Яков Кротов

ВВЕДЕНИЕ В ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ

БОГ СУДЬЯ

Судия. - Заповеди. - Возлюби Бога. - Не сотвори себе кумира. - Не произноси имени Господа напрасно. - Cуббота. - Не укради.

СУДИЯ

Заповеди, закон, нравственность спасают нас от потопа греха. Нормы и предписания - словно бревна, из которых строится ковчег, словно природные законы, творящие мир, в котором можно прожить хотя бы семьдесят лет (до потому и по тысяче жили - "что имеем, не храним..."). Во всех религиях к этим нормам относятся с огромным уважением, и спасения видят в том, чтобы эти нормы выполнять. Во всех религиях - кроме христианства.

Закон хорош всем и для всех своей ясностью и недвусмысленностью. Молился, делал добро - идешь в свет, не молился и делал зло - идешь в тьму кромешную. Своей четкостью и безукоризненностью Закон напоминает программу для электронно-вычислительной машины.

И тем не менее во всех религиях высшее поклонение воздавалось не Закону, а Судье. Все религии хранили веру в Бога как Судию - потому что все религии ощущали бесчеловечность закона. Вера в Судию есть лишний элемент в религиозности. Если есть идеальный Закон, то Судья уже не нужен, достаточно какой-нибудь судебной машины. Но сама религия есть лишний элемент в мире, из-за которого его постоянно трясет, но из-за которого мир этот становится живым. Так и вера в Судью, Который будет осуществлять Закон, есть вера лишняя и неожиданная, вносящая смуту в слабый ум. Оказывается, одного Закона недостаточно? Что может Судья? Ужесточить или ослабить наказание, полагающее по Закону - то есть, изменить Закон, даже отменить его. Но значит, Закон не выше, а ниже Судии!

Вера в Закон есть преодоление антропоморфизма, есть вера в мир, где действуют нормы, повелевающие человеком как букашкой. Вера в Судию есть уподобление Бога человеку, есть вера в то, что у Абсолюта есть сердце любящее, ревнующее, способное повелевать Законом в любом направлении, способное к произволу. Так еще до Рождества Христова зародилось и хранилось в человечество ощущение Христа - Судии, Который будет не на службе Закона, Которому Закон будет служить, так зародилась надежда на Любовь и Прощение. Конечно, то было ощущение смутное, невысказанное так, как оно выражено в этом анализе - но оно было. Оно не могло не быть уже потому, что люди - созданные по образу и подобию Творца - не могли создать механизм, который бы делал Закон машиной, не нуждающейся в Судье. Когда же возможность создать такие машины появилась - именно, в нашем веке - люди уже слишком знали Христа, чтобы позволить принципу Закона победить принцип Судьи.

Законнику кажется, что болото – это река без берегов. На самом деле, болото – это вода без движения, вода без воздуха. Озеро, в котором перестают бить ключи, в которое перестают втекать ручьи или река. Закон похож на берега. Только реки без берегов бывают - они называются морями-океанами, и они основа жизни, а берега без реки бывают и они мертвы. Закон похож на русло высохшей реки. Таких высохших рек много в Палестине. Можно высохшее русло украсить гранитом, река от этого не появится.

*

"Снисходительность пропорциональна авторитету. Простой судья осудит преступника, уличенного и сознавшегося (возможно, он учтёт смягчающие обстоятельства). Верховная власть страны может его помиловать. А Бог всегда прощает душу, если она раскаялась" (Эскрива Х. "Борозда", №763).

На земле милосердие прямо зависит от угрозы. К насильнику и убийце суровее всего будут те, на кого он может вновь напасть. Поэтому кровная месть - самое беспощадное и немилосердное наказание. Судья обычно лучше защищён в материальном отношении, чем "простые смертные", вот он и снисходительнее. До президента и короля не дотянуться - они могут себе позволить пребольшую доброту. Почему бы Богу не быть ещё добрее? Абсолютно недосягаемый, Он абсолютно должен быть и добр. Правда, такой доброте и цена грош - не для того, кого прощают, конечно, а для Того, Кто прощает. Нельзя назвать добрым Того, Кто ничем не рискует, проявляя снисхождение.

Неверно. Бог абсолютно досягаем. Бог не просто рядом с человеком. Бог внутри. "Образ и подобие" не есть формальное сходство, как у треугольника, нарисованного по подобию большого треугольника. "Образ и подобие" есть совмещение, наложение Богом на Себя человека - абсолютно другого, но способного задеть, обидеть, оскорбить Бога, и всё это - не какими-то пассами и выкрутасами, а простым отсутствием любви к Богу.

ЗАПОВЕДИ

"Не сметь командовать", - командовал коммунистический диктатор. Сатана запрещает командовать другим, чтобы командовать самому. В человеке соседствует это сатанинское - бунт против команды во имя команды - и собственно человеческое: бунт против команды во имя свободы.

Команда, заповедь, - в общем, повелительное наклонение - плохи тем, что вытесняют общение. О любви нельзя сказать в повелительном наклонении. Бог Библии на удивление в этом смысле не похож на человека. Человек командующий скрывает свои эмоции. Бог Библии - нервничает, гневается, ревнует, любит и, что самое удивительное, говорит об этом человечеству словно девчонка девчонке.

Греховность человека не в том, что он тонет сам и топит других, а в том, что он думает, будто тонет - а ведь стоит на твёрдой земле. Сам образ моря, бушующего "житейского моря", в котором плавают нафаршированные пророками киты, - образ больного воображения. Кто переживает жизнь как море, тот видит в ближнем - утопающего, и начинает командовать ближним: протяни руку! А то просто - ударит по голове, чтобы не дёргался, и будет вытаскивать на берег. А берега-то и нет, ведь нет и реки! Нет надо никого бить по голове, никто не тонет! Вокруг прекрасный Божий мир, Божия забота и ласка, и единственное, что с этим не гармонирует - протухшее человеческое нутро. Человек на 90% состоит из воды, а дух человеческий на 99% состоит из воды затхлой, стоячей, эгоистичной. Человек - не утопающий, которого надо спасти, а гниющий, которому надо дать возможность распахнуть окна и двери, проверить себя, заглянуть в другого. Командовать (тем более, бить) здесь так же неуместно, как лечить заикание накладыванием гипса на язык.

Заповедь не есть с древа познания, с древа власти, кажется современному человеку слишком жестокой, потому что она дана без объяснения причины. Слова Бога о том, что вкушение плода повлечёт за собой смерть, воспринимаются нами как угроза, описание кары. Между тем, это именно объяснение причины. Смерть - не наказание за властолюбие, а следствие властолюбия и сама суть властолюбия. Командующий разрушает ткань жизнь, режет её ножницами на мелкие полоски, аккуратные, но ни на что не годные.

Заповедей слишком много. Если бы существовало только десять заповедей, данных на Синае - но есть еще и заповеди блаженства, данные на безымянной горе Иисусом. А как соединишь заповедь "не убий" с заповедью "блаженны миротворцы"? Нельзя ведь соединить идею с воздухом, хотя оба - невидимы и невесомы. Кое-что общее у ветхозаветных и новозаветных заповедей найти можно, но это всегда будет некоторая казуистика вроде шуточных загадок: "Что общего у рояля с унитазом?" Да, миротворцы вдохновляются заповедью "не убий" - но сколько подлинных миротворцев брались за меч и убивали!

Апостол Павел предельно заострил проблему, заявив, что "заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя" (Рим 13 9). Наша любовь к любви мощно свидетельствует против апостола: любовь не живет в судах и прокуратурах. Ее можно встретить там - в сердцах, но и на дне моря можно встретить человека - в стальном шаре. Любовь несоизмерима с идеями справедливости и честности, как несоизмерим Эверест и микроб - хотя средства измерения существуют. Любовь кощунственно сопоставлять с уголовным кодексом, как кощунственно сопоставлять Евангелие и Программу КПСС - хотя сходство на уровне буквы есть. "Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона", - говорит апостол, а Христос говорит - погубивший свою душу, спасет ее, и опыт подтверждает, что часто нарушение закона есть любовь. Апостол утверждает, что "любящий другого исполнил закон", а нам остается только удивляться: неужели в Римской империи законы исполнялись людьми иного психологического склада, чем сейчас?

Про любовь мы все понимаем правильно. Мы не понимаем смысла слова "заповедь"! Для нас это - запрет, и поэтому мы удивлены размышлениями апостола. Запретом заповедь является - для тех, кто хочет ее нарушить, разрушить, для тех, кто стоит снаружи заповеди. Заповедники - эти крохотные райские сады для животных - начинаются именно с заповедей, которые тоже можно воспринять как запреты, и именно "не убий" есть главная идея заповедника. Кто воспринимает эту заповедь как запрет? Тот, кто хочет проникнуть в заповедник, чтобы пострелять. Тот, кто хочет побывать в заповеднике (то есть, по прямому смысла слова "побывать" - причаститься бытию заповедника), воспринимает заповедь "не стреляй" как пожелание, а не как запрет. Так же воспринимали бы заповедь животные, если бы знали, что охраняет их.

Пожелание - то есть, нечто, что, собственно, не обязательно соблюдать и что очень легко нарушить. Действительно, трудно нарушить уголовный кодекс - по крайней мере, психологически трудно, но заповедь нарушить очень легко. Именно об этом говорил Христос, замечая, что кто хочет блуда - уже прелюбодей, кто обругал - уже убил. Если воспринимать и эти слова Божии как юридическое предписание - то заповедь жесточе любого кодекса. Но заповедь не суровее, а слабее законов и запретов. Она ничем не подкреплена, даже самый прочный для многих душ барьер между желанием нарушить заповедь и нарушением - иллюзия, раз с точки зрения Бога нет разницы между нарушением заповеди в психике и в действительности.

Многие предпочли бы видеть в заповеди - запрет. Так и живущие в заповедники предпочли бы, чтобы пограничные войска защищали не государства, а их самих; ведь иначе трудно обеспечить сколько-нибудь удовлетворительную охрану. Заповедники существуют не потому, что их хорошо охраняют - отнюдь! - а потому, что на браконьерство решаются лишь немногие. И мир стоит не потому, что нарушение заповедей безупречно карается людьми, законами природы или Богом, а потому что все же - все же! - лишь немногие решаются на нарушение заповедей.

Заповедь - это не приказание, а пожелание Бога человеку. Иначе самая первая заповедь была бы и самой идиотской: "Возлюби Господа Бога Твоего". Хороша любовь по приказу! Заповедь "не сотвори себе кумира" была бы безнравственной, как и любая попытка устранить конкурента. А заповедь "не поминай имени Господа Бога твоего всуе" - если это запрет, а не пожелание - даже понимать не хотелось бы: мало ли какая блажь придет начальству в голову! Но это пожелание, пожелание Любящего нас, и тут уже к каждому слову прислушиваешься, ибо веришь, что это слова - любви, а не угрозы. Это Любящий просит не произносит Его имени напрасно, то есть не для того, чтобы Он пришел - так деликатно просит Он почаще звать Себя.

Что уж говорить о заповедях нравственности - "не укради", "не завидуй", "не лги". Они потому и изложены без оговорок, без классификации видов краж и лжи, что это не запрет на воровство, а пожелание не быть вором, завистником, лжецом, быть достойным Божьей  любви. Кто боится нарушить заповедь, кто не нарушает ее - делает так не потому, что боится наказания от Бога, а потому что знает: даже нарушившего заповедь Бог продолжает любить. Если что и удерживает нас, то не страх, а стыд, стыд перед Любящим и, в глубине сердца, Любимым Богом.

Заповеди Божии - это устав того заповедника, который называют Раем. Это устав любви и желания любви. Главная причина, по которой мы воспринимаем эти заповеди не как желания, а как запреты - та, что мы не в Раю. Более того, мы не просто редкие животные (все-таки нас несколько миллиардов), мы даже не просто скотины, мы - браконьеры. Не то грех, что мы изгнаны из рая - это следствие греха. Нас изгнали из заповедника, когда мы захотели из егерей и пасомых превратиться в браконьеров и поваров. Этот дух браконьерства: убить, попользоваться, пожрать - и заставляет пугаться заповедей, расценивать их как агрессивное законодательство. Совесть нечиста! Заповедь "не убий" - всего-навсего пожелание с точки зрения безоружной жертвы и суровый запрет - с точки зрения решившегося на убийство. Наша воля, кем быть.

"Да будет воля Твоя" - это о заповедях. И эти слова можно произносить по-разному: угрюмо или легко, с ненавистью или с любовью. Нужно ли доказывать, какими хотел бы слышать их Бог? Его воля та же, что каждого любящего - чтобы желания были общими. Только так можно понять заповеди Блаженства: уж они-то точно не приказания. Более того, их даже пожеланиями трудно считать - неужели Бог хочет, чтобы мы плакали, чтобы нас гнали? Заповеди блаженства - все! - описывают прежде всего самого Иисуса. Это Он был нищим духом, это Он плакал, это Он - кроток. Это Бог жаждет правды, милостив и чист сердцем. Это Господь - миротворец, изгоняемый и поносимый. Для людей эти Его свойства становятся пожеланиями или заповедями только потому, что Он хочет быть Единым с нами.

Заповеди Блаженства потому заповеди, что они описывают заповедник Рая. К Моисеевым заповедям не приписаны угрозы - убьешь, мол, и будет тебе то-то и то-то. Но посмотрите, с какой легкостью соединится древние заповеди и обещания заповедей евангельских:

Возлюби Господа Бога Твоего - и твое будет Царство Небесное.

Не сотвори себе кумира - и утешишься.

Не поминай имени Господа Бога твоего всуе - и наследуешь землю.

Помни день субботний - и насытишься.

Чти отца твоего и матерь твою - и помилован будешь.

Не убий - и увидишь Бога.

Не прелюбодействуй - и будешь назван сыном Божиим.

Не укради - и твое будет Царство Небесное.

Не лги и желай чужого - и и велика будет твоя награда на небе.

