См.: Искушение.

Первородный грех.

САТАНА

*

Существование сатаны Студит называет "жизнь безжизненная" (Cтудит Феодор. Беседа 95 // Добротолюбие. 2-е изд.: М., 1901. Т. 4. С. 203) - почему он и живёт лишь тем, что нападает на людей, пытаясь их развратить.

*

*

Бог ревнует, восстающие же против Бога готовы заключать союз с любыми силами и на любое время. Они ищут примирения со злом и даже с добром не ради мира, а ради победы. Зло готово терпеть добро (оно и само было когда-то добром). Зло готово отпустить своего союзника в церковь. Сатана расчётливее заигрывающих со злом "сатанистов", которые сочиняют сложные заповеди, знаки и ритуалы. Зло противопоставляет Богу не чёрную мессу, а обычную мессу с небольшим довесочком греха опосля.

*

Зло любит устраивать лотерею - все, кто страдает гордыней, получают от сатаны красивый лотерейный билет, но не все выигрывают деньги или должность, а лишь немногие. Поэтому Бог и судит не дела, а намерения, как у праведных, так и у грешных, и каемся мы не только в содеянном грехе, но и в грехе мысленном, когда на дело либо энергии не хватило, либо Бог нам помешал согрешить.

*

СТРАХ ЗЛА

Зло входит в жизнь человека с момента рождения, возможно, и ранее. Зло не есть какой-то изъян мироздания, зло кроется в отношениях человека с мирозданием. Таково, во всяком случае, самое злое зло, похожее на Бога лишь в одном отношении: оно неописуемо, неназываемо, невыразимо, непознаваемо. И оно манящее. Оно притягивает. От обычного зла человек бежит, к высшему злу его тянет. За этим высшим злом лежит ответ на вопрос о смысле жизни человеческой, точнее, на вопрос о том, есть ли он, этот смысл. Высшее зло утверждает бессмысленность жизни.

Первый религиозный опыт человека есть детский опыт конца жизни. В пять-шесть лет ребёнка пробивает холодный пот от сознания того, что он конечен, что будет время, когда его не будет, не будет папы и мамы. На самом деле, "конец" есть одновременно начало (так и этимологически). "Конец" в старом значении слова есть "цель" ("конец венчает дело"). На греческом "телос" (так они произносят "цель") - именно то, куда летит стрела. Поэтому осознание конечности жизни есть и осознание её устремлённости к определённой цели. Это страшно лишь в первый миг, а потом человек оказывается перед выбором, и этот выбор сопровождает его всю жизнь: он понял, что конец жизни - бесконечность, что цель жизни - бесцельность, что смысл жизни - бессмысленность?

Всякая конечность, целенаправленность, осмысленность есть уплощение и примитивизация жизни, уничтожение её, превращение её в средство, тогда как жизнь не бессмысленна, но смысл её за пределами жизни. Но тогда это смысл не совсем жизни? Ну вот как автомобиль - его смысл не в том, чтобы ездить, быть чистым, исправным и т.п. Его смысл в том, чтобы человек двигался, как хочет. Автомобиль - лишь протез. И жизнь - всего лишь протез для любви. Нет любви - не нужен этот протез. Но инвалид без протеза жив, а любовь без жизни мертва, поэтому жизнь такая хитрая штука, что считать её бесцельной греховно, а считать её целью глупо.

Хочется смысла жизни, но виден лишь конец жизни. Точнее, концы. Живое тело все время кончается. Человек не слушает ученого, который знает: строго говоря, деление материи на отдельные предметы очень субъективно, очень условно.

Ученые и самих себя не слушают. Они знают, что есть кончик носа, что у тела есть четыре конечности, да на каждой есть еще более количество кончиков пальцев. Есть кончик носа, есть голова, которую увенчивают венцом, так что макушка оказывается вершиной, концом и целью человека. А ведь есть еще (во всяком случае, у некоторых людей, говорящих на русском языке) и такая часть тела, которую всю целиком называют „конец”. Краснеют, но называют именно так. При этом многие убеждены, что именно с этой частью тела связан смысл жизни. А с нею связано лишь происхождение жизни – жизни не вообще, а жизни каждого отдельного человека, но ведь это важнее, чем „вообще”.

Смысл часто обнаруживается в прошлом. Обычно это относится к злу: смысл расстройства желудка никто не будет искать в будущем. „За что” тут равно „зачем”. Рассказ о грехопадении, книга Иова и книги Дарвина – универсальное „за что”, но очень скверное „зачем”. Совершенно ясно, зачем нужны кончики пальцев, но человек-то в целом – зачем? Даже яснее представить человека одним большим пальцем, носом или концом – но что должен ощупывать этот палец, что должен вынюхивать этот нос и какую жизнь должен порождать этот конец? Воспринимая собственное тело как пучок концов, человек знает, что настоящий конец тот, где начало. Сказка кончается свадьбой, но сама свадьба есть начало.

Различие двух видов зла обнаруживается с детских лет. Есть простые и понятные вещи, которыми пугают и которых разумно пугаться. Вдруг умрут родители или, что ещё хуже, вдруг живые родители окажутся анти-родителями, злыми людоедами. Это страхи, связанные с тем, что нечто может оказаться неправильным и ненадёжным вокруг. Это страхи, связанные с тем, что мир не всегда понятен. Разумное существо должно бояться непонятного.

Страх непонятного преодолим. К сожалению, он преодолим не только познанием, но и властью – этим универсальным заменителем знания. Это магическое преодоление страха через создание структуры, которая включает себя непонятное, хотя и не объясняет его. Это может быть суеверие, это может быть вера истинная, но подчинённая власти, - таков догматизм. Он плох не тем, что даёт ложные объяснение или запрещает поиск, он плох тем, что запрещает бояться, предлагает догму вместо догмата, насилие вместо силы.

Непонятное не есть зло, злом является отказ понимать или страх непонятного. Такова ненависть – страх перед непонятностью другого.

Разумное существо, однако, имеет дело не только с непонятным, но и с тем, что не может быть понято. Разум заключается не в способности к познанию, а в способности различить познаваемое от непознаваемого, признать наличие непознаваемого, причём непознаваемого очень разное. Непознаваемо зло, непознаваем и Бог. Непознаваема ненависть, непознаваема любовь.

Зло различно, по-разному и справляется человек с наличием зла. Страх перед злом неизвестным, но познаваемым, вполне приручается и гасится. Страшные сказки для детей, триллеры для взрослых, - отличный способ загнать зло туда, откуда оно неспособно помешать человеку быть добрым, любить, доверять и верить. Страшные сказки дают ответ на вопрос о происхождении зла (оно не от человека, оно иноприродно человеку, хотя и проникает в него) и о том, в чём предназначение человека перед лицом зла – не искать его, очерчивать его границы, разоблачать его, загоняя в его границы – очень небольшие, во всяком случае, куда меньшие, чем зло провозглашает, помнить, что главное зло в разъединении с другим, в лжи и насилии.

Так нельзя поступать со злом, которое в принципе не поддаётся познанию. Оно опаснее всякого прочего лукавства, как вирусы опаснее крокодилов. С этим злом не следует даже бороться, потому что оно не вовне, а внутри, и его уничтожить, не уничтожив себя. Обычное зло есть конечность тварного мира, противостоящая бесконечности внутри человека, пытающаяся сузить человека. Познание помогает понять, что мир бесконечен и уже этим соразмерен человеку.

Иное дело зло, которое внутри человека. Это конечность внутри самого человека, конечность, сопротивляющаяся бесконечности Творца, пытающаяся сплющить Бога и Его творение до плоскости, которую можно испачкать и разорвать.

Различие между злом от незнания, злом внешним и конечным, и злом от непознаваемости, внутренним, бесконечным есть различие между страшной сказкой и «Войной и миром» Толстого, между трёхмерным миром сказок Льюиса (и вообще любых сказок) и четырёхмерным миром романа Толкина (и вообще любого хорошего романа). Первое, простое конечное зло можно и нужно загонять в чулан, его можно и нужно сводить к нулю. С ним борется наука, политика, этика. Зло, не поддающееся познанию, конкурирующее не с конечным, а с бесконечным, иррациональное зло – нельзя даже пытаться познать.

Антисемитизм, например, как и любая национальная рознь, есть зло простое, которое можно и должно преодолеть. Страх перед таким злом преодолевается страхом изменить себе, страхом греха, боязнью утонуть в неведении. Незнание драматично, и эта драма заканчивается там, где начинается знание.

Человеконенавистничество – беспричинно вспыхивающееся в самом просвещённом человеке – есть зло, которое нельзя преодолеть, с которым придётся жить, хотя ему вовсе не обязательно служить. Страх перед таким злом преодолевается страхом изменить Богу, боязнью подменить Бога знанием – всегда ограниченным, всегда поверхностным, неполным. Знание трагично, и эта трагедия нигде не может быть закончена, но всюду должна быть покрыта любовью.

*

Чрезвычайно по-христиански выразился Евгений Лесин: "Я не вижу особой разницы между сатанистами и христианами: и те и другие верят в Бога и Сатану. Просто каждый сделал личный выбор. Но какая мне разница - брюнетов любить или блондинов, если я вообще предпочитаю женщин?" (Лесин Е. Карманный сатанист. // Независимая газета. - 22 апр. 2004 г.).

Только христианин отождествляет веру с предпочтением, с любовью, с интимной связью. А ведь "верить в Бога" вообще-то означает "верить в существование Бога", не более того. Можно ведь верить в существование порядочных политиков, но не пытаться их разыскать и возлагать все надежды на непорядочность. Многие люди не согласились бы с противопоставлением веры в Бога и веру в сатану - мол, если веруешь в Бога, то сатане не доверяешь. С философской точки зрения дело ещё сложнее: если "веруешь в существование Бога", Бога Библии, то "веруешь в несуществование сатаны". Тут "существование" - именно философская категория, тесно связанная с особенностями человеческого языка. "Существовать" может и языковая фикция. Таков и "сатана". Таким рискует оказаться каждый человек, который отрезает себя от источника существования. Человек, чья душа омертвела, чьи поступки обусловлены только привычками и расчётливостью, - он может достигнуть высоких постов, но "существует" ли он? Многие моралисты - и, главное, многие из подобных "успешных" людей - говорили о том, что тут "существуют" некоторые признаки - богатство, чин, влияние - а сам человек исчез. Ангел, извративший своё ангельское назначение, уже не существует - точнее, он постоянно теряет своё существование, скатываясь всё ниже и ниже, бесконечно глубоко.

Между тем, один христианин остроумно заметил, что главное достижение сатаны в том, что он убедил людей в своём несуществовании. Раз сатана не существует, значит, не существует зла, значит, можно не остерегаться греха и пр. Так якобы и начался современный развратный мир...

Современный мир не более греховен, чем средневековый. Современный мир менее лицемерен. Когда в сатану веровали, творили кошмарные злодеяния, только потом каялись. Жертвам злодеяний от этого не было лучше.

Не следует путать сатану и зло. Зло есть нечто, возможное и без сатаны. Сильно задумываться над этим не стоит, если только мы не хотим стать понерологами - т.е., богословами, специализирующимися на проблеме зла. Однако, любой современный человек - и именно из тех, кто не верует в существование сатаны - прекрасно знает, что существует зло. Более того, современный человек лучше разбирается в оттенках зла, чем средневековый, и разбирается для борьбы со злом. Социальное зло, к примеру, нимало не беспокоило ни христиан-рабовладельцев, ни христиан, владевших крепостными. А современный неверующий мир этим злом озабочен и во многом его преодолел.

Наконец, стоит различать существование и жизнь. Удаляясь от Бога, падший ангел теряет существование, но живым он остаётся. Человека мало интересует существование как философская категория. Человека интересует жизнь. Отсюда бесконечные шутки о том, что в аду "веселее" - в смысле, "живее". Сатана не убеждает нас, что зло не существует. Сатана убеждает нас, что зло - живее и интереснее Бога. Разумеется, поддаться на это может лишь тот, кто отождествляет Бога с религиозными формами. Это не только и не столько ханжи, сколько те, кто возмущаются ханжеством и мертвенностью религии. В любом публичном доме, действительно, больше жизни и веселья, искренности и человечности, чем на заседании любого синода или конклава. Ну и что? Что сатана не существует - это его проблема, что сатанинское зло безжизненно - это проблема человека. Как в известном анекдоте: звонок в магазине тканей. "Алло, у вас есть какой-нибудь ситчик весёленьких таких расцветочек?" - "Приезжайте, обхохочетесь". Сорняк "живее" пшеницы - усиленнее цепляется за жизнь, распространяется агрессивнее, да и красивее часто. Тем не менее, сорняками питаются лишь тогда, когда нет пшеницы - во время голода из лебеды хлеб пекли. Только вот за лебедиными танцами следует смерть, а за жизнью в вере, такой часто серой, будничной, иногда умерщвляющей собственную плоть, а то и жертвующей жизнью (собственной, только собственной!), следует совсем другое.

*

Зло в принципе не поддается определению и жаждет определения, чтобы приобрести видимость бытия. Если "определить" прелюбодеяние, оно станет чуть более респектабельным. Если "определить" аборт как защиту прав женщины, то он станет допустимым. Война похожа на аборт - она защищает права не того, кто в этом более всего нуждается. Равновесия, симметрии не бывает, и этика занимается именно взвешиванием неравновесного и гармонизацией ассиметричного. Простой пример: опытный шахматист даёт "фору" неопытному. Сложный пример: права меньшинств следует защищать усерднее, чем права большинства. (В России до сих пор этого не понимают). Один из самых сложных вопросов: "кто". Кто входит в ту или иную общность. Возможно, есть общность людей, которые морально обязаны бороться с иракцами, прибегающими к насилию. Однако, европейцы и американцы в эту общность никоим образом не входят. Это внутренняя проблема Ирака. Безусловно, есть "террористы" - но Ирак и Афганистан как целое в эту общность не входили никогда, и в этом смысл вторжение в них США было и остаётся аморальным и иррациональным поступком. Мотивы вторжения характерно противоречивы. Это и месть за погибших (но с моральной точки зрения это глубоко неверный мотив). Это и "защита", "обеспечение безопасности" от будущих угроз - менее гнилой, но всё же гнилой мотив, потому что он в принципе не предусматривает каких-либо ограничений в насилии. Это и "распространение демократии", попытка "воспитать", "цивилизовать" и т.п. с использованием вооруженной силы.

*

Почему так много немотивированного зла и почти нет немотивированного добра? Может быть, это хорошо (добро встроено в причинно-следственные связи, в отличие от зла), но не слишком хорошо то, что мало спонтанного добра, когда сердце опережает интеллект.

*

Сергей Ряховский, один из лидеров российских пятидестяников, 2007 год:

"В перечне основных прав человека, сформулированных в 1948 г. Генеральной ассамблеей ООН в документе "Всеобщая декларация прав человека", отсутствует такое понятие, как право на порок и нравственное преступление".

Право на порок не упоминается в Декларации прав человека, утверждённой ООН, потому что оно есть в Декларации прав человека, утверждённой Создателем.

*

На технический вопрос: "Как зло проникло в мир?" мы никогда не получим ответа, ибо зло проникло в мир до появления человека. Но мы можем получить ответ на вопрос: "Каково зло?" - ответ в пределах, необходимых для противостояния злу. Зло - не бог. Зло не сотворено и зло не умеет творить. Зло может лишь прикидываться: богом, тварью, творцом. Зло не пpотивоположно добpy, как дыpка в бyблике не пpотивоположна бyбликy. Зло прямо связано с любовью и свободой.

Только если мы привыкли насвистывать арию Кармен: "Любовь - дитя, дитя свободы", но истина заключается в обратном: свобода - дитя любви. Бог не творил зла, Бог творил ангелов, слуг Своих, но творил с любовью и потому в них, кроме способности служить, изначально существовала и свобода отказаться от служения. Свою свободу мы воспринимаем естественно. Свободу ангела - а предание Церкви говорит, что зло появилось с восстанием против Бога ангела Света - нам представить трудно.

Ведь ангелы качественно отличны от людей: они сотворены только и исключительно для служения. В этом смысле между ангелами и людьми такая же разница, как между светофорами и водителями. Мы легко можем представить шофера, нарушающего правила движения, но не можем представить светофор, который восстает против них. Сатану называют ангелом света, носителем света - на смеси латыни с греческим - Люцифером; на смеси русского с греческим это и будет светофор.

Сатана, носитель зла - возгордившийся и возжаждавший полной самостоятельности светофор. Светофор настоящий делается людьми, без любви и, соответственно, свободы ни малейшей не имеет; Люцифер, сотворенный Богом с любовью, неизбежно имел в себе свободы мало, намного меньше, чем человек, но всё же достаточно, чтобы сойти с ума и уйти от Бога. Любовь настолько свободна по своей природе, что даже при творении ангелов Бог не лишил их свободы. Он творил слуг Своих - и все-таки не сотворил роботов.

Собственное, единственное, что мы знаем о природе ангелов - это, что они не только непрестанно служат Богу, но что они способны и не служить ему. Это, видимо, даже нельзя назвать "свободой воли" - у ангелов нет воли. Но это свобода. И в самом чистом - ангельском - виде зло оказывается свободой не любить Бога. Это именно свобода - то есть, никакой причины у падения сатаны нет, кроме его собственного желания пасть.

Человек всегда может хотя бы формально приписать свой грех обстоятельствам или тому же сатане - сатане не на кого свалить свое грехопадение. В том весь и ужас, абсурдность, глупость зла, что оно совершенно беспричинно. В том вся и радость, и мудрость веры, что она знает: Бог не есть причина зла. Обычно отношения Бога и сатаны представляют по книге Иова, где "вопрошающего", искусителя, сомневающегося в доброкачественности веры счастливого человека, отождествляют с Люцифером.

Но в книге Иова эти отношения кажутся почти идиллическими, отношениями сотрудничества. Уважение к ангельскому миру мешает нам почувствовать напряжение, которое стоит за разговором. Чуть обнаженнее эти отношения в рассказе об искушениях Христа в пустыне - и все равно нам легче воспринимать беседу Христа с диаволом как изысканный богословский спор. Но Богу незачем богословствовать. Когда Иисус говорит сатане: "Господу Богу твоему покланяйся и Ему одному служи" (Мф. 4,10), когда Он говорит:

"Не искушай Господа Бога твоего" (Мф. 4,7) - Он совсем не щеголяет Своим знанием Священного Писания, не хвастает тем, что Сам покланяется лишь Богу и не желает искушать Отца. А что хвастать? Cатану с древних времен и до фильма Бергмана "Седьмая печать" изображали игроком в шахматы. Одна беда: Сатана играет на доске, которая вся сплошь закрашена черным цветом, и перед каждым ходом он заново определяет правила игры и расположение фигур.

Люди не идиоты и видят это, но люди слишком не идиоты и думают, что всё-таки есть шанс выиграть. Иисус так не думает. Мы бы на месте Христа, коли вспомнили бы про заповеди, то лишь применительно к себе, и, сжав зубы, твердили чудесные эти слова как заклинание, отгораживающее нас от бесов. Мы правильно бы делали. Но Христос не нуждается в укреплении Себя Писанием, ибо это Писание получает от Него свою крепость, не наоборот. Христос обращается к сатане. Страшный и изумительный факт:

Бог не отчаялся в Люцифере, Бог говорит ему, что возможна обратная дорога, что необходимо вернуться к служению, что лукавый раб будет принят без единого слова упрека. Нежелание Бога упрекать даже черта видно в той деликатности, с которой Творец, обращаясь к злу, ни единым звуком не попрекает зло. Именно деликатная форма выражения причина того, что мы не сразу замечаем: Бог не к Себе обращается, а к бесу.

Насколько человек близок бесу - а близость эту не надо приуменьшать - настолько и сам человек оказывается способен все время Божью деликатность обращать себе во зло. Ведь и нас Бог не упрекает в краже, но просто возвещает, адресуясь как бы в никуда: "Не укради". Не говорит, что мы кого-то ненавидим, но: "Возлюби". А мы все вертим головой, ища - кому это Бог говорит, и в конце концов решаем, что сказано это Богом для Бога, но отнюдь не для нас.

И тогда мы уподобляемся сатане в глухоте, как уподобились ему в алчности зрения. В одном псалме зло сравнивается с дымом от потухшей свечи. Ангел, ушедший от Бога, становится не новой реальностью, не иным бытием - а ничем. Он исчезает, ибо уходит от источника жизни, он умирает - но умирание это бесконечно растянуто и не похоже на человеческую смерть уже тем, что это смерть ангела. Сатана мертв - и в этом смысле зла не существует. Но и мертвый сатана - есть, как есть дыра в бублике, как есть мрак.

Мы можем противостоять ему как реальности, более того - как личному началу. И мы должны ему противостоять, ибо сатана - дыра, которая бы хотела весь мир в себя затянуть, она бесконечно пытается заполнить себя извне, ибо бесконечна опустошена изнутри. "В том и жизнь его безжизненная", сказал Феодор Студит, имея в виду нападения сатаны на человека. Наш риторический вопрос: "Как Бог терпит зло?" имеет, таким образом, несколько ответов. Он терпит зло не как абстракцию, а как реальную и личную боль.

Он терпит не зло, а сатану. Он его терпит, как человек терпит язву желудка. Он его терпит, как Христос терпит распятие. Он его терпит, как хирург терпит скальпель - но это уже несколько другая история. И, наконец, Бог терпит сатану еще и по той же самой причине, по которой терпит человека - терпит, потому что любит. Если бы Бог убил сатану, то мы бы спрашивали Бога, почему Он не убивает нас. Сатана адски мучается уже сейчас.

Он отпал от Бога, чтобы жить по своей воле - и вот, начало и цель его существования противоположны этому желанию. Он существует благодаря Богу - это может шокировать, но ведь без Бога ничто не может существовать, и сатана ежесекундно знает и ощущает, что получает крохи со стола Того, Кого ненавидит, он мучается и хотел бы, стиснув клыки, от этих крох отказаться - но не может, иначе он вообще исчезнет.

Принудительное кормление - самая страшная из изобретенных человечеством пыток - ничто по сравнению с этим мучением, ибо от Бога сатана кормится ничуть не принудительно, но с лютой ненавистью к самому себе за неспособность оборвать ту самую зависимость от Бога, против которой он восстал, за неспособность к самоубийству.

Но сатана мучается не только потому, что Бог кормит его, но и потому, что все замыслы сатанинские, все грохочущие, многотонные и хитросплетенные беды, которые зло посылает миру, Бог одним движением мысли - Промыслом - обращает во благо, включает в Свой план спасения мира и души. Видеть, как все созданное тобою извращается и обращается против того, что ты задумал - какое наказание может быть горше!.. Библия говорит о зле как о личности.

В Ветхом завете это личность нечеловеческая, личность бесовская. В Новом Завете это еще и личность человеческая. Если видеть в Библии нечто вроде паспорта сатаны, то эти слова вводят в смущение. Большинство людей не чувствует в зле личности, а меньшинство чувствует - и начинает, увы, активно эту личность искать в Нероне, Петре, Наполеоне, во всех, кто почему-либо им несимпатичен. Образ зла как личности сатаны или антихриста есть часть откровения о Боге и о путях спасения. О зле как нечеловеческой личности говорилось людям, когда они Бога знали как сверхчеловеческое. Образ антихриста противостоит Христу - Богочеловеческой личности, являющей в себе полноту человеческого призвания к личности. Так образ антихриста закрепляет откровение о Христе, не более (но и не менее). Образ антихриста-личности говорит о том, как бороться со злом.

Если бы антихрист был провозглашен реальностью политической (Римская империя), идеологической (имперская идея), то бороться с ним было бы надо соответствующими способами: создавать контр-империю, создавать тайный союз, новую идеологию, партию. Но антихрист назван личностью, и это означает, что бороться с ним над лично, как праотец Иаков боролся с ангелом, не призывая на помощь богословов, армию, инквизицию.

БЕСЫ

Рассказы о подвижниках древности насыщены упоминаниями о бесовских видениях - о видениях, посланных бесами, и о том, как видят самих бесов. Это не значит, что подобные рассказы встречаются на каждой странице патерика или в каждом житии - но, во всяком случае, они бросаются в глаза людям, не видевшим беса ни разу и не верящим в возможность видеть беса. Впрочем, наверное, бесы являются чаще ангелов - или, если быть точнее, о явлениях бесов учителя аскезы считали необходимым чаще рассказывать.

Увидеть беса - дело странное не только с точки зрения скептицизма, но и с точки зрения богословия. Кто совсем не верит в Бога и кто верует в Него всем сердцем и разумом, одинаково убеждены в том, что зло существования не имеет. Подлинно сущий, существующий - лишь Бог; так говорит богослов, скептик прибавляет "возможно", но оба сходятся на том, что зло имеет лишь призрачное, вторичное, воровское существование.

Это не значит, что оно совсем нереально - воры реальны, и паразиты вроде вшей тоже реальны; но лишь благодаря другим и до тех пор, пока другие терпят. Из рассказов о бесах ясно, что и в явлениях своих они намного ущербнее ангелов - а ведь бесы и есть ангелы, только отпадшие от Сущего. Библия твердо говорит об ангелах, которые не только видны и слышны, но которые вкушают пищу, которые поражают людей, которые могут сами вмешиваться в материальный мир. Бесы же - инвалиды ангельского рода.

Чаще всего их хватает лишь на то специфическое и крохотное воздействие, которое в русском языке удачно именуется "нашептыванием". Искушения говорят тихим голосом отнюдь не потому, что так эффективнее и гипнотичнее - у них просто нет сил визжать. И все эффекты этого нашептывания, которые, поддавшись искушению, мы склонны приписывать их гипнотической силе, есть эффекты нашего собственного сознания: с готовностью согрешающих разума, воли, чувств. Бесовские нашептывания слышат все - даже скептики.

Только не у всех - и особенно у скептиков - хватает ума понять, что голос именно чужой, а не свой. Разглядеть беса не так трудно, как не разглядывать. Поскольку бесовщина есть нечто, бесконечно приближающееся к Ничто, смотреть на него означает помогать ему жить. Духовная зоркость в данном случае проверяется не по тому, насколько отчётливо видна нечистая сила, а прямо наоборот: насколько видна неотчётливость и бессильность нечистоты.

Обычное зрение проверяют по тому, насколько видны мелкие буквы, духовное - по тому, насколько видны крупные и насколько теряется петит. Не нужно отчётливо видеть беса своей гордыни, чтобы понять - вот бес гордыни. На нём это не написано, но и на корове не написано, что она корова. Беса гордыни узнают ровно настолько, насколько знают, что такое гордыня. Создание это крайне уродливое. Наверное, есть бесы обольщающие красивой внешностью - и предания говорят об изумительных красавицах.

Но гордыня - это столь сильный соблазн, что он может позволить себе быть уродом. Даже безобразный, он манит - а точнее, к этому пороку мы стремимся даже, когда он безобразный. Рассказ Библии о грехопадении есть рассказ о первом видении беса; он явился в виде змеи - создание отвратительнейшее в том культурном восприятии, к которому принадлежат и нынешние европейцы, и их предки, которым было дано библейское Откровение.

И, тем не менее, первые люди заговорили с ним - потому что отвращение к внешнему облику и искусителя уступило их внутреннему желанию согрешить гордынею. И с тех пор и даже до сего дня каждый из нас имеет дело разом с абстрактным злом в себе и конкретным злом вне себя, и грех есть усилие cпарить эти две ищущие друг друга гадины.

*

Если Бог всеведущ, есть настоящее, прошедшее и будущее, то зачем он создал Люцифера и ту треть ангелов, которая пошла за Люцифером?

Насчет "трети ангелов" и имен ангелов - помните, что это все человеческое и слишком детальное. Ваш вопрос сводится к тому, зачем Бог не предотвратил появление зла, так? Подозреваю, что предотвратил. То, что мы называем "злом" - это еще полбеды. Могло быть хуже, как говорил один знаменитый адвокат XIX века. Бог создавал не "зачем", а "почему" - потому что Он хотел поделиться лучшим, что у Него есть, даже ценой риска. А риск был неизбежен, потому что лучшее - всегда свободно. Оправдывает Бога только то, что Он страдает вместе с нами - не с нами, сравнительно здоровыми и благополучными, а с теми, кто замерзает, голодает, болеет, истекает кровью. Но это оправдывает Его вполне.

Нам в университете говорили, что, по представлениям средневековых богословов, человек обладает свободой выбора между добром и злом, а ангелы - нет. Почему же тогда часть ангелов пошла за Люцифером?

Это была та часть ангелов, которая не посещала лекции в Вашем университете. Если же серьезно, то мы просто ничего об этом не только не знаем, но и знать не можем.

*

Сатана слаб, но кажется реальнее Бога. Человек так устроен, что острее реагирует на опасность, пусть маленькую, чем на счастье (которое маленьким не бывает, кстати). Никто не ощущает колоссального давления воздуха, а если щеки коснётся пушинка - почувствуем. Чувствительность ко злу должна предостерегать от зла, помогать защититься от зла. Но греховность как свойство человека заключается именно в том, что способность распознавать грех для защиты от него превращается в способ разыскивать грех для купания в нём.

*

Сатана не может читать мыслей людей, Но он компенсирует это пристальным наблюдением за человеком. Как у слепых очень развит слух, так силы зла - прекрасные психологи. Они не могут сочувствовать, они лишены дара сопереживания, эмпатии, но они буквально "дьявольски наблюдательны". Почему аскеты сражаются за "бесстрастие" как внешнее спокойствие - чтобы бороться с тем злом, которое внутри, не отвлекаясь хотя бы на борьбу со злом, которое вьется снаружи.

*

Зло редко атакует человека в лоб. Обычно он действует как самбист - использует силу, с которой человек движется, и лишь слегка меняет направление, используя какие-то части своего или чужого тела в качестве точки опоры и рычага. Грех и есть результат самообороны зла - не от человека, конечно, обороняется зло. Оно защищается от небытия, в которое стремительно катится целую вечность.

*

Грех - не болезнь. Его часто сравнивают с болезнью, но грех не болезнь и уж подавно - не боль. Наоборот! Не в том смысле, что грех - удовольствие (грех, в отличие от Бога, очень старается ассоциировать себя с удовольствием). Грех - великолепный анестетик или, проще говоря, обезболивающее. А если совсем по-русски: грех - лучшая в мире дурь.

Так что грех - не предмет для работы, включая медицинскую. Грех невозможно "вылечить". Как и наркомана не "лечат". От греха спасают, и здесь нужно именно самопожертвование. Чьё? Наркомана, конечно. Никто не вылечит наркомана, если наркоман не захочет пожертвовать собой как наркоманом. Если наркоман скажет: "Знаете, я вот устраиваюсь на работу, буду работать в поте лица своего, и тем вылечусь от наркомании" - это как раз будет ошибкой. Тут не работать надо, а кончать с собою. В случае с грехом самопожертвование требуется от всего человечества в целом и от каждого человека в отдельности. Только Бог способен совершить это самопожертвование, став человеком и при этом не переставая быть Богом. Человеку остаётся лишь присоединиться - большинству довольно символически, к счастью.

*

"Если Вы встретите человека, могущего объяснить происхождение зла, пришлите его, пожалуйста, ко мне - я задушу этого человека" (Франсуа Мориак). Узнать происхождение зла невозможно, а если бы было возможно - это было бы большее зло, чем зло, потому что зло хотя бы неспокойно, а объяснение зла успокаивает.

*

Ничем так не опровергается ощущение тиранства Бога как несправедливостью, царящей в мире. Тиран бы этого не потерпел.

*

Симона Вайль писала о том, что добро бесконечно свежо и красиво, зло же скучно и безотрадно, однако лишь в реальности. Когда же человек фантазирует, добро кажется ему скучным и вялым, зло - разнообразным и занимательным. Так проявляется то, что и есть грехопадение: прикосновение к свободной природе добра и рабской сущности зла. Добро от этого прикосновения отпрыгивает прочь, зло же начинает ластиться к человеку. Грехопадение произошло намного раньше того, как люди "надкусили" плод - в момент, когда им показалось, что плод интереснее Бога. "Сущность зла" - конечно, нелепость, у зла сущности нет. Оно может быть красивым только в фантазии человека. Добро же красиво само по себе. Для фантазии добро некрасиво именно потому, что добро создано не для фантазии, а для проживания.

*

ГРЕХ

"Духовная жизнь обогащает человека" - фраза, избитая теми, кто жизнь духа путает с душевной и эмоциональной. Их духовное богатство радует - и совершенно напрасно. "Богатство" - это прежде всего "собственность". Зажив духовно, человек прежде всего с ужасом обнаруживает, что частной духовной собственностью являются грехи - больше ничего!

Мы привыкли к понятию "зло", а не "грех", как мы за годы коммунизма привыкли к общественной собственности, а не к частной. У "нас" может быть куча пороков, у "меня" - никаких. То, что плохо "вообще", хорошо в частности - у меня. "Гордость" - плохо, но если я горжусь делами рук своих, Отечеством, социализмом - это ничего (в лучшем случае, в худшем же это зовут "законной" гордостью; вот такое правовое сознание!). А митрополит Филарет сделал письменный выговор императору Александру II, когда тот в своей первой речи сказал, что гордится русским дворянством - выговорил не потому, что дворянство русское было плохо, а потому, что гордость греховна. "Эгоизм" - плохо, но если я лично делаю только хорошее - что тут плохого? А то, душа моя, что эгоизм и есть захапывