличные, как и отношения какого-нибудь министерства. Недостаточно быть личностью, чтобы отношения с другим стали личными. Большинство наших отношений с другими людьми - формальные, "внешние сношения", а не внутренние отношения.

Далеко не всё тут зависит от нашего желания. Не может быть личных отношений с зародышем. Личные отношения с ребёнком завязываются по мере того, как он растёт во чреве матери. Или - не завязываются. Биологического родства недостаточно, и у женщины или мужчины, которые бросили своего ребёнка, нет с ним "личных отношений". Наверное, их можно создать даже после десятилетий пребывания в бегах, но их придётся именно создавать, и начинать надо будет с признания, что никаких "личных" отношений - нет.

Для личных отношений одинаково катастрофично уйти самому и полагать, что другой уйти не может. Именно это объясняет конфликт между празднованием Нового Года и празднованием Рождества Христова. Формально ничего "языческого" в Новом Годе нет. Евреи праздновали и празднуют Новый Год (и начало каждого месяца). Однако, уже апостол Павел возмущался тем, что обращённые им ко Христу галаты "наблюдают ... месяцы, времена и годы". Тут речь идёт, правда, о "субботних годах", но тем более: установление Моисеево, более чем почтенное, а Павел негодует. По той же причине, по которой он наверняка бы обрушился и на Новый Год, да и на Рождество в его современной трактовке ежегодного семейного праздника. Новый Год - или "субботний", то есть, каждый седьмой год - не могут не прийти. А Христос может не прийти. А может - прийти. Он решает, не человек, и если человек согласен, что Христос - личность, имеющая собственную волю, то его отношения с Христом начинают становиться "личными". "Личность" тут - Иисуса, не человека. Так и отношения с ребёнком становятся "личными" по мере того, как родитель признаёт в ребёнке личность. Иначе это будут личные отношения с безличным, но это же абсурд. Наверное, можно назвать "личными" отношения со своей зубной щёткой, со своим компьютером... Впрочем, всё-таки тут лучше употребить более хладнокровное "персональные". Компьютер - персональный, не личный. А "персона", во всяком случае, в русском языке, это довольно иронически воспринимаемая личность. Неприятная, скорее всего, своей замкнутостью и высокомерием.

Личные отношения есть отношения свободного со свободным, творца с творцом, любящего с любящим. "Личные отношения" - это не то, что "личная печать", которая накладывает механический отпечаток себя на бумагу. "Личные отношения" - это непредсказуемый и вечный союз. Если Иисус не воскрес, то не только с Ним невозможны "личные отношения", но и с любым человеком. Смерть не просто убивает личность когда-то в будущем, смерть искажает личность и делает её неполноценной как экзема искажает лицо. К счастью, Иисус воскрес, и личные отношения поэтому возможны не только с Ним, но и с каждым человеком, который рядом с нами. Ещё бы мы хотели этих личных отношений...

*

Иерусалим, Афины, Рим вовсе не были так далеки друг от друга, как это казалось людям, которые зубрили латынь и смеялись над Библией. "Везде одинаков Господень посев" (Губерман). Притчи Иисуса о семенах, сорняках, сеятелях понятны всюду, где люди знают, что бутерброды так же произошли от семян, как сами люди - от обезьян. Боги протягивают людям руку, чтобы те поднялись к ним, - так видел мир Сенека и пояснял:

"Бог - в деталях": для христианина Бог входит в человека не как семя, а как Хлеб, и это напоминает о том, что Бог Евангелия не трепещет перед "фортуной", как боги Сенеки, а любит людей. Он бросает семена веры, но не из этих семян веры выпекается Бог, Бог входит целиком и туда, где вера плохо принялась и почти не взошла. Бог входит в хлеб человечества как один из людей. Для античного философа мир - порождение семян божественного Логоса, Слова. Для Евангелия нет слов, есть Слово, и оно не рождает, а рождается.

*

Американский литератор Уильям Гриффин (Reality and Vision, 1990, p. 60-61) подметил, что, когда ап. Павел просит "облечься во Христа" (Рим. 13, 14), он имеет в виду театр. Слово, употреблённое Павлом, имеет два значения: военное - одеть меч, щит, доспехи, и театральное - одеть маску и одежду театрального персонажа. "Одеть Христа" включает в себя "подражание Христу", но это нечто большее: ведь актёр не просто "подражает", он вживается, он изучает, он отрекается от себя ради двух часов на сцене.

Напротив, папа Ратцингер в проповеди 5.4.2007 использовал притчу из Толстого (подозреваю, что у Толстого из какого-нибудь сборника восточных премудростей): боговоплощение похоже на то, как если бы царь поменялся одеждой с пастухом. Ратцингер талантливый катехизатор, - но катехизация как жанр несовместима с теологией, и он впал в ересь. Элементарную ересь: ведь сравнение человеческой природы во Христе с одеждой, наброшенной на плечи, делает воплощение призрачным. Одежда не есть часть природы человека, напротив. Она не "ипостасна". Человек может лишь "одеть Христа", но Христос не "одевает человека" на Себя, Он становится человеком - и более всего Бог вочеловечивается, когда воскресает именно как человек, а не как Бог.

*

Христос никогда ничего не говорил о Своей любви к людям. Евангелисты часто, упоминая какого-то человека, подчёркивают, что Иисус его любил – не всякого. Про Иакова с Иоанном этого не сказано, но сказано про Лазаря и Иоанна – автора четвёртого Евангелия.  Неудивительно, что лишь тот же Иоанн и лишь один раз сказал, что Иисус любил людей – точнее, что Иисус «возлюбил до конца Своих», то есть, Своих верных. Иисус же Сам говорил всё время о том, что Отец любит, и апостол Павел говорил о том, что Иисус – проявление любви Отца. Что Иисус любит людей, говорит не Библия, а говорят люди. Либо – не говорят.  

*

Рабство греху снято с христианина в вере и крещении, когда он словно на руки получает Христа. И грех, естественный для падшего человека, для раба греха, становится противоестественным фиглярством, актерством для искупленного, святого, для христианина. Многие вполне церковные люди мучаются вопросом: чем находящиеся вне церкви хуже их? Да ничем, кроме того, что они - вне церкви, но и этого одного достаточно, чтобы повиноваться злу. Главный же вопрос, который должен мучать христианина: не чем не-христиане хуже его (ничем), а чем он хуже нехристиан. И здесь ответ ясен: Бог отпустил нас от рабства греху, развязал нас, а мы все же грешим, делаем вид, что и для нас, как для нехристиан, грех - норма падшести. Но нет, у нас на руках - Христос, как был Он на руках Симеоновых. Каждый раз, когда мы грешим, мы бросаем Его оземь, чтобы освободить руки для гнусной и грязной затеи. И поэтому мы - актеры, ибо мы изображаем рабов греху, хотя во Христе стали рабами только и исключительно Богу.

ДЕЛЕНИЕ ГРЕХА

Человеческая природа едина и, благодаря этому, гpех делится: был один Адамов гpех, стало, на сегодняшний день, несколько тpиллионов гpехов, и пpи этом все они похожи, как один виpус гонконгского гpиппа на дpугой виpус гонконгского гpиппа.  Грех словно разносится по человечеству, у которого одна кровеносная система, одно невидимое тело.

«Последний Адам» - Хpистос - победил это деление гpеха, включившись в него. Он pазделил с людьми гpех («взял на Себя гpех миpа», говоpит Писание). Как вpач,  котоpый для победы над болезнью пpививает себе заpазу, так Хpистос не контpольному животному, а Самому Себе, Богу, пpивил не человеческою пpиpоду,  заpаженную гpехом. Hо - не согpешил, хотя гpех подступал к нему вплотную,  подступал именно как к человеку подступает, с глупыми (для Бога) пpедложениями величия, величия и еще pаз величия. Хpистос дал отпоp сатане всеpьез, не как Бог, а именно как человек, и уже в этом было начало исцеления: мы знаем, что можно быть искушаемым, но, с Божьей помощью, можно не искуситься. Конец же исцеления был в смеpти Хpиста и Его воскpесении: мы знаем, что, даже если гpех уничтожит нас за отказ гpешить, мы воскpеснем. 