Заповеди - кольцо. К первой заповеди намертво присоединена десятая. Невозможно почитать Единого Бога и при этом желать Многообразных Жизненных Благ: ближних ослов, домов, жен и так далее. Точнее, на первых порах вера в Бога Творца может уживаться - по инерции - с верой в то, что счастье заключено в обладании различными творениями Божиими, и что счастье тем пышнее, чем больше этих творений мы привели под свою руку. Но жизнь в вере неизбежно есть возрастание одной души в двух параллельных сферах: возрастая в небесном, мы отворачиваемся от веры в богов удачи, войны, разврата, торговли - но этот наш рост в земной плоскости оборачивается отказом от зависти, корыстолюбия, похоти, обмана. Это даже не параллельные процессы, это один и тот же процесс, и невозможно прильнуть к Единому Богу, о котором говорит Первая Заповедь, не отлепившись от Многих Благ, завидовать которым запрещает Последняя Заповедь. Забегая вперед, скажем, что такое же кольцо представляет собою и весь Символ Веры: он начинается с веры в Единого Бога, а заканчивается чаянием Вечной Жизни, что подразумевает отлипание от многих и многих не вечных подобий Бога.

Положительных заповедей могло бы быть намного больше, ибо неизмеримо много желает от нас Творец. Запретительных заповедей могло бы быть намного больше, ибо пакостям нашим несть числа. Но нет у Бога иного наказания, кроме разлуки с нами. Но изгнание человека из Рая болезненнее переживается Богом, чем человеком, наказан, если уж откровенно говорить, не Адам - а Творец. Страдаем не мы - Христос. И нет у Бога иной награды, кроме соединения с нами. Даже в заповедях блаженства дважды обещано одно и то же - Царство Небесное, да и все остальное по сути своей есть то же Царство, где мы не рабы Царя. Там Бог - Государь, а Церковь, в которой, если есть на то воля Божия, и мы - Государыня. Там осуществлена Евхаристия - соединение с Богом, которое для нас - страшное таинство, а для Иисуса - единственная награда за муки крестной любви. Там все желания наши и желания Божии сливаются в одно - в заповедь и пожелание любви, которая есть осуществление не только закона, но и всего мира, и всей жизни нашей. "Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди" (Ио 14: 15).

ВОЗЛЮБИ БОГА

Заповедь любить пришельца есть продолжение заповеди о любви к Творцу. Бог - первый иностранец. Бог - больше чужак, чем антипод. Бог - приходит к нам, преодолевая несравненно большее расстояние, чем любой турист. Бог непонятен как иностранец, и у людей с узким кругозором Создатель вызывает те же ассоциации, что иностранец: нетрудовой доход. Крестьянин либо боится чужака, либо видит в чужаке глупое животное с большим выменем, немое и слепое, не понимающее, что происходит. Но рано или поздно обнаруживается, что Создатель не только вымя, но еще и рог - рог Силы. Его нужно бояться, Его нужно просить, но все это нечеловеческое. Человеческое же - любить Иного.

НЕ СОТВОРИ СЕБЕ КУМИРА

Художник создаёт из видимого знак невидимого, чтобы сказать правду: невидимое существует. Оно не просто «присутствует во всём», как скажет пантеист, которому достаточно берёзки. Это невидимое прежде всего ищет человека и ответа человека. Когда человек вдруг изображает берёзку, это изобретение более важное, чем изобретение колеса. Колесо помогает сохранить жизнь, образ берёзки помогает найти для этой жизни смысл. Художник изображает не "как есть", а "как есть на самом деле" - он изображает не "невидимый мир", он изображает неизобразимое - общение с Творцом невидимого мира.

ИДОЛОПОКЛОНСТВО

"Не сотвори себе кумира"... Кумир по определению - объект поклонения. Знакомство с кумиром разочаровывает. Христос не разочаровывает.

С идолопоклонством можно бороться, тормоша идолы, а можно – тормоша идолопоклонников. Первое – милосерднее, хотя опаснее для жизни. Идолопоклонник легче стерпит пощёчину себе, чем своему идолу.

*

Любовь противоположна идолопоклонству, и ни в чём так не проявляется идолопоклонство как в извращении любви. Запрет поклоняться идолам противоположен не призыву поклоняться Богу, а призыву любить Бога.

Идолопоклонство не есть лишь преклонение перед тем, что любишь. Далеко не все поклонявшиеся идолам любили идолов. Любовь вообще не входила в религиозную жизнь идолопоклонников. Это были отношения власти. Поэтому можно было обязывать и других почитать своих божеств: ведь "почитание" не включало в себя любви. Скорее, действовал принцип "пусть ненавидят, лишь бы боялись".

В эмоциональной жизни ненависть вполне может заменить идолопоклонство. Человек верует или живёт безо всякой "релиджн", неважно, а важно, что человек ненавидит. Ненавидит коллегу, жену, брата, сына, близкого родственника, дальнего родственника, милиционеров, акционеров, пребендариев, еретиков, атеистов, православных, католиков, афталодоркетов, лютеран, латитудинариан... Ненависть отбирает всё время и все силы (как любовь - даёт). Ненависть сосредотачивает на объекте ненависти, застит весь мир (любовь расширяет кругозор, и через любимого видится всё как через соединение телескопа с микроскопом). Именно тот, кого считаешь дураком, подлецом, мерзавцев, оказывается центром твоей жизни - причём как раз потому, что ты считаешь его дураком, подлецом и мерзавцем. Кажется, что "время лечит", "с глаз долой", - и если долго не видеть ненавистного человека, ненависть притупляется. Неверно: в отличие от любви, ненависть не нуждается в жизни, потому что она нежить и смерть, она идол, и она будет жевать идолопоклонника даже тогда, когда он ненавидит фикцию вроде жидо-масонов. Спасение от идолопоклонства ненависти одно, и это отнюдь не вера, а именно любовь, ведь нет заповеди "веруй", но есть заповедь "люби".

*

Идолопоклонство, как и всякий грех, паразитирует на норме. Нормально человеку творить - делать нечто, что ещё не существовало в мире, что никто - даже Бог - не сделает за него. Нормально плодоносить и быть плодом: сам человек есть лучшее и нескончаемое творение Бога и самого себя. Нормально восхищаться ближним за всё это. Абсолютно нормально восхищаться всем вместе.

Ненормальность начинается, когда человек восхищается другим лишь потому, что им восхищаются многие. Есть краткая точка - своео рода предбанник общения - когда нужно прислушиваться к мнению других, как встречают по одёжке. Идолопоклонство приковывает человека к этой точке, превращая в вечного подростка, у которого конформизм прикипел к душе.

Лучшее лекарство от идолопоклонства - творчество. Творческий человек не даст из себя сделать идола, не будет идолопоклонствовать с другими. Идолопоклонник заменяет творчество выдуванием мыльных пузырей. Идолы редко изображают истинного Бога. Чаще человек тем более смущается и волнуется при встрече со знаменитостью, чем фальшивее знаменитость. Более всего разворачивается идолопоклонство перед мыльными пузырями, которые сами идолопоклонники и создали из мыла и воды.

Идолопоклонство всюду, где нет поклона Бога и склонения к ближнему. Само по себе творение кумира не является злом, в отличие от прелюбодеяния, воровства, лжи, неуважения к родителям. Так и неверие само по себе не зло, иначе бы атеистам приходилось очень худо. Но идолопоклонство хуже неверия, ибо оно верует - верует в то, что вот этот объект (не обязательно материальный) должен быть средством общения.

Иконопочитание превращается в идолопоклонство, когда утверждают, что не принимающий изображения Христа, не принимает и не примет и Христа реального. Нет: икона есть окно в вечность, но вечность доступна и через крышу, а уж сам Иисус чаще входит в жизнь человека не через крышу и не через окно, а попросту - через дверь. Икона тогда окно в вечность, когда есть дом веры, иначе она - бесполезный или даже опасный предмет.

Богопочитание превращается в идолопоклонство, когда видят в Боге только рычаг для воздействия на других людей, на мир, да и на себя.

Аналог этому в многообразных маниях, например, в интернет-зависимости, в одержимости компьютерами, когда средство общения превращается в цель, когда верёвка, по которой надо пройти, завязывается узлом и на шею. Хорошо ещё, если на свою, а то ведь часто и на шею ближнему.

Идолопоклонство есть отношение другому как к объекту. Это всегда глухота, разрыв общения, отлучение другого - отлучение другого именно как другого, как способного сказать нечто неожиданное, неприятное.

Многие люди, которые уверены, что они в Церкви, на самом деле - в мираже, в муляже Церкви. Им рады лишь постольку, поскольку они - объекты, бессловесная массовка, пушечное мясо, которое лидеры могут предъявить в доказательство своих прав на власть, на пособие из государственной казны. Впрочем, идолопоклонство тут взаимное: и прихожанам нравится, что со священником не обязательно общаться, нравится, что достаточно выслушать проповедь, увещание на исповеди и т.п.

При этом человек остаётся вполне "ветхим": он эгоистичен, он занимается не покаянием, а самооправданием и обличением других. Он может без конца повторять "помилуй-меня-грешного", но своими грехами он считает нечто смутное, неопределенное, в крайнем случае, заявит, что согрешил "попустительством" - не остановил окружающих мерзавцев и подонков от учинения всех тех гадостей, которые они учинили - и начнёт рассказывать, какие гадости.

Идолопоклонник убегает от суда. Он занимается самосудом - и тем, что судит других, и тем, что сам судит себя. Он сам определяет, что он - жертва злых и дурных людей. Он сам определяет, что более всех нуждается в помощи.

Любые проповеди и увещания, само Евангелие, такой идолопоклонник истолковывает в угоду своим страстям. Единственное, что может его поколебать - это нормальное общение, это совместное с другими творчество, то есть работа не в иерархической структуре, а на равных, когда неизбежны и ссоры, и скандалы, и примирения. Поэтому идолопоклонник и дорожит возможностью извратить Церковь, лишив её духа творчества и ограничив её общением имитационным, сделав её клубом, магазином, конторой, - чем угодно, лишь бы остаться с Богом в тех же отношениях, в каких шахматист находится с шахматным королём. Более того: идолопоклонник объединяется с идолопоклонником; это свальный онанизм.

Бога превращают в идол. Богоявлением пользуются, чтобы спрятать Бога и спрятаться от Него. Бога используют как богоимитатор, для удовлетворения своей потребности в самооправдании. Но самооправдание - противоположность спасения. Бог - король не шахматной доски, а царь небесный, и Он не стоит, как бесчувственная деревяшка, а мучается и страдает, когда к Нему относятся как к идолу.

*

*

Вот пример внутрицерковного идолопоклонства. Пишет адвентист, что православный священник А. Мень - выдающаяся фигура, что Мень - реформатор, а православие без него обречено, потому что Евангелие заслонено церковнославянским языком и карнавальным костюмами духовенства.

Не приходит адвентисту в голову, что Мень носил те же карнавальные (не буду спорить) костюмы, служил на том же церковнославянском языке. Это ещё полбеды, а целая беда, что адвентисту не приходит в голову, что его христианство - прилизанное, в клерковских костюмах (которые мне кажутся куда карнавальнее фелоней), с казённо-советским словарным запасом и грамматикой - точно того же духа, что "московско-патриархийное".

Одна из самых распространённых разновидностей юмора - сравнение по отдалённому признаку. "Что общего у..." - "Ха-ха-ха!" Идолопоклонство и есть сравнение по отдалённому признаку, причём этот отдалённый признак полагается самым существенным. Когда люди называют себя православными, потому что их объединяет Предание, католиками - потому что Папа, протестантами - потому что Библия, - это всё идолопоклонство, когда случайный и вполне материальный признак становится основой для сравнения и объединения. Эти случайные признаки должны быть, ибо жизнь состоит во многом из случайного, с чем нужно справляться случайным же. Однако, нельзя абсолютизировать случайное.

Выделять отдельно людей, которые по нужде пользуются костылями, велосипедами или электричками, - абсурд. Хотя заботиться о наличии костылей, велосипедов, об исправной работе электричек, - достойно и праведно. Но как в вагоне электрички сидят евреи и татары, русские и таджики, верующие и неверующие, так в вагоне "протестантизм" сидят люди чрезвычайного разного духа, а в вагоне "православие" сидят люди тоже чрезвычайного разного духа, и спектр тот же, что у "протестантов", "католиков". Рассаживать людей по вагонам электрички в зависимости от духа, - абсурд, критиковать духовные устремления в зависимости от того, кто в каком вагоне сидит, а не в зависимости от собственно духа, - ещё больший абсурд.

*

Токвиль сказал о свободе печати (и это можно распространить на многое): "Я люблю её гораздо больше за то, что она мешает злу осуществляться, нежели за те блага, которые она приносит". Полвека спустя это сказал Вл. Соловьёв о государстве, Бердяев отточил эти слова до афоризма "государство не призвано строить рай, но призвано предотвращать ад".

Деспотизм шагал в ногу и объявлял, что только цензура и есть та свобода печати, которая мешает злу, что только тоталитаризм предотвращает ад на земле. Самое опасное: заигрывать с деспотизмом, противопоставлять ему полудеспотизм, разбавлять свободу и впрыскивать её в общество словно прививку, в дозе ничтожной и временной. Тогда не только укрепляется деспотизм, но и исчезает представления о том, что такое настоящая свобода. Промежуточного состояния между свободой и несвободой - во всяком случае, если говорить о печати - не существует. "Если бы кто-нибудь показал мне промежуточную позицию между полной независимостью мысли и полным её порабощением, где я мог бы надеяться удержаться, я бы, возможно, там разместился; но кто откроет эту промежуточную позицию?" (Токвиль, 149). На этот раз идолом оказывается порядок: передавая государству (или своей Церкви) полномочия по упорядочиванию жизни, человек словно делает статуе искусственное вдыхание. Статуя при этом не оживает, а вот человек выдыхается.

См. подробнее о кощунстве; об истории изображения Христа.

НЕ ПРОИЗНОСИ ИМЕНИ ГОСПОДА НАПРАСНО

"Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа..." - эти слова от частого повторения, кажется, теряют свой смысл для произносящих. Что, собственно, значит "во имя"? Да то же самое, что означает название фирмы на телевизоре, марка сигарет, клеймо на скоте: собственность. Имя на вещи обозначает, кому принадлежит вещь. Если Господь призывает крестить народы "во имя Отца", это означает, что не в своё имя, не ради себя апостолы будут крестить, не их собственностью будут народы - лишь Богу они будут принадлежать. "Идите за мною, вы будете ловцами человеков", - говорит Иисус ученикам из рыбаков. Это не означает, что люди - лишь улов, это означает, что Иисус - хозяин апостолов, что их улов не им принадлежит. Такая вот несправедливость.

Дать имя - значит подчинить себе. Когда мы поизносим имя собаки, она должна подойти. Это крошечный остаток того нормального положения вещей, что существовало в раю. Слон нас не послушает, кит лишь фыркнет в усы.

Когда мы произносим имя человека - мы обязаны делать это, не ожидая, что он подбежит к нам, как собака. Его имя - равное нам. Но кроме низшей и равной нам реальности, есть и реальность высшая. Звать человека как хозяин может лишь Сотворивший человека и давший имя ему. Библия не устает повторять, что имя Божие нам неизвестно. Само слово "Бог" происходит от древнего слова "кормить". "Бог" - это не имя, а качество Носителя имени: "Кормящий", "Насыщающий", "Благой".

Как только обозначение качества Бога начинает восприниматься как Имя Божие, оно становится запретным для человека. Появляется заповедь "Не призывай Имени Бога твоего напрасно". А "напрасно" - это всегда. Ибо Бог - не собачка, Он не прибежит к нам радостно, чтобы чувствовали себя хозяинами. Он Сам - Хозяин. И Он не зовет нас или зовет так, что мы, творения Его, названные Им, со всей искренность говорим, что ничего не слышим - и не идем к Нему. А Он не идет к нам, не говорит нам Своего настоящего Имени, потому что мы бы использовали это Имя, чтобы властвовать над Богом в своих ничтожных и своекорыстных интересах, как властвуем над собакою - бессмысленно и жестоко.

Это проверено миллионы раз - самыми различными религиозными шарлатанами, утверждавших, что они познали Имя Божие - и сразу же по-шамански начинавших произносить заклинания с этим именем, требуя от Бога чего-то. Во избежание такого соблазна даже самое сокровенное ветхозаветное имя Божие - Ягве - есть не имя собственное, а лишь обозначение: "Я - это Я", "Я - Существующий".

Это имя и ограничивает нашу возможность что-либо сказать о Боге, и бесконечно много о Боге говорит. "Бог Авраама, Исаака, Иакова" - из этого традиционного для Ветхого Завета наименования Божия Иисус делает вывод: "Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых". Для современного уха здесь явно какой-то логический разрыв: вывод не выводим из такой посылки. Дело в том, что мы слово "Бог" воспринимаем абстрактно. А оно означает: "Источник существования".

Как можно сказать "Источник существования Авраама" - если Авраам не существует? Значит, если Бог называет Себя Богом Авраама - значит, Авраам существует, жив? Но Бог означает и Господин - но как можно называть себя господином мертвеца? Служить может только живой. Кто называет себя моим господином, может быть лжет о себе, но говорит обо мне ту правду, что я - жив.

Новый Завет и здесь довершает Ветхий. Спасение есть открытие самого настоящего, собственного имени Бога - точнее, Бог принимает с человеческой природой и человеческое имя. Он откликается на него всегда. Иисус - вот это Имя. Сохраняется ли риск, что этим именем станут пользоваться корыстолюбиво, ради человека, а не ради Бога? Конечно. Это Имя произносили, осуждая Бога на распятие!

Для спасения человека Бог принимает всякий риск - принимает смерть. И как всякий грех, в сущности, есть извержение из себя злых и дурных имен окружающему, так все спасение, в сущности, заключается в призывании Имени Божия, Имени Иисуса - как Имени Спасающего. Произнести это имя не чтобы приблизить Бога, а чтобы приблизиться к Богу - вот что дано нам в молитве. "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного" - не к себе подзываем мы Спасителя, но просим созвать нас к Нему.

Господь откликается: Он произносит наше подлинное имя, неведомое даже нашим родителям, и начинается Суд - для всех страшный, но гибельный лишь для тех, кто не желает откликаться Богу и спасительный для всех, кто призывает имя Божие и принимает на себя имя "христианин" со всей сущностью, заключенной в этом имени.

Имя - знак власти, но ошибочно воспринимать власть эгоистически - как подчинение себе. Власть есть один из ликов любви, и высшая любовь проявляется в общности имени. Так жена берет фамилию мужа, а он дает ей свою фамилию - это знак не подчинения, а любви. Разве не о Христе пророчествовал Исайя, говоря, что когда-нибудь развратницы ухватятся за мужчину и скажут: "Свой хлеб будем есть, и свою одежду будем носить, только пусть будем называться твоим именем, - сними с нас позор" (Ис 4,1).

Много веков люди просили у Бога всяческих благ, просили еды, одежды, торговались с Богом - но Бог откликается, когда люди кончают торговлю из-за приданого, а просто смиренно говорят: сами прокормимся - лишь дай нам называться Твоим именем. И Господь разрешает таковым называться христианами - и этим снимается позор греха и смерти.

* * *

Люди часто думают, что призыв не поминать всуе имени Божьего защищает Бога: кроткий и милостивый, Он открыл нам Свое имя и теперь вправе рассчитывать, что люди не будут беспокоить Его по пустякам. "Всуе" поминать Бога, в таком случае - значит поминать Его вне молитвы, храмовой или личной. Наверное, это так - но верно и то, что Бог простит, если мы воскликнем "Господи!", упав на скользком месте и сломав при этом ногу, воскликнем без всякого желания найти у Него, а не у врача, помощь. Бог достаточно велик, чтобы не дергаться от такого напрасного беспокойства.

Призыв не звать Бога напрасно защищает людей. Во время молитвы в храме или дома верующий человек призывает имя Божие не только для того, чтобы исповедоваться Богу, поблагодарить Его или призвать на помощь себе и ближним своим. Мы призываем Бога, чтобы Он встал на нашу сторону - против кого-то, чтобы Он помог нам - навредив кому-то. Всяческие молебствия о даровании победы над супостатами - это еще самая наивная и по одному тому сравнительно невинная форма такой напрасной молитвы. Есть гораздо более страшная и торжественная молитва - сердечная, когда мы, жалующиеся на неумение молиться, молимся о причинении зла ближнему, молимся искусно, с увлечением, непрерывно, всем существом своим, забывая всякое благое попечение. Напрасно! Эта заповедь есть начало секуляризации (не дурного секуляризма как утеснения Церкви, а именно благого процесса освобождения Бога), есть переворот в религиозной истории людей. Веками религия использовалась в корыстных и злых целях. Напрасно, - это не приносит успеха, и это нужно прекратить. Из религии должны быть изгнаны всякий магизм, всякое корыстолюбие, всякое властолюбие.

* * *

Как человек, который никого не называет "господин" может вполне чувствовать, что означает "Господь"? "Начальник жизни" - забирает за душу, а "Господь" - нет. Вот теперь, когда иной раз и в метро скажут "господа", словцо заиграло по-новому, обновилось почище всех этих псевдочудотворных икон. Иисус - не Господь, а Босс, Премьер, Лидер Сверхдержавы Сверхнебесной, не какой-то там сказочный "царь". Горох - царь, а Иисус - Президент Вселенной.

*

Когда человек творит идола из Отца Небесного, он нарушает заповедь не о кумиротворении, не о поклонении чужим богам, а заповедь "Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно". Эта заповедь стоит ниже заповеди "не сотвори себе кумира", но выше заповеди о субботе. Её обычно понимают как запрет клятв и обетов, но она и о другом.

Эта заповедь вводит мощный фактор неопределённости в религиозную жизнь - слово "напрасно". Когда напрасно, а когда нет? Это можно определить лишь, чётко видя цель, то есть, в сущности, чётко видя самого Бога. Но такое видение даётся лишь самим же Духом Божиим. Легко определить, когда эта заповедь нарушается в отношениях с людьми: когда из духовного наставника, из друга, из жены делают идола, когда на нём сосредотачивают то, что должно быть сосредоточено на Боге.

Культ личности вновь и вновь возникает именно в религиозной жизни. Люди, в светском своём существовании нимало не склонные перед кем-либо преклоняться, вдруг в Церкви словно заболевают и начинают поклоняться каждому новому настоятелю, епископу, старцу. Они повторяют прекрасные, верные слова и имена - однако, повторяют "напрасно", ибо цели у такого культа личности в лучшем случае нет, а в худшем случае целью является угнетение ближнего, агрессия против его "заблуждений", подкреплённая авторитетом высокой должности или прекрасной личности.

Творцы культа личности болеют по-разному: одни обоготворяют должность и поклоняются всякому, кто сидит на определённом месте, другие обоготворяют личность и будут ненавидеть того, кто заменит её на определённом месте. Для отдельного человека одинаково опасны и те, и другие, а вот для организации первые кажутся даже полезными - хотя совершенно напрасно. Более того, поклоняющиеся должности более опасны именно для системы, во всяком случае, если эта система - Церковь.

Культ личности в любом случае агрессивен, этим отличен от идолопоклонства "обычного", язычески-крестьянского, когда цель проста - своя личная корысть, своё процветание, плодородие своего участка. Разумеется, культ личности поощряет и такое идолопоклонство: рядом с диктатором, рядом с батюшкой, которые стали объектом поклонения, всегда копошатся паразиты. Среди них бывают наивные, бывают циничные, бывают получающие психологический навар, бывают не брезгующие и денежным. Общее у них одно: они кровно заинтересованы в поддержании культа этой и только этой личности, ибо следующего, кто сядет на месте святе, будет почитать та же толпа, но паразитов этот следующий приведёт своих. Избавиться от такого культа невозможно даже в Церкви, потому что истоки культа - не в Церкви, а вне её, в той несвободе, которая есть фундамент греха.

*

*

Совет - самая "слабая" форма речи. Это высказывание не создаёт общности между людьми, а часто совет становится стеной между дающим совет и выслушивающим. Сам факт совета ставит слушателя в положение нижнего, подчинённого, в положение раба или вещи. Дающий совет не отвечает за совет ни деньгами, ни временем, ни самим собою. Если ответственность появляется, такое высказывание уже не называют советом, но называют рекомендацией, приказом, консультацией.

Самое же "сильное" высказывание - молитва. Примером молитвы является Боговоплощение. Иисус - Слово Отца, и в этом Слове весь Бог. Кто "знает" это Слово, знает и Отца. Молитва, как и любая просьба, "всасывает" человека в слова, которые он произносит. Если этого втягивания, вкладывания себя в просьбу не происходит, то и просьба не заслуживает своего названия. Просьба - молитва, обращённая к человеку - отличается от совета настолько, насколько человек связывает себя с тем, о чём просит. Отсюда - поручительство, когда человек готов деньгами или даже свободой отвечать за того, кого рекомендует. Любая работа есть результат просьбы о найме, когда человек отдаёт свой труд в обмен на деньги. Единственным подлинно человечным видом просьбы является, однако, прошение. Прошение известно прежде всего как молитва - просьба Богу, не сопровождаемая никаким обещанием. Разумеется, речь идёт о христианской молитве, потому что во многих дохристианских религиях молитва сопровождается обетом - обещанием вещей самых разнообразных, вплоть до обещания самоотдачи, "посвящения себя Богу". Это всего лишь просьба-сделка, не вполне ещё молитва, понимающая, что Бог ни в чём не нуждается, а в ком Бог нуждается, в том нуждается не в порядке обмена. Сама идея обмена в молитве уничтожает личность, превращает "кто" в "что", и тем самым исчезает единственное, что нужно Богу в человеке.

В отношениях между людьми совет - аналог клятвы, "заклинание". Просьба - аналог жертвы, причём именно самопожертвования. "Не клянись" означает и не "ищи себе старца", не пытайся использовать веру для победы над неопределённостью будущего".

*

Слово всегда - маленькая клятва. И "вложить себя в слово" можно понимать очень буквально, и веками так понималось, что видно из отношения, к примеру, древних римлян к клятвопреступлению (далее реферирую статью: Кофанов Л.П. Сакральная клятва как гарантия частных и публичных контрактов // Право в средневековом мире.СПб.: Алетейя, 2001. С. 5-16).

Таинство на латыни "сакраментум" - слово, первоначально означавшее клятвенное обещание совершить жертвоприношение. В древнем Риме "сакраментум" было обещанием жертвы, которое приносилось перед началом суда и подкрепляло клятву: я клянусь, что дело обстоит так-то и так-то, а если судья признает меня лжецом, то я обязусь совершить жертвоприношение. "Сакрум", таким образом, это штраф. Человек вносит залог - от 50 до 500 ассов, если тяжба шла о вещи, и не более 50 ассов, если речь шла о свободе человека. Сумму штрафа устанавливали и законы, и "понтифик" - верховный жрец. Первоначально, конечно, штраф взимался овцами или быками.

"Сакрум" - жертва, искупавшая ложь, клятвопреступление. Клялись божеству, которое оказывалось свидетелем (поручителем) сделки. Такая сакральная клятва называлась нункупацией. Приносилась клятва публично и торжественно. Свидетелем клятв, которые приносились без свидетелей, было божество верности - Фидес.

Жертвой мог оказаться и тот, кто поклялся - если речь зла о серьёзном преступлении. По законам XII таблиц банкрота могли казнить или продать в рабство: он становился жертвой в искупление нарушенной клятвы (клятву он давал, когда брал деньги взаймы). Лжесвидетель сбрасывался с Тарпейской скалы, причём лжесвидетелем считался и свидетель сделки. В более позднее время лжесвидетеля просто ограничивали в правах - например, он лишался права составить завещание и давать свидетельские показания, что было близко к полной гражданской недееспособности.

В древности, однако, жертва была жертвой. Аполлону приносили "дециму" - десятую часть собственности, Юпитеру приносили человеческие головы, а человеческое тело - его отцу Сатурну. Вот клятвопреступники и были теми, кого приносили в жертву. "Сакер эсто" - эти слова делали человека жертвой ("сакрум"), его голову приносили божеству, почему смертная казнь и называлась "капитис пена" - "наказание головой".

Очень часто челоек клялся не своей головой ("юро пер капут меум"), а головой сына - только в 509 году до р.Х. законом Брута было запрещено приносить в жертву детей. Закон Петелия 313 года заменил "капитис пена" в отношении банкрота бесчестьем ("инфамиа") и конфискацией имущества, причём одновременно было запрещено продавать детей банкрота в рабство. Популярность культа Геркулеса объяснялась, возможно, тем, что Геркулесу были неугодные человеческие жертвы, ему - в случае клятвопреступления - было достаточно пожертвовать десятую часть дохода. А ведь все откупщики приносили клятву, что они уплатят обещанные за монополию деньги. Смягчание нравов, видимо, шло постепенно, и когда-то приносили жертвы и Геркулесу, но со временем стали ограничиваться тем, что городской претор во время праздника приносил в жертву только изображения людей .

СУББОТА

Странным кажется, что именно соблюдение субботы есть первая заповедь, упомянутая в Библии. Еще только описывается творение мира, еще ничего не сказано о любви к Богу, а уже: "Благословил Бог седьмой день, и освятил его" (Быт 2, 3). Между тем, именно на примере субботы хорошо виден смысл самого слова "заповедь", "запрет". День отдыха - это тот же заповедник, только не в пространстве, а во времени. Заповедник обычный есть часть пространства, где запрещено убивать животных себе на пропитание здесь может лишь охотится царь - для развлечения; именно так возникло русское слово "заповедник". Заповедник во времени есть двадцать четыре часа, которые запрещено убивать на пропитание себя - здесь можно лишь припадать к источнику вечной жизни.

Устраивая обычный заповедник, народ прежде всего выражает уверенность в том, что он сможет прокормиться и без этой - столь плодовитой - территории, что он не умрет без запахивания Йеллоустонского парка или без распахивания Беловежской пущи. Более того, заповедник есть выражение веры людей в то, что именно нетронутая человеком природа есть источник природного благополучия, что человеческий ум не самый мудрый в мире, что лучше сохранить эталон дикой природы, чтобы, "в случае чего", использовать его как образец.

Заповедник во времени - суббота - есть выражение веры человека в Бога как главный источник жизни. Господь посвятил творению шесть дней из семи. Творение в ответ посвящает Творцу один день из семи, и то с трудом. Но Господь не сердится. Весь опыт жизни в падшем мире, все инстинкты твердят: не теряй ни минуты, не трать их на отдых или на молитву, зарабатывай, копи, тащи. Но человек, один день в неделю отказывающийся от поиска пропитания, говорит самому себе и миру: "Нет, не мои усилия поддерживают мою жизнь, а Божьи. Не пропаду! Господь мне в оставшиеся шесть дней даст достаточно.". Более того, суббота есть выражение веры в то, что не суета, не проливание пота, не трудовые усилия есть главное в жизни, есть смысл жизни - а именно нетронутое человеком время, именно время пребывание с Богом, время, принадлежащее Богу.

Всякая суббота уже есть Пасха, освобождение. Пасха есть прежде всего суббота. Бывает, что субботу празднуют, поют и танцуют - но лишь формально, потому что остаются при этом рабами греха личного, социального, политического. Иногда даже тем пышнее празднуют, чем более - холопы. Тогда празднуют не субботу, а выходной - временный отдых от подневольного, идиотского труда. Настоящая суббота - когда отдыхают от труда свободного.

Когда человек отказывается от работу, это показывает, что он свободен. Свободу часто ограничивают демагогией, требуя отказаться от политики, от творчества, от мышления, потому что - некогда, надо кормить голодных, освобождать угнетённых, надо становиться к станку, потому что нет времени на роскошь свободы. Такой холопский труд всегда оказываются менее плодотворным, чем свободным, а со временем становится прямо разрушительным и плодит нищету и разруху. И демагоги тщательнее всего избегают свободного труда для себя, пытаются сделать его невозможным для других.

После дня, посвященного Богу, не всегда человек возвращается к свободному труду - иногда он возвращается в рабскую казарму. Но если суббота действительно была посвящена Богу, а не себе, тогда и в рабстве человек останется свободным.

В попытке отстоять свою идентичность талмудический иудаизм создал идею, будто неевреям запрещено соблюдать субботу.

Поводом послужил рассказ о том, как Бог каялся после потопа:

Не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого - зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал: впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся" (Быт 8, 21-22).

Раз "не прекратятся сеяние и жатва" - следовательно, сейте и жните безо всяких перерывов на субботу.

Толкование не слишком озабочено буквальным смыслом текста, который, конечно, ничего про субботу не говорит, да и относится ко всем - и к евреям, и к неевреям.

Толкователи считали, что закон Божий в том, чтобы казнить нееврея, если он соблюдает субботу (или изучает Слово Божие). Радикальность толкования, возможно, объяснялась тем, что толкователи были людьми абсолютно бесправными, жили в исламских странах. Хорошо, если их не казнили! Озлобленность копилась, и могучий интеллект отыгрывался в сочинении таких вот концепций.

Прошли века, появился Израиль как государство, в котором вообще-то талмудические толкования должны быть законом. Хорошо, что "должны" не переросло в "являются". Во всяком случае, в полном объёме. Как и в случае с христианством на службе у царства кесаря, иудаизм на службе у политиков стал несчастное существо: что годится, из него выдёргивают и вставляют себе в хвост, а что политикам не нравится, то предают забвению. Это очень, очень славно, а то бы страшно подумать, сколько казнить людей казнить пришлось!

ПОЧИТАЙ ОТЦА ТВОЕГО И МАТЬ

Заповедь о почитании родителей представляется подчас наиболее биологической, укорененной в до-духовности - и вывод у нее чисто биологический: "чтобы продлились дни твои на земле" (Исх 20,12). Прямо наоборот! Пока человек биологически растет, он не имеет выбора: почитать родителей или бунтовать. Он весь еще внутри родителей, их авторитет для него непререкаем. Но вот роды оканчиваются: человек не зависит от родителей, свободен от их денег, ума, обаяния. И вот здесь, у порога, личность определяет себя через новое - совершенно свободное, бескорыстное принятие родителей.

Правда, заповедь сформулирована в понятиях поступка - воздаяния за поступок: "почитай" - "чтобы продлились дни". Но это, конечно, манок для неверных и откровение для верующих, - всех подговаривает Господь почитать родителей хотя бы для того, чтобы те хорошо жили в старости. Несомненно, что зависимость такая существует, хотя она и не обязательно прямая: почитание родителей словно смазывает лоно семьи, и одно поколение за другим катятся по жизни благополучнее, чем те, в которых заложен взрыватель. Но ведь разница в десять-тридцать лет ужасно невелика с точки зрения вечной жизни, религии воскресения. К тому же, исключения, нарушающие обещанное заповедью, ужасно многочисленны. И не то даже ужасно, что слишком часто почиющие родителей пожинают раннюю смерть, а то ужасно, что что они вообще пожинают смерть. Переселить себя, ограничить себя - и пожать то же, что пожинают хамы, наглецы и подонки?..

Нужно дойти до этой точки, до границы благочестия Ветхого Завета, чтобы двинуться дальше - в Царство Нового Завета. Кто ужаснется тому, что почитание родителей не избавляет от смерти, тот обрадуется тому, что вера в Воскресение не избавляет от почитания родителей. Из многих добиблейских духовных открытий именно почитание родителей избирает Бог в качестве основополагающей заповеди, потому что почитание родителей - это свобода, почитание родителей - это аскеза, самоограничение, тяжкий крест. Почитать родителей - значит, реализовывать в себе ту же свободу, с которой прародители наши от Бога ушли, и с которой только и можно к Богу вернуться. Да, в Евангелии сказано - "враги человеку домашние его", но в Евангелии сказано, что верой можно сдвигать горы. Заповедь о почитании родителей полностью становится понятна лишь тогда, когда люди получают откровение о Боге как об Отце, Родителе небесном - и поэтому в каждом отдельном случае спор поколений решается не в зависимости от того, христианин человек или нет, а в зависимости от того, какова воля Христа о том или ином человеке. В спорах отцов и детей Церковь - на стороне Иисуса. Наиболее слабым - как, скажем, некоторым монахам - Господь разрешает уходить от родителей. Наиболее сильных Иисус просит побыть со стариками, как и наиболее святых родителей Он умоляет не оставлять детей. Награда за это, разумеется - не просто долгая дряхлость, бесконечное лечение и ворчание на внуков и правнуков, не просто земля Палестины, которая то есть, то нет - награда за это вечная жизнь и земля Царства Небесного, та истинная земля, которую "Господь, Бог твой, дает тебе".

Почитание родителей из биологического инстинкта превращается в нечто совершенно необязательное именно там, где есть вера в Единого Бога Творца. Человек творится Богом: значит, родители есть лишь орудие Божьего творения, да еще орудие всегда чрезмерно самоуверенное. Но вот урок: Сам Господь прежде всего просит почитать родителей, включить их в религиозную жизнь личности. Почитать не как творцов себя, а как ближайших к тебе ближних. И оказывается, что вокруг каждого человека есть мертвая зона, находящиеся в которой слишком близки, чтобы их любить так, как мы любим просто ближних. Чтобы почитать родителей, нужно молиться и верить - нужно чудо.

Нет заповеди “чти ребенка своего” (как нет заповеди мужу “убойся жены”, хотя есть “убойся мужа”) не потому, что не надо почитать ребенка или жену. Просто заповедь говорит о том, о чем молчит биология. Мужчина боится женщину так же инстинктивно, как старшие любят младших. Проблема в том, как освободить мужчину от страха перед женщиной, и младших — от чрезмерной опеки со стороны старших. “Чти отца и мать”, “убойся мужа” есть дополнение животного человеческим и сверхчеловеческим, потому что сверхрациональным. Ведь по разуму вовсе не нужно чтить отца и мать и, тем более, бояться мужа.

Почитание родителей вовсе не “заложено в человека природой”. Нет такого инстинкта, а то бы не было заповеди — зачем дублировать? Сегодня часто люди удивляются преступлениям против родителей, но удивляться тут нечему. Почитание предков было и до христианства, основывалось оно на страхе — на страхе, что старшие, более сильные, могут наказать (особенно боялись умерших, подозревая, что те могут сделать какую-нибудь гадость, пользуясь своей невидимостью). “Китайское” почитание предков основывалось на страхе собственного будущее — если я не накормлю старика-отца, то и меня мой сын не накормит. Это не человеческая, а животная логика, механическая и бездушная.

Почитание отца и матери есть такой же подвиг, как любовь к себе. Только себя любить трудно, потому что в себе я вижу прежде всего ребенка — капризного, слабого, неразумного. А родителей любить трудно, потому что в них я вижу себя, каким я стану — опытным, но тем более отделенным от себя нынешнего. В двадцатом веке эта тема стала излюбленной в фантастике: человек путешествует в прошлое, чтобы предостеречь себя от ошибки (греха), но предостережение не помогает, своеволие и самоуверенность оказываются сильнее. “Мудрый стариковский взгляд” мудр знанием того, что бесполезно зловествовать другому, предупреждать об ошибках — полезно и осмысленно лишь благовествовать: утешать, когда ошибка сделана, подбадривать. Предупредить нельзя, исправить можно.

НЕ ПРЕЛЮБОДЕЙСТВУЙ

Решить, что без блуда погибнет любовь - все равно, что решить, что нельзя бегать без развязанных шнурков.

НЕ ЛЖЕСВИДЕТЕЛЬСТВУЙ

*

"Лицемерие лечится либо совершенством, либо святостью", - писал Филип Янси и твёрдо указывал на то, что в реальности доступна лишь честность. Ложь лечится свободой слова - своего слова или, если у меня нет сил сказать о себе правду, чужого слова. Но пока в мире - в том числе, церковном мирке - преобладает принципиальное лицемерие. Заповедь "не лжесвидетельствуй" понимается как "не лжесвидетельствуй ради себя, а ради Церкви, ради доброго дела, ради того, чтобы не соблазнить малых сил, - валяй!"

*

Покаяние включает в себя покаяние в "неведомых грехах". С точки зрения психоанализа, это - неосознанные, невольные грехи, грехи подсознания. В этом смысле - не самые страшные. Хотя, возможно, самые массивные; каждому мешают больше именно те грехи ближних, о которых ближние и не подозревают. Посуда понимает, что слон не собирается грешить в посудной лавке, но всё же нервничает. С точки зрения иезуитского нравственного богословия, над которым так издевался (не вполне справедливо) Паскаль, "неведение всегда составляет смягчающее обстоятельство" (Пётр Вежбицкий, Новая Польша, №10, 2005, с. 80). Однако Вежбицкий возражает: "В огромном большинстве случаев неведение - волевой акт: "Не хочу знать; и мог бы, да не хочу". Он даже, может быть, услышал правду, но сделал вид, что не слышал. Эта расхожая мораль позволяет оправдать любое преступление: "Я не знал, а потом могу сказать "Простите". Стоит заметить, что с точки зрения науки подсознание не так уж недоступно - как и с точки зрения христианской совести. Слон всегда может поинтересоваться у кого-нибудь, не разорил ли он невольно какую-нибудь посудную лавку. Можно прибегнуть к психоаналитику. Можно почитать о себе отзывы в интернете. Нельзя только делать вид, что ты - только посуда.

*

Неверующие не доверяют не всяким верующим, а тем, кто верует совместно. Величайшее добро (выход человека навстречу), тем чаще оборачивается величайшим злом (ложью), чем более высока Истина, соединяющая людей. Если люди стоят в очереди за пивом, они не будут лицемерить и уверять окружающих, что любят друг друга. Если люди стоят в очереди к Богу, они лицемерить будут.

Неверующие знают, что и сами поступили бы так же, будь они в Церкви. Да неверующие и поступают так же – кто лукавит, защищая семью, кто лицемерит, чтобы сохранить хорошие отношения на работе. Между тем, мир лежит во зле именно из-за тех, кто не выносит сор из избы. Ложь во спасение себя никем не оправдываема, ложь во спасение другого кажется оправданной. Но "не лжесвидетельствуй" означает, что говорить правду надо всегда - или говорить, что не можешь сказать правду.

Зло не в том, чтобы назвать грязное грязным, а в том, чтобы называть грязное – белым. Кто называет грязное белым, тот не верит в возможность отчистить грязь, путает грязь и черноту, свойство наносное со свойством природным. Человек чувствует, что Высшее не может соседствовать ни с грязным, ни с чёрным, но вместо того, чтобы очищать, каяться, мыть, человек начинает лгать. Но ложь и лицемерие ничего не отчищают, даже не вводят никого в заблуждение, зато сами они – зло и грязь. Один лжёт во спасение - лжёт сознательно, лукавя, лжёт исключительно временно, но ведь на лжи его не будет написано: «Временно!» Такая ложь во спасение привлечёт и укрепит тех, кто ищет именно такой реальности – отлакированной, белесоватой, холодной.

Лжёт во спасение один человек, а в образовавшемся царстве лжи поселяются тысячи людей. Они искали именно такой реальности, они обрадовались тому, что порядочный человек (а лгут во спасение именно порядочные люди, и такую ложь более всего ценят) указал им эту реальность, и они будут продолжать строительство пряничной утопии. Наверное, они бы построили это царство лжи и без помощи лгущих во спасение. Но сама по себе ложь - плохой строительный материал. Ложь во спасение ценна для обычной лжи тем, что скрепляет и цементирует, свидетельствует и придаёт солидность не только в глазах окружающих, но в собственных глазах лжеца. Кто лжёт по доброй совести, кто лжёт в состоянии истерики, кто лжёт по неведению или агрессии, особенно ценит вменяемость, а лгущий во спасение – вменяем.

Ложь во спасение может помочь и помогает . Кто-то благодаря ей обратит внимание на главное, а разборку с второстепенными помехами проведёт потом, когда душа окрепнет. Но кто-то благодаря ей решит, что второстепенное и главное – едины, или даже, что второстепенное – и есть главное. И кто посмеет взвесить и сказать, что спасённых ложью во спасение больше, чем погубленных?

*

Человек лгущий предаёт доверие не к себе - к другим. Шесть тысяч лет назад, наверное, в дом невозбранно пускали всякого прохожего. Но горький двухтысячелетний опыт привёл к тому, что уже в Библии пускать прохожего в дом предписывается - значит, не пускали, значит, боялись. Потому что на сто пущенных нормальных людей приходился один обманщик - своровавший, а то и убивший. Кто же будет рисковать своей жизнью ради другого? Поэтому и Марию с Иосифом не пускали никуда - наверное, кто-то когда-то специально взял в напарницы беременную, чтобы разжалобить тех, кого хотел обокрасть.

*

Прелестный эпизод из книги о. Вяч. Винникова. 1957 год:

"Отец Иоанн Козлов встречает меня в коридоре: “А ну-ка подойди сюда.” И тихонько говорит мне на ушко: “Я тебе поставил пятерку”. А я ему: “Спасибо”. “Подожди. - опять же на ушко, - ты на пятерку не знаешь. Когда умру - помолись обо мне”.

*

Ложь отнюдь не сводится к обману или, точнее, обман отнюдь не сводится к дезинформации. Самая распространённая ложь - командование. Это ложь не содержанием, а формой речи, её интонацией, модусом. Любое повеление есть ложь, потому что ни один человек не создан властвовать над другим. Командование оправдано разве что как игра, и разумно одевать форму, чтобы командовать - и чтобы во всякое мгновение помнить, что без формы никакая команда не имеет права быть. Можно было бы принять Бога как командира, но именно Бог совершенно не хочет быть командиром и не командует, а вновь и вновь страдает от командиров и преданных им мундиров. А человек страдает от сомнений: да есть ли Бог, коли Он не командует?! И пытается отделаться идолопоклонством, изобретя приказывающего Бога. Настоящие же заповеди - это просьба не командовать, быть "не знающими добра и зла", ибо командует тот, кто думает, что знает добро и зло и может проскочить между ними.

*

Ложь часто есть бывшая правда. Маршрутное такси на Пресне. На двери надпись: "До экспоцентра пять минут пешком". Это предупреждение тем, кто не знает, как добираться до выставки. Предупреждение немножко лживое, до экспоцентра идти минут 15, а то и двадцать. Немножко беременной быть нельзя, но немножко лживым, причём невольно - вполне: ведь "пешок" у всех разный.

Но в этом объявлении есть и абсолютная ложь, только потенциальная. Другой конец маршрута отстоит от экспоцентра на час или даже полтора ходьбы. Каково там читать про пять минут ходьбы до выставки?

Так же комически читается объявление: "Куплю квартиру в этом доме", когда оно наклеено на троллейбус. Человечность в умении отличить не ложь от правды, а правду от абсурда. Святость в том, чтобы понять, что всякая ложь есть абсурд, что даже и правда в мире без Бога, в мире не ознающем направления своего движения, есть абсурд. Понять, простить и радоваться тому, что кроме правды есть живой Творец мира.

*

В США Белла Деполо из ун-та Вирджинии с психфака заявила, что ложь - неотъемлемая часть общения, без нее человек болеет. Эксперимент провела: собрала людей и приказала им общаться, но не лгать и даже не преувеличивать истину. "Очень скоро участники потеряли всякий интерес к общению, потому что устали, будто от физической работы, и почувствовали себя плохо. У многих заболела голова, у некоторых поднялось кровяное давление. Оказалось, что это страшно утомительно: напряженно следить за каждым словом" (Росс. газета, 10.1.3). Так поставь обычного человека следить за безопасностью какого-нибудь президента, тоже будет скучно и голова больная! Кто ж спорит, что внезапное воздержание влечет за собой похмелье, ломку и прочие неприятности! А ежели не вдруг, если постепенно... сегодня не врешь об арбузах, завтра об апельсинах, послезавтра об Аяцкове... и так по алфавиту. Тогда к моменту, когда надо будет честно сказать, съел ли ты Яблоко, ты будешь в силах это сделать.

*

*

Есть у меня хорошая знакомая с одним печальным свойством - память её расстроенна, она не может ориентироваться во времени. Каждый день она звонит мне и спрашивает, какое число.

Когда это только началось, я очень нервничал. Во-первых, потому что она ещё и слышит очень плохо (лечиться, конечно, не хочет, она вполне советский человек). Во-вторых, потому что она тут же забывает, какое число ей назвали.

Я нашёл простой выход: не отстаивать истину, а смириться. Сказал я: "Тридцать первое января". Она услышала (и на час запомнила) "Первое февраля". Не спорь! Это ведь не имеет ни малейшего значения. Она не выходит из дому, она не принимает гостей, а когда кто-то соберётся приехать - примет без возражений. Какая разница, правильно она расслышала и запомнила или нет?

Проблемы вообще не было бы, но она каждый раз переспрашивает, верно ли она поняла. И я должен поддакнуть: "Первое февраля?" - "Да". Хотя - 31 января. Ай, какие мы нервные! Ай, как мы хотим не лжесвидетельствовать и говорить только правду!! Мы не можем 31 января сказать, что сейчас 1 февраля!!!

Можем и должны. Потому что её не число интересует, её утешение интересует. Наверное, нельзя лгать во спасение, но поддакивать для утешения - а почему бы и нет? С пьяным, плачущим и плюющимся разговора быть не может. Сперва человек да приидет в нормальное состояние, а затем уже начнется общение, в котором можно лгать, можно говорить правду. А пока человек не утешен, заповеди ещё не начинаются. В этом ошибка "друзей Иова" - они поставили телегу впереди лошади, закуску впереди выпивки, правду впереди утешения.

"Противоположность любви - не отвращение. И даже не равнодушие. А ложь. Соответственно, антитеза ненависти - правда" (Сергей Довлатов). Поэтому запрет лжесвидетельства попал в Десять заповедей. Любовь есть правда о другом, ненависть есть ложь о себе. На самом деле, мы любим другого и другой этой любви достоин.

НЕ УКРАДИ

Наше христианство в значительной части компрадорское. Зависит от чужих. Черносотенцы зависят от благоволения нефти и газа, либералы - от западных христиан. Может выйти как в Японии: отсекли там европейцев в 17-м веке, и исчезла вся японская церковь, насчитывавшая сто лет, но не имевшая опоры внутренней. Чужой рубль длинный, но он страдает всеми болезнями длинных денег. А вот то, что мы здесь соберем среди своих, среди обобранных и нищих - то надолго. Ну, конечно, сатане не трудно смахнуть со стола и нас, да именно нищих он и норовит смахнуть в первую очередь, они ему опаснее лощено-холодного христианства с ласковой надменностью во взоре. Так ведь, слава Богу, мы же не строим небо на земле, мы в нём живем, куда нас ни смахни.

Быть у воды и не замочиться - очень просто. Некоторые даже в купель залезают, чтобы креститься - а выходят абсолютно незамоченными. Хотя и сухими. Любопытно, что слово "замочить" стало означать "убить" - явно тут у бандитов православных дало о себе знать вполне верное понимание крещения, погружения в воду как смерти.

Воровство - греховно, ибо иррационально, основано на недостатке информации

Христос сам подчеркивал, что ничего нового не принес -- как почтальон, пришедший без почты, может утверждать, что не принес ничего, хотя он принес с собой, как некогда писали, "морозное дыхание улицы" или, напротив, "духоту летнего зноя", не говоря уже об осевших на его плечах микробах и бациллах. Но даже в идеальных условиях почтальон приносит самого себя. Среди того, что Иисус не принес, а просто поворошил мимоходом, -- и десять заповедей.

Экстремизм Нагорной проповеди, доходящий до непосильного психологизма -- когда геенна полагается за глядение на женщину с вожделением -- и в декалоге уже есть. "Не укради" и "не пожелай" так же соотносятся друг с другом как "не прелюбодействуй" и "не вожделей". Можно красть без особого желания, механически, можно так же и прелюбодействовать. Но можно и завидовать, не пытаясь украсть то, что понравилось.

Во-первых и чаще всего, -- руки коротки. Большинство женщин, на которых глядится с вожделением, при попытке реализовать оное дадут отпор мгновенно и чрезвычайно болезненно для самолюбия вожделевателя. Потому и цветет порнография, что нарисованные -- не сопротивляются.

Во-вторых, зависть, в отличие от воровства, может поработить человека целиком. Нельзя быть вором целый день, вор -- все-таки профессия, в ней есть свои отгулы и отпуска. Именно поэтому так искренне казнокрад заявляет, что он не казнокрад -- в момент заявления он действительно не казнокрад. Завистником можно быть даже во сне.

В-третьих и главных -- вор, в отличие от завистника, расплачивается за свои грехи на этом свете, а не на том. Что украл, то твоя геенна. Завистник лишь на том свете получит все, чего хотел, и будет этим раздавлен. Вор раздавлен уже здесь и сейчас, -- во всяком случае, если говорить о большинстве ворующих. А большинство крадет не собственность, большинство крадет чужой смысл, чужое предназначение. Самый невинный вид такого "экзистенциального" воровства -- это наследство, когда человек, по американскому выражению, влезает в отцовские сапоги.

Грешно не пройти хотя бы через юношеские сомнения в том, стоит ли повторять родителей. Лучше истерически пытаться освободиться от всего, что заложено в нас воспитанием, генами, обществом (это «наше», а «наше» это вовсе не то, что «не мое»), чем полагать, что человек действительно равен сумме все этих обстоятельств. Самый гнусный вор тот, кто считает своей собственностью общее достояние, временно ему порученное.

Впрочем, нет: все-таки хуже заполнить свою жизнь -- жизнью чужой. Мать, которая тиранит дочку сверхопекой, поступает именно так, равно как и писатель, не написавший главной своей книги из-за журналистской дребедени. Кто знает, чье место украл Гитлер, став рейхсканцлером -- и кому досталось место Гитлера? Спившийся священник, благочестиво объясняющий, что в жизни все идут по воле Божией и невозможно занять чужое место, -- украл благодать, позавидовав красивому слово "призвание". А призван он был, видимо, к программированию -- судя по тому, что с людьми он обращается как с компьютерами. Впрочем, можно и не спиться, можно героически пронести крест -- чужой крест -- через всю жизнь. Только зачем? "Мое ли это?" -- вот вопрос, который разумный человек должен задавать себе хотя бы изредка, хотя бы один раз в день. Это совсем нетрудно -- если день не занят вопросом: "А его ли это?"

НЕ УБИЙ

Заповедь "не yбий" воспpинималась как внyтpенняя для иyдейского наpода, но и в этом качестве соблюдалась с таким же тpyдом, как и заповедь "не воpyй", "не блyди". Hи основатель Цеpкви, ни Его Пpедтеча, ни Его последователи не говоpят воинам, что они заняты пpоклятым делом, потомy что Бог пpишел в миp не для того, чтобы pастасовать дела на богоyгодные и нет. Всякое дело в миpе сем небогоyгодное, и какой-нибyдь тихий Акакий Акакиевич может yгpобить больше дyш и тел, чем Ванька Каин. Бог пpишел спасти нас от миpа, а не спасти миp от нас, не пpевpатить его в чистенький садик, где ходят кастpиpованные и пpиглаженные люди. Заповедь бpошена как зеpно - пyсть пpоpастает в каждом, пyсть каждый пpилагает ее к себе. 

Hа животных заповедь "не yбий" не pаспpостpаняется, потомy что Библия подчеpкивает pазницy междy животным и человеком. Hи одна заповедь не pаспpостpаняется на животных. Это не означает, что и в pаю бyдyт котлеты по-киевски. Hо животные - слyжители людей, и в кpитической ситyации (а весь миp после гpехопадения - кpитическая для человека ситyация, как плот сpеди океана)  есть начинают все-таки тех, кто не человек.

Люди все очень похожи друг на друга. Это с точки зрения ребенка все взрослые ужасно разные, с точки зрения рвущегося к славе юноши "великий человек" намного важнее старушки. А с точки зрения вечности один человек отличается от другого на самую малость, не больше, чем один гриб от другого. Между прочим, для человека, который хочет убить, всё служит оправданием убийства. Если человек велик, его нужно убить, чтобы занять его место или не дать ему совершить великого зла. Если человек ничтожен, его и подавно нужно убить, чтобы не топтал землю.

Только с точки зрения Бога человека нужно любить и тогда, когда мы смотрим на него снизу вверх и видим его величие, и когда мы смотрим на него сверху вниз и видим его ничтожество. Впрочем, в десяти заповедях Бог не говорил о любви. Он сказал: "Не убий", и это первое и самое важное условие любви. Нельзя убивать из ненависти, нельзя убивать из любви (а инквизиторы убивали еретиков из любви к ним и окружающим, чтобы зараза ереси была истреблена и никого не погубила).

Все наши идеи, все наши догматы, все наши мечты, наш голод и наша жажда и наши разочарования оправданы, должны быть удовлетворены, имеют право на существование до тех пор, пока мы не начинаем лишать другого человека права на существования. В истории же сплошь и рядом именно на жизнь человека посягают, физически посягают, трогают человека, хватают за глотку, душат и режут. И вот именно это запрещает Бог. Жизни лишать нельзя.

Заповедь эта сложна, ибо нельзя лишать человека не только жизни, но и свободы, вообще того, без чего жизнь человеческая превращается в существование. Но еще сложнее эта заповедь, ибо человека нельзя лишать жизни даже ради защиты жизни другого человека. Как извернуться, как быть, когда нет иного выхода кроме убийства, -- это человеческая проблема. Но убивать нельзя, и точка

СУД

Страшный Суд - метафора, которая неизбежно по-разному воспринимается в странах с разными представлениями о суде. В России, государстве с правовой системой военного образца, суд воспринимается прежде всего как "расправа", хотя само выражение "судебная расправа" стала архаичным уже в XIX веке. Слово "расправа", однокоренное со словом "право", стало - под влиянием реальности - обозначать суд беззаконный и антиправовой. Русский суд и есть главный русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Большинству русских такой суд нравится и кажется единственно возможным. Даже попадание под колёса такого суда часто не вразумляет человека. Многие жертвы сталинских репрессий были убеждены, что репрессии достойны и праведны, хотя - как в их случае - бывают сбои. Суд нужен, чтобы наказать преступника.

На самом деле, суд нужен вовсе не для наказания преступника. Наказать преступника может любой человек, который сильнее преступника. Суд нужен для рассуждения. Судья избирается спорящими. Суд нужен, чтобы разрешить конфликт. Один человек обвиняется в преступлении, другой обвиняет, судья решает этот спор. Это - "штатская" модель суда, чуждая милитаристскому сознанию русских.

Соответственно, деформируется в военизированной психике и представление о Христе как судье. Покаяние превращается в целование сапог ефрейтору сладчайшему. "Товарищ начальник военно-полевого суда, помилуй меня и накажи меня небольно". Такой суд есть разговор двоих - судьи и подсудимого. Абсолютно отсутствует не только защитник (почему образ Христа как Ходатая в современной русской православной психологии исчез). Отсутствует пострадавший. Человек кается до посинения, но даже в разгар покаяния равнодушен к тому, кто пострадал от его греха. Его беспокоит лишь начальник, а сослуживец, сосед по казарме, которого вчера избил, не беспокоит. Это классический садомазохист, который с наслаждением издевается над сослуживцем, предвкушая, как завтра над ним самим будет издеваться начальник. Садомазохист искренне полагает, что страдания "искупают", хотя они его всего-навсего развлекают.

Страшный суд страшен - во всяком случае, для такого типа людей - тем, что он не предусматривает иного "наказания", кроме вечной жизни с пострадавшим и с Судьёй. Нетрудно вечно жить с добрым Судьей. Трудно жить с Иисусом, который пожимает плечами, слезает с трона и подходит - не к тебе, а к тому, кого ты измолотил, оплевал, довёл до слёз. Подходит, подводит к тебе и ждёт, что вы будете мирно и вечно жить. Да я этого паскуду - раскольника, еретика, хама, агрессора, ворюгу - ещё мало отделал! Господи, помилуй меня, грешного, и убери эту сволочь от греха подальше, а то я опять сорвусь! Накажи меня, посади меня в карцер, на сковородку, приговори миллион лет чистить зубной щёткой кадило архангела Михаила, только не заставляй с этим... с этим... жить вечно.

И скажет Сын Человеческий: Господа, помилуйте, меня Вы, возможно, хорошо знаете, но вот что такое суд, Вы знаете плохо. Вы хотите от меня улизнуть в геенну огненную и там прохлаждаться, скрежеща зубами? Не надейтесь! Про геенну было сказано не вам, а нормальным грешникам, а вас приговариваю именно к отсутствию наказания и к нормальной человеческой жизни с врагом вашим. Вы уж напрягитесь, отцы и матери...

*

Страшный суд страшен не потому, что страшен Иисус, а потому что страшно свободным останется человек и в вечности, и в этой свободе так обнажит свою подлость, так упакуется в самооправдание, что страшно станет окружающим.

Антихрист

Антихрист, как и Иуда, популярнее в современном мире, чем Христос и Пётр. Виновата несовременность "современного мира". Как и люди любой эпохи, современные предпочитают безответственность и делают бедных антихриста и Иуду оправданием своей безответственности. Вот роман В.Р.Соловьёва (р. 1963): "Евангелие от Соловьёва" (М., КоЛибри, 2005. 329 с.). Автор фантазирует о себе как о том, через кого обратится к миру Антихрист. С одной стороны, прекрасная возможность помечтать о том, как перед Главным Героем (не Антихристом, разумеется, а автором романа) расступаются все границы, как перед ним заискивают президенты и миллиардеры. Обычный набор подростковых фантазий, неизбежно воскрешаемый там, где инфантилизм. Одновременно автор заранее ускользает от всякой критики: ведь что о нём следует сказать плохого - так это не он виноват, а антихрист, а если о нём что-то можно сказать хорошего (о, очень много, автор заботливо показывает, какой он добрый, деятельный, умный) - так это потому, что он, а не антихрист, хороший. Он и обманулся именно потому, что добрый и наивный.

Так и вера в то, что Иуда - лучший ученик Иисуса, подразумевает, что все остальные ученики были слишком циничны, чтобы совершить циничный поступок. Иуда же по доброте и наивности поддался хитрому Богу. Правда, остаётся одна маленькая деталь: Иуда - повесился. Концепция "лучший ученик" этого объяснить не в силах и объявляет гибель Иуды выдумкой, как другая концепция объявляет выдумкой гибель Иисуса (спасся на Тибете).

Ленин "хотел хорошего, но не успел", - говорили наивные абхазы в романах Искандера. Писатель иронизировал - он-то понимал, что Ленин не только хотел хорошего, но - успел. Иуда - успел. Антихрист - успеет вклиниться в зазор перед Христом. Греховность и есть умение объявить себя добрым и обманутым, вместо того, чтобы признать, что ты сглупил и обманул себя, ближних и Творца.

Кажется абсурдным в романе Соловьёва, что антихрист действует по цепочке - сперва обращается к самым знаменитым людям (к ним автор причисляет себя), чтобы те свели его с Папой Римским, а когда те приходят к Папе, то уже видят там антихриста. Тут Соловьёв верен церковной традиции, почему и описал правду. Эта правда поражает иррациональностью: зачем такому сильному и всесильному - люди, пусть даже миллиардеры, архиереи, журналисты? Почему бы не воцариться просто так?

Христос - воцарится без посредников. Христос - явит Себя миру как молния, а не как герой ток-шоу, не как гость или хотя бы повелитель сильных мира сего. Христос придёт как Бог, антихрист - это всего лишь новая количественно, но не качественно модификация обычной человеческой гордыне, жаждущей, но не могущей быть властью без иерархии, без подножек. Христос - точка, антихрист - тоже точка, но антихрист есть точечная вершина пирамиды, сложенной из гордости, тоталитаризма, руководителей всех мастей и убеждений. Христос же есть точка, ни на чём земном не основанная, невидимая в своей исключительности и полноте.

*

Кардинал Джакомо Биффи (1929), более консервативный, чем сам Ратцингер, был избран Ратцингером в качестве придворного проповедника на реколлекциях 2007 г. Биффи отличилсся, сказав, что антихрист будет призывать к единству всех религий, к миру во всём мире, будет вегетарианцем и сторонником "экологии". В конце XIX в. такое проповедовал Вл.Соловьёв, - и то это был признак приближающейся смерти, упадка мыслителя. А в начале XXI века Биффи остроумно заметили (благо теперь проповедь разносится молниеносно), что странно представлять себе Христа в виде десантника с пулемётом, который питается одним мясом и тщательно охраняет границу между своей страной, своей юрисдикцией и всеми, кого считает чужаками.

Беда не то, что люди неправильно представляют антихриста. Беда, что антихриста вообще "пред-ставляют", ставят пред собою, тогда когда враг Христа всегда внутри себя. Христос - личность, автономная, независимая, в каком-то смысле - неприступная, антихрист - вирус, встраивающийся в любую личность и подстраивающийся под неё. Антихристу неважна идеология, он может быть и либералом, и консерватором. Ему важно, чтобы идеология - была, чтобы некий идол заслонял ближнего в моих глазах.

"Дьявольская разница": быть со Христом или быть Христом. "Следование за Христом" более противоположно не "неверию в Христа" (неверующий запросто может следовать за Христом), а замещению Христа собой.

*

Главный враг Христа не дьявол, - антихрист. Главный враг доброты - мнимая доброта. Поэтому ненависть опаснее с лицемерием, особенно искренним. Больше людей погибло не от рук разгневанных мужчин, а от мужчин, обученных бесстрастно убивать. Атомную бомбу сбросили безо всяких эмоций.

Христиане часто видели антихриста там, где были войны и голод. Но это не антихрист - это просто человеческое и потустороннее зло. Настоящий враг Христа не там, где голодно, а там, где сытно. Но там же и настоящий Христос. Христос не приходит потому, что люди еще слишком страдают, наша вера слишком подкреплена сопротивлением злу силою, сопротивлением страданию - надеждой. Вот когда люди будут верить (или не верить) не с отчаяния, не от коллективизма, не от боязни, а вполне чистым сердцем, тогда завершится урок мировой истории.

*

Паника вокруг трёх шестёрок возникает в современном мире намного чаще, чем в Средние века. Говоря «в современном мире», я имею в виду именно мир, который умеет отличить символ от реальности. В России пока ещё большинство людей этого не умеют. Правда, роскошная приземистая иномарка, передвигающаяся по Москве с тремя шестёрками и тремя буквами «эн» в номере, скорее всего, есть продукт типично западного мышления, которое считает цифры всего лишь цифрами. Однако, автобус с аналогичным номером был в Москве переименован в семисотый ещё на заре путинизма, в 2000-м году по просьбе прихожан церкви Живоначальной Троицы в Воронцове. Последовательности тут нет – почему-то гнев суеверующих обрушился на вполне невинный фильм по Брауну, а вот против премьеры 6 июня 2006 года римейка фильма «Омен» никто не выступал, хотя на афишах три шестёрки прямо били в глаза. Может, объяснение простое: начался дачный сезон и борьба с колорадским жуком отвлекла людей на что-то настоящее. А возможно и другое: там, где современный человек видит лишь игру в антихриста и развлекается, там, где средневековый человек видел настоящего антихриста и пугался, там современный средневековый человек видит настоящего антихриста и – радуется этому: значит, Христос действительно есть. Человеку магического сознания ведь очень нужно что-то более осязаемое для укрепления в вере, чем дуновение Духа, исходящего из уст Христа. Антихрист, пускай голливудский, и три шестёрки, пусть с тремя нулями, тоже сгодятся.  Нормальный христианин не будет говорить, что за издевательства над Христом молния поразит нечестивцев, тем более не будет звать вместо молнии прокурора, не будет и вглядываться в шестёрки. Небо – на земле, но небо – не земля. Человек же, который считает, что его земля – это и есть небо, словно ребёнок ужасается при виде ненастоящих кощунств и словно ребёнок сладостно замирает от разговоров про антихриста. К счастью, суета вокруг шестёрок так же не помогает антихристу, как бульварные романы не оскорбляют Христа. Так что давайте любить Бога и читать шестопсалмие, пребывать в одном браке шесть десятков лет и если нет сил прощать ближнего семьсот семьдесять семь раз, то хотя бы 666 раз на дню.

АПОКАЛИПСИС В ОДИНОЧКУ

Один апокалипсис – страшная и загадочная книга, страшная правда о страшном конце. К счастью, апокалипсисов много, писались они до Христа, писались они и много позже. Кто видел один триллер – тот будет бояться любого шороха, кто видел два триллера – будет невозмутим даже среди грозы.

Можно не читать двух апокалипсисов. Даже нужно их не читать: Церковь включила все апокалипсисы, кроме текста Иоанна Богослова,  в число «апокрифов», книг, которые чем больше читаешь, тем меньше знаешь – как с супружескими изменами, которых чем больше, тем меньше супружества. Чтобы почувствовать, как повторение меняет предмет, вполне достаточно читать обычный Апокалипсис. В нем удвоение возведено в куб.

Один всадник на бледном (на самом деле, «хлористом», «зеленоватом») коне – кошмар. Но когда рядом скачут еще всадники на черном, белым и гнедом конях, это уже не кошмарные звери, а ослепительные цвета. Что повторяется, то вычеркивается. Общий знаменатель – не знамя, а подставка для знамени.

Иоанн вычеркивает почти все, потому что весь его текст – почти! – составлен из многократных повторов. Дальше всего от понимания Апокалипсиса вечно оказываются те, кто решает, что семь печатей, семь звезд, семь светильников, - это все ужасно важно и подлежит тщательному толкованию. Важно это ужасно, толкованию не подлежит никакому, потому что бессмысленно толковать толкование.

«Апокалиптические картины» в отчаяние ввергнуть не могут, они слишком (и специально) карикатурны. В отчаяние может повергнуть то, сколько же людей не желали видеть в Откровении – откровение. Откровение Иоанна Богослова постоянно пытаются открыть. Что же мешает увидеть, что ларчик-то не просто открывается безо всякого ухищрения, но что ларчик – открыт?

Человек не видит будущего, когда пытается смотреть глазами всего человечества.  Поэтому в третьем лице можно говорить о прошлом и настоящем, но не о будущем. В Библии почти все книги написаны в третьем лице, ведь они – о том, что было. От первого лица написаны только Апокалипсис (и те небольшие апокалипсисы, которые кусочками вкраплены в тексты Ветхого Завета) и Песнь Песней. Понятно, почему: Песнь Песней говорит о будущем любви, Апокалипсис говорит о будущем веры.

Нельзя любить от третьего лица (хотя любителей изображать такую любовь много, слишком много), нельзя от чужого лица и веровать. В одиночку человек умирает, в одиночку воскресает, - а Апокалипсис именно о смерти и воскресении. По этой же причине Апокалипсис – единственная из книг Нового Завета, которую не читают во время богослужения.

«Быть или не быть» написано для публики, потому что бытие человеческое вообще процедура до ужаса публичная. «Воскресать или не воскресать» написано для себя. Апокалипсис написан для себя, это не одна из книг Библии, а записная книжка среди книг. Соответственно, и читать Апокалипсис нужно только для себя. Поэтому его бессмысленно толковать – ведь толкуют всегда для другого. Когда толкуют Откровение, то обычно толкуют, чтобы ближнего убедить, испугав, завербовать, поразив, или просто смешать с грязью, запутав.

Из Апокалипсиса вечно шьют штандарт, под которым человечество должно чего-то там делать или куда-то там двигаться, похожи на попытку сделать из носового платка знамя. А Апокалипсис – носовой платок, и прикладывать его нужно к собственному шмыгающему носу и  к своим покрасневшим глазам. Другому предлагать Апокалипсис просто негигиенично.

Апокалипсис не нужен другому, ибо он всегда – о том, что другой спасен и свят. Апокалипсис – книга о спасении другого по той простой причине, что он написан не мной. Не я видел ангелов, не я видел праведников у престола Агнца, не я вошел в небесный Иерусалим. Я – тот, кого автор Откровения увидел в горящей сере, в пещерах и в пасти дракона.

Это так просто, казалось бы, - вспомнить, что ты не Иоанн Богослов. Но сколько же раз люди, считающие себя богословами, решали, что и Апокалипсис, коли у них есть диплом теолога, они могут читать с точки зрения праведника. Конечно, они все понимали с точностью до наоборот.

В Средние века Апокалипсис понимали и лучше, потому что считали, что все окружающие спасены. Все были крещены, все были в лоне Церкви – во всяком случае, формально. И тогда человек, в котором жила совесть, пугался и начинал иллюстрировать Апокалипсис, потому что чувствовал про себя – нет, я недостоин, я не устою, и я боюсь. Это был святой страх, и это были дивные иллюстрации, потому что они были миниатюры, а не плакаты, не для показа по телевидению или, поскольку телевизора еще не было, - не для вывешивания на стенах замков и на перекрестков. Рисовал конец света каждый в одиночку, и смотрел конец света каждый в одиночку, - как, собственно, это и будет при действительном конце истории, когда спасется всякий, кто будет искать не убежища в толковании или в толпе, а замрет – единственный грешный человек перед Единственным Праведником - Христом.

Апокалипсис потому не читают в церкви, что он - не про всех, а про каждого. Апокалипсиса потому не следует ждать как события наподобие мировой войны, что апокалипсис, как и Царство Христово, уже совершается постоянно вокруг нас, но виден он лишь тем, кто в Духе. Ведь и автор апокалипсиса не писал: "Вы увидите". Он писал: "И увидел я" - в прошедшем времени. Когда рядом умирает неверующий человек - это уже Апокалипсис, как и смерть христианина - уже есть воцарение Христа. Апокалипсис как литературный жанр - просто увеличительное стекло, через которое показано наше серое, мелочное и столь спокойное существование. И чаять какого-то еще апокалипсиса - все равно что просить зажигалку, стоя у горящего дома.

*

Бог "долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию", — писал апостол Петр (2 Петр 3, 9), объясняя христианам, почему Господь не приходит в Своем могуществе, хотя обещал придти скоро. Отсрочка Суда кажется невыносимо долгой и томительной, когда человек не соучаствует в Христовой любви. Стоит вступить на путь следования за Христом, подражания Его смирению, Его Кресту — и человек с радостью встречает каждую минуту, когда он может любовью своей предупредить окружающих, что Бог есть, и ждёт, и приближается. Но не только других ждёт Бог, и христианская жизнь не есть лишь самопожертвование и ожидание других. Как Царство Божие начинается и существует уже здесь и сейчас, неаметно для многих становясь рядом с царством зла и смерти, так и на небо христианин возносится вместе с Христом уже здесь, на земле — возносится, распинаясь вместе с Христом в самоотречении, возносится, воскресая вместе с Христом из бессилия и бездвижности к любви.

СТРАШНЫЙ СУД

Страшный Суд. В древнем мире, где хаос всегда ближе подступал к поверхности общества, понятия "править" и "судить" вообще не разделялись. Не иметь возможности позвать милиционера, видеть на улице человека, ограбившего тебя, и знать, что никто не поможет тебе вернуть украденное, покорно утирать плевки хулиганов в лицо - такое ведь бывает и в наше время. Тогда кажется, что мир сошел с ума. Тогда "благородные" воздыхания о снисхождении к грешникам испаряются и остается горячее желание Судии и Правителя, Который бы просто отделял свет от тьмы. Творение мира начинается с такого разделения и им закончится. Только сперва был отделен физический свет от физической тьмы, а в конце будет отделен духовный свет от духовной тьмы. Это не жестокость, а творческий поступок.

Второе Пришествие Спасителя - Пришествие во Славе, для Суда - есть окончательная победа Человека, Судии - над Абстракцией, Машиной, Законом. Мы почти ничего о Суде не знаем, только знаем, что для суда мало Закона, а нужен живой Иисус. А где живой человек - там появляется надежда на смягчение приговора и страх перед его ужесточением. Суд будет удивителен и неожиданен, как неожиданно всякое решение, исходящее не от законов природы, а от человеческого сердца.

Страшный Суд пугает, ибо каждый знает по себе, что такое осуждение. Но Христос говорит нам об осуждении и более жестком, и более мягком, нежели исходящее из наших сердец. Более жестком: ибо Господь предписывает обличить виноватого перед нами брата наедине, "если не послушает"- при двух свидетелях и так даже до отлучения от Церкви. Между тем, каждый знает, что осуждение другого слаще всего, когда совершается втайне от него и окружающих. Уже сплетничанье отдает горечью, а пойти и высказать свое осуждение наедине - подвиг, на который большинство людей неспособны, а если подвигнутся, то будут душевно разрушены в результате почти неизбежной склоки. Наконец, "отлучение" означает, что человек, который нас безумно интересует, волнует, на котором сосредоточены наши заботы, должен стать нам "как язычник и мытарь" - то есть, мы должны избегать всякого соприкосновения с ним, бойкотировать его. Тяжело это будет прежде всего нам, ибо наше беспокойство не будет находить себе выхода.

Жесткая, практически неосуществимая заповедь Христа о порядке осуждения грешника предлагает нам глядеть на ближнего снаружи, как это было привычно до Христа, в Ветхом Завете. Неважно, что у человека в сердце - не лезь к нему в душу, а просто приложи к нему линейку закона. Если и были когда-то мудрецы, способные на такое, то они давно перевелись. Поэтому сразу же за этой заповедью дана в восемнадцатой главе Евангелия от Матфея другая: прощай брата согрешающего "до седмижды семидесяти раз" - то есть, до бесконечности. Эта заповедь предлагает взглянуть на человека как смотрит Бог: изнутри, из сердца своего и ближнего, взглянуть с любовью - и простить, и прощать, и прощать...

Оба способа судить непосильны нам. Открывая свод законов, мы прикладываем в него слишком много чувства - и вот уже слово "осуждение" кажется синонимом слова "ненависть". Открывая же сердце свое, мы словно закрываем разум - и вот уже слово "любовь" кажется несовместимым со словом "суждение". Мы говорим "понять - значит простить", подразумевая, что все непонятное - мы не прощаем. Но тайна Суда Господня в том, что, хотя нельзя судить и при этом ненавидеть, можно судить и при этом любить, в том, что Господь прощает то, что Он, Абсолютная Любовь и Мудрость, абсолютно не может понять: грех.

Христиане веруют в Страшный Суд - не в Самый Страшный. Самый страшный Суд совершился две тысячи лет назад в Иерусалиме, когда Иисус был осужден на смерть. После суда людей над Богом пугаться суда Бога над людьми - странно и не слишком честно.

Для принятия решений Владимир Соловьев советовал обращаться к образу живого Христа. Это слегка замаскированный совет помолиться: когда я советую обратиться к врачу, я же имею в виду поговорить с врачом, хотя бы по телефону. Но прежде, чем поговорить о чем-то надо еще это что-то увидеть. Потому трудно обращение к Богу, что мы не обращены к людям. Мы не умеем говорить с Богом, потому что мы не умеем говорить с людьми. Мы подменяем общение тихо (или не очень тихо) тлеющей ненавистью. Мы подменяем речь командой, заискиванием, выпрашиванием, лестью.

Тогда можно представить себя в аду или в раю — вместе с тем человеком, с теми людьми, общение с которыми вызывает у нас проблемы. Впрочем, чтобы представить себя в аду с другим, напрягаться не нужно, это легко, хотя не совсем приятно. Наш опыт отлично перерастает в фантазию об аде, но не о рае (Данте не исключение). Мои мучения ни здесь, ни в аду не помешают мне радоваться мучениям другого. Но как представить себя в раю, предстоящим Богу бок о бок с тем, с кем я бы в автобус не сел? Еврею — рядом с нацистом, антикоммунисту — рядом с Лениным, гомофобу — рядом с гомосексуалистом (а вдруг!)? Но только такое представление и только воля к такому соседству есть воля, достойная человека.

Человеку трудно представить себе бесконечность творения. Может быть, такую бесконечность даже невозможно представить: у нас нет опыта безграничного, "на свете все кончается". Но есть и другая безграничность, которую не просто трудно вообразить умом, но которую сердце отказывается почувствовать: безграничность Божьего милосердия. Весь наш жизненный опыт есть опыт установления каких-то границ добру: щадить, любить и прощать до какого-то предела. Человеку иначе и невозможно оставаться в живых - а многие ли решаться милосердствовать до собственной смерти? Бог - решился; с высоты Креста видно, что любовь Божия - бескрайняя. Вот почему из века в век самые глубокие богословы подходят к учению о грядущем спасении всех - от сатаны до Иуды. Но так же из века в век глубочайшие из глубоких вовремя останавливаются. Бог не проводит границ, но их проводят люди: не богословы, а грешники (хотя тут возможно совместительство). Милосердие Бога безгранично - но желание человека получить милосердие Божие, прощение, спасение имеет некоторые границы. Гордость, самолюбие, упрямство - вот наши пределы. Их переступить Бог не в силах.

В 1492 году на Руси ожидали конца света - кончалась седьмая тысяча лет от сотворения мира. В 1492 году Колумб открыл Америку. И кто знает, как часто, когда мы ожидаем конца старого света, открывается новый.

Суд - от этого слова "судьба", понятие в этом смысле вполне христианское, в отличие от языческой Фортуны. Судьба - не то, что навязано нам чуждой и непонятной, сверхчеловеческой или ниже-человеческой силой, а то, что суждено по приговору - вполне внятному человеческой совести. Только подлинно христианским понятие это становится, когда мы верим в то, что суд совершается не безличным Богом и тем более не богинями, а Христом - воплощенным милосердием, страдающим и мучающимся на престоле судейском так же, как Он страдал и мучался на кресте.

Сдержанность англичан вошла в анекдоты. Если бы на Лондон упала бомба, мэр города наверное заявил бы, что ситуация требует пристального рассмотрения. Второе пришествие англичане называют "Днем Проклятья" - и, надо сказать прямо, что это тоже очень и очень сдержанно. На самом деле, все гораздо хуже.

Так неожиданно обнаруживается смысл Суда Божия: не Спаситель пишет нам приговоры (какой бы Он тогда был Спаситель!), Он лишь дает нам возможность прочесть список сочиненных нами гадостей. Бесконечен этот список - бесконечны и мучения, которые мы испытаем при чтении и назовем адскими (а чтобы лист бумаги был бесконечен, достаточно склеить его концы - и адские муки мучительны не длиной, а зацикленностью зла на самом себе).

На Страшном Суде отделять будут не атеистов от верующих, а убийц от жертв.

В воскресенье о Страшном суде, накануне Великого поста, читают слова ап. Павла из 1 Кор 8, где он убеждал христиан соблюдать пост, хотя это и не обязательно, хотя им и дано знание о том, что еда не приближает к Богу и не отдаляет от Бога: “Берегитесь однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных ... И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос”. Суд страшен, ибо это суд над тем, как использовал свою свободу во зло, для соблазна.

Вера в страшный суд, во второе пришествие всегда оказывается верой апокалиптической - то есть, вера в то, что Апокалипсис следует понимать как описание уничтожения мира, что Христос обязательно разрушить то, что мы сейчас видим, что окружающая среда исчезнет. Богословы утверждают, что Апокалипсис книга более сложная, и говорит не только о разрушении, но и о созидании, - а душа про последнее забывает и помнит лишь первое. Почему? Потому что здесь, на земле, нам помогает забыть о добре, о суде, о покаянии прежде всего окружение. Господь, изгоняя человека из рая, дал все-таки ему мир, что не умер без воздуха, еды, питья, да и от скуки. Мы же не только обгаживаем этот мир, не только бездельничаем, но и используем этот мир в качестве отвлекающего маневра. Надо молиться - а мы думаем о делах, надо каяться - мы же играем в бирюльки. Бирюльки не виноваты - виновата нечистая совесть. Но потому и представляем мы себе Суд как уничтожение всего, что на Суде уже нельзя будет отвлекаться по сторонам. Человек не может представить это иначе, как уничтожение сторон, оставление один на один с Богом.

*

*

В Техасском агро-техническом университете в 2008 г. установили, что "чем больше человек знает о причинах и вероятных последствиях глобального потепления, тем меньше он беспокоится и тем реже предпринимает какие-то действия, призванные замедлить этот процесс. И, наоборот, вопиющие дилетанты, знающие о потеплении лишь из сводок новостей и популярных передач, как правило, более всего беспокоятся по этому поводу, чаще участвуют в каких-то массовых акциях и пытаются экономить энергию у себя дома.

Беспокойство о Втором пришествии точь в точь такое же: больше беспокоятся меньше знающие Христа.

*

Эсхатология оказалась легче творчества. Иисус сравнил Своих последователей с работниками, одни из которых трудятся в винограднике с утра, другие с вечера, третьи наняты в последний час. Психологически человеку становится легче, если он рассчитывает, что работа скоро кончится; и вот, вновь и вновь о близости Второго Пришествия начинают мечтать -- именно мечтать, как мечтают о том, чтобы носить рясу, вместо того, чтобы желать стать пастырем. Парадоксальным образом, эсхатология из молитвы и творчества ради приближения Второго пришествия превратилась в страх, в выискивание признаков, напоминающее выискивание блох: злобное и мешающее себе и окружающим.

“В малом был верен, над многим тебя поставлю”. Слова эти заканчивают притчу, образ из земной жизни, и их слишком легко понять как обещание много здесь, на земле, между тем как нет на земле ничего, чтобы с точки зрения Спасителя было “многим”. Поставит ли нас жизнь над тысячью солдат, над целой конфессией, во главе университета или страны, -- все это мало. И быть верным в этом означает, прежде всего, не считать эти малые величины - многим.

*

Нет ничего неприятнее в общении как перебить собеседника. Сразу начинаются подозрения: а точно ли обрывающий интересуется собеседником, предметом беседы, истиной - или только собой? Вот, наверное, почему Иисус никак не придёт во славе - чтобы все выговорились и доделали, что обделываем, и не оглашали помещение Страшного Суда криками: "А чего меня оборвали!"

*

"Бог осудит мир, по справедливости, на Страшном суде, но кто же помешать Ему издать после высочайший манифест о помиловании", - говорил Лесков (упомянуто С.Дурылином, 2006, 182).

Пунктуальность ничего общего не имеет с целеустремленностью – во всяком случае, христианская цель такая, что можно и смириться с опозданием не только человека, но и Бога. Пусть мне придется пройти через смерть, не дождавшись Пришествия Христова при жизни, лишь бы в Царство собралось побольше народу.

*

Сила закона именно в том, что он оправдывает виновного, сила беззакония в том, что оно наказывает невинного. Когда все это проецируется на Страшный Суд, получается картина, нерадостная для фанатиков. Они думают, что Бог накажет невиновных только за то, что они обидели -- нет, не Бога, а меня, драгоценного, моих советов не послушали, моих просьб не удовлетворили. Примечательно, что и на Востоке, этом царстве беззакония, возможно вполне подойти к идее оправдания виновного -- как в хождении Богородицы по мукам. Почитание Богоматери, что любопытно, у протестантов блокировано -- они психологически готовы долго размышлять о добродетелях ветхозаветной какой-нибудь дамы, но Марии уделяют внимания много меньше, лишь бы не совпасть с католиками. А ведь Мария, если приглядеться, как раз показывает, как освобождать Бога от порабощения человеку (в чем и состоит всякое ханжество). Человек, открыв Бога, незаметно для себя начинает наглеть, словно он Бога родил. И как матери тяжело (да невозможно) расстаться психологически с ребенком, так человеку тяжело отпустить Бога от себя, ввысь, принять непредсказуемость и непонятность Бога, сравнимую лишь с непредсказуемостью и непонятностью собственного ребенка. А Мария -- смогла. 

Пространство для человека первичнее времени, он с ним лучше умеет обращаться, и агрессия человеческая направлена прежде всего против чужого времени, а не чужого пространства. Поэтому и закон защищает прежде всего время, но защищается время через защиту пространства. Земельный участок мой, если он мой и вчера, и сегодня, и завтра. Сложнее определить границы участка не в пространстве (это техническая проблема), а во времени. Если я был изгнан, мою землю отдали другому, но я вернулся – что делать с улучшениями, которые другой произвел на моей земле? Простейшая задача, которую невозможно решить просто. Человек спешит, но не он один спешит, время дорого всем – и вот закон предписывает выделить пространство, помеченное полосатыми линиями, где пешеход имеет право идти, не оглядываясь. Экономить время можно не всюду, а лишь на этом пространстве. Преступник пытается спастись от закона в пространстве, убегая туда, где закон не действует или где действует иной закон. Поразительно редко человек спасается от закона, используя время – то есть, истечение срока давности. Время слишком опасно. В конце концов, можно спрятаться от закона в пространстве, но время настигнет неизбежно – старостью. И встретить эту неизбежность лучшей без привычки к преступлению. Что может быть трагикомичнее старика, который и в восемьдесят лет идет на красный свет, думая, что он бежит (психологически-то он бежит так же, как бежал в зрелые годы), но который остается жив лишь благодаря снисходительности водителей. Они снисходят к нему не как к старику, а как к неразумному животному, потому что настоящая старость так же не нарушает закон, как настоящая зрелость или молодость.

*

Некоторые любит пение только мёртвых соловьёв. Это тоже - идолопоклонство. Живой бычок им не нужен, только золотой. Живой бычок ходит, бодается, может и корову покрыть. А золотой бычок прекрасно соблюдает обет безбрачия, покорно слушает всё, что ему скажут, денежку приносит...

*

Нет, я не соблюдаю кошрут, я всё понимаю, - решили, что обращенным из язычникам можно сделать некоторое послабление. Что Бог очистил, того не почитай нечистым... Но! Когда я в "Комсомолке" (30.12.1) читаю, что "главное блюдо на Рождество" - поросенок, у меня закрадывается ощущение, что послабление вышло каким-то слишком неслабым. Какая-то односторонняя получается борьба за чистоту - Бог очистил-де все, что мне хочется скушать...

*

Дети предпочитают сладкое и солёное. Инфантильное христианство густо посыпает Евангелие милитаризмом, фанатизмом, паранойей. Химическое христианство страшнее атеизма.

*

Соловьёв в "Духовных основах жизни" определяет закон как обозначение "границы свободных сил": жажда поработить другого сталкивается с такой же по силе жаждой другого. Закон оказывается чем-то вроде вынужденного перемирия. Идея, восходящая в механическому мироощущению философов XVIII столетия, сравнивающая отношения людей с отношениями физических сил. Только люди, в отличие от электричества или тяготения, не могут установить границы, не вступив друг с другом в общение. Закон есть не межевой камень, а переговоры о межевом камне. Закон как норма есть результат диалога и причина диалога: о законе договариваются между собой, осуществляется же закон тоже как разговор судьи, подсудимого, обвинителя и, дай Бог, защитника.

"Если государство есть равновесие живых реальных сил, то оно не может представляться одною отвлечённою, мёртвою формулой закона. Закон должен быть воплощён. Воплощение закона есть власть", - заключает Соловьёв. Так небольшое отклонение в начале интеллектуального пути приводит к отклонению ужасающему в конце дороги. Воплощение закона есть не власть, не государство, а общежитие. Закон так же мёртв без дел, как и вера. Это особенно обнаруживается там, где закон сведён к власти - в деспотиях, неважно, насильственно установленных свер ху или выстроенных людьми снизу.

Закон есть сугубо человеческое изобретение, продолжение человеческой способности к общению. Закон есть создание причинно-следственной связи там, где её нет - между преступлением и наказанием хотя бы. "Закон природы" - такая же метафора, как "шутка природы". Нет закона там, где нет суда - а нет "суда природы". Нет закона там, где нет состязания, где нет судьи. Закон, с точки зрения верующего, есть в отношениях человека и Бога, но не в отношениях Бога и природы, природы и человека. Неудовлетворительно определение чуда как события, нарушающего "законы природы", "сверхъестественного". Чудес в природе не бывает - чудеса бывают лишь в общении Бога и человека. Они могут проявляться в необычном поведении животных, воздуха, тела, но само по себе такое поведение не есть чудо и лишено смысла для неверующего, как шевеление губ говорящего человека лишено смысла для слепоглухонемого.

НАКАЗАНИЕ БОЖИЕ

См.: Словарь библейского богословия, 1970.

В современном русском языке слова "наказание" и "несчастье", "беда", "болезнь" - синонимы. На самом же деле, "наказание" - не всякая беда, а беда, которая что-то показывает, чему-то учит. Поэтому далеко не всякая катастрофа - наказание. Более того: когда люди причиняют ближним зло, почти всегда они подражают Богу и не развлекаются злом ради зла, а пытаются что-то показать ближним. Мы делаем другим больно, желая чему-то их научить, просветить, образумить. Только, в отличие от Бога, нас обычно не понимают - ни тогда, когда мы учим, ни позже, когда боль проходит. На нас только злятся - и поделом: не боги, нечего соваться с наказаниями.

Мы, любя ребенка, хотим показать ему, что он поступает во вред окружающим - или во вред самому себе - и даем ему подзатыльник, или обзываем, или лишаем какого-нибудь удовольствия. Но ребенок видит нечто совершенно иное: что мы его не любим или даже ненавидим его.

Бог наказывает лишь тех, кто способен рано или поздно увидеть в Его наказании - показание истины. Бог не наказывает тех, кто способен лишь к обиде и злости. Вот почему так часто праведник страдает, а грешник живет благополучно - потому грешник все равно не понял бы, не увидел бы страдания. Впрочем, со времен Христа ни один праведник не назовет свое страдание - страданием; он видит в нем лишь слабый отсвет Креста Христова.

Бог умеет и зло обернуть к добру. Сатану, наверное, это приводит в исступление - если только он еще способен яриться. Для многих людей многие несчастья остаются только несчастьями - в силу нашей слепоты. Но всегда и каждый имеет возможность возопить к Богу о помощи. Бог всегда поможет. Он не всегда прогонит беду, но всегда разделит её с нами.

Бог всегда спасает слепого и хромого, хотя слепота и хромота не всегда исчезают. Но не физический дефект мешает нам увидеть, что зло бессильно загнать нас в тупик, одурманить нас и обозлить нас абсолютно. Не физическая хромота мешает нам подойти к Богу, а именно на пути к Богу беда, посланная сатаной, превращается - нимало не изменяясь внешне - в драгоценный дар Божий. Несчастье становится для нас наказанием, наглядным уроком - и мы поймем что-то настолько важное, что примем наказание как должную и небольшую плату.

Бессмысленно спрашивать, откуда появилось в мире зло. Зло не "явилось", ибо зло не имеет отношения к той прекрасной, изумительной природе бытия, которая называется "явь". Зло - страшный и тягостный сон, зло - бегство от реальности. Зло есть исчезновение добра. Зло не является в мир, а исчезает в мире - зло есть дыра в материи мироздания, причем дыра, которая постоянно пытается засосать, втянуть в себя действительность, дыра агрессивная и злобная.

Зло абсолютно беспричинно. У ангела не было совершенно никакой причины становиться сатаной. В этом и есть вся трагедия зла. Объяснить это - в обычном смысле слова "объяснить" - невозможно, потому что обычно под объяснением мы подразумеваем указание какой-то причины, а здесь мы оказываемся перед обрывом причинно-следственной связи. Поэтому здесь необходимо другое понимание: рассудком мы должны понять, что не все имеет причину, сердцем мы должны понять, что даже те наши грехи, которые имеют определенные причины и объяснения, на самом деле замкнуты в нас и не могут быть оправданы ничем посторонним. Зло потому и неизвинительно, потому и непростительно, потому и зло, что оно беспричинно.

Бесссмысленно спрашивать "За что?!". Вопрос этот, когда он обращен не к человеку, а куда-то вверх, есть своеобразная молитва атеиста. Вроде бы и не верует в Бога человек, а обращается к Тому, в Кого не верует: "За что мне всё это?!" Конечно, молитвой в настоящем смысле слова этот риторический вопрос был бы, коли бы мы добавляли: "Объясни или, по крайней мере, утешь!" Но обычно, восклицая "За что мне такое наказание?!" мы не собираемся никакого Бога ни о чем просить, а мы утверждаем: "Не за что меня так наказывать, и нет справедливости, и нет Бога, а если бы Он был и так меня наказывал, то это был бы плохой Бог".

То, что мы спрашиваем Бога: "За что?" само по себе свидетельствует о нашей принадлежности к христианской культуре. До Христа такой вопрос мог быть обращен только к себе: "За что меня наказал Бог?" Что можно Бога спрашивать об этом, что можно претензию адресовать не себе, а Богу, что страдание может быть незаслуженным, — это открыл Богочеловек. Христа-то за что? Что ж это за Отец, Который собственного Сына посылает на верную смерть? Многих людей вид Распятия не смягчает, а лишь ожесточает: о Себе не позаботился, и о нас не заботится, так что даже если бы Бог был, лучше бы Его не было.

Бог не просто сдерживает зло - сдерживая, Он управляет им. Бог наказывающий - Бог, вводящий в искушение - Бог, попускающий зло, - вот опыт Бога, который побуждает нас сомневаться в том, что Он - Един. Между тем, этот опыт лишь подтверждает Всемогущество Божие: Его способность делать добро, не уничтожая зла и свободы, а поверх их проказ.

Такой Бог открывается не столько в размышлении, сколько в молитве, разговоре с Ним, в совместных с Ним воспоминаниях о бывших с нами бедах. Тогда оказывается, что Бог не обязательно исцеляет нас: чаще Он помогает нам, не устраняя болезнь, а пребывая с нами в болезни. Более того: даже страшно себе представить, к примеру, чудотворную икону, которая бы творила чудеса обязательно, автоматически. Весь мир распался бы от существования такого магического источника здоровья.

Исцеления подаются, конечно - но чаще всего от тех, кто имеет сильную веру, тем, у кого вера слаба. Обычно те, по чьей молитве подается исцеление, сами больны или несчастны - но просят о здоровье и спокойствии не для себя, ибо знают, что Бог умеет из несчастье сделать наказание.

*

Хороший перевод - выражение "всё нормально" (на французском, "нормаль") - как "дела как обычно". Проблема в том, что в русском языке "нормально" - это "идеально", "нереально", "как никогда не бывает", и "нормально" противостоит "обычному" (обычное есть ненормальное).

*

Франц Кафка сочинил притчу о человеке, который хотел справедливости с такой силой, что забрался на небо и подошёл к Дворцу Божьего Правосудия. Во дворец вела арка, рядом с которой стоял могучий стражник, свирепый, ужасный, того и гляди, разорвёт на части. Человек сказал, что хочет пройти к Богу за справедливостью. Стражник посмотрел и рассмеялся: "Во-первых, я тебя не пущу. Во-вторых, даже если бы я тебя пропустил, там внутри ещё семь арок и охраняют их стражники пострашнее меня, которые обязательно тебя убьют. В-третьих, я тебя и на землю не отпущу, потому что запрещено смертным раскрывать тайны неба. Так что сядь вот на тот стул и сиди".

Человек так и сделал. Через час, однако, он не вытерпел, подошёл к стражнику и опять попросился внутрь. Тот расхохотался и повторил свой монолог буква в букву. Так человек и заночевал на этом стуле. Он не нуждался в еде, потому что даже слабого отблеска Божьей справедливости было достаточно для насыщения, а отблеск был далеко не слабый. И каждый день он поднимался и подходил к стражнику и просил пропустить. Каждый раз стражник отказывал. Человек возвращался на стул и с тоской смотрел сквозь арку, разглядывая другие арки, ведущие во дворец.

Так прошло много лет. Человек состарился. Однажды он приковылял к стражнику и сказал: "Я вряд ли доживу до завтрашнего дня. Сегодня я не прошу пропустить меня внутрь, я прошу объяснений. Я сижу здесь много лет. Я знаю, что многие люди жаждут справедливости. Почему же никто здесь не появлялся? Ведь есть и храбрее меня, и мудрее, и сильнее. Они должны были бы пройти во дворец".

Стражник печально улыбнулся, и старик увидел, что никакой это не свирепый урод, а очень красивый и добрый ангел.

"Много людей за эти годы пришли на небо и прошли к престолу Справедливости, - сказал Ангел. - Но во Дворце Божьего Правосудия для каждого устроен свой проход, каждый должен преодолеть свой страх и пройти через свои арки, и перед каждым идёт ангел, подобный мне, преодолевающий все препятствия".

Справедливость надо любить, как жизнь. Надо быть готовым умереть на пути к справедливости. Выбирать между справедливостью и смертью приходится постоянно, хотя смерть постоянно оказывается фальшивой. Мы сами пугаем себя чаще, чем нас пугают другие. Лишь один-единственный раз смерть оказывается не пустой угрозой. В этот один-единственный раз впереди нас и оказывается Иисус, погибающий раньше нас и раньше нас, ради нас воскресающий.