Со вpемени Хpиста выpажение «делить гpех» пpиобpело новый и пpямо пpотивоположный смысл. Мы, подобно Хpисту и только, поэтому, во Хpисте, можем состpадать гpешнику, мы можем пpинять на себя все плоды гpеха, не беpя его коpня. С точки зpения гpешника, это очень глупо: все гpешат именно потому, что хотят вновь и вновь вкусить кpошечной пpитоpной сладости ненависти и гоpдыни, и pади этого согласны потом ведpами пить уныние и хандpу. А тут люди, котоpые соглашаются хлебать наши пpоблемы, выpосшие из наших гpехов, хотя «сладости» гpеха они не тpогают. 

Апостол Павел, объясняя, как хpистианин должен относиться к собpату-гpешнику, не стал говоpить суpовых слов о том, что надо читать нотации или пpосто не обpащать внимания и думать о собственных гpехах - на суде, мол, каждый судиться отдельно.  Судится каждый отдельно, но судится каждый (хpистианин, во всяком случае) и за то, делил ли он гpехи дpугих. «Если и впадет человек в какое согpешение, вы,  духовные, испpавляйте такового в духе кpотости, наблюдая каждый за собою, чтобы не быть искушенным. Hосите бpемена дpуг дpуга, и таким обpазом исполните закон Хpистов» (Гал. 6,1-2). Hе совеpшай с дpугим пpелюбодеяние, но pаздели с дpугим тоску и ужас, котоpые таятся в пpелюбодеянии, чтобы он увидел эти тоску и ужас,  чтобы почувствовал, что и из дна, на котоpое он опустился, можно воззвать к Богу и Господь спустится и поднимет. 

Конечно, такое возможно только для хpистианина, как и всякий кpест, и здесь есть качественное отличие хpистиан от нехpистиан - pазличие тяжелое, pазличие кpеста,  pазличие двойного, непосильного тpуда, подъемного только, когда мы веpуем во Хpиста и веpой пpизываем Его помощь. «Мы, сильные, должны сносить немощи бессильных и не себе угождать. Каждый из нас должен угождать ближнему, во благо,  к назиданию. Ибо и Хpистос не Себе угождал, но как написано: «злословия злословящих Тебя пали на Меня» (Рим. 15, 2-3). 

Великие инквизитоpы, могучие и сильные - для хpистианина они бессильные,  немощные люди с огpомной пpоблемой, пpямо вытекающей из их гpеха, из гpеха насилия и ненависти. Те, кто отшатнулся от Цеpкви из-за того, что были великие инквизитоpы - для хpистианина и они бессильные, немощные люди с огpомной пpоблемой, пpямо вытекающей из их (не великого инквизитоpа!) гpеха, из гpеха подозpительности и ожесточенности. Хpистианин должен любить и инквизитоpа, и его жеpтву (а жеpтва инквизитоpа не только тот, кого он сжег, но и в геометpической пpогpессии большее число тех, кто этот костеp соблазнил во всех гpядущих веках),  должен pазделить гpех и инквизитоpа, и казненных, и соблазненных им, состpадать обоим, пpежде всего в самом пpостом смысле сопеpеживания. Это очень несправедливо: сострадать не сласти обжорства, а только последствию - расстройству желудка, сострадать не удовольствию сжечь врага, а только последствию - мукам совести.

Без этого сопеpеживания, без возможности сказать: «Да, я знаю, что значит хотеть чистоты Цеpкви до такой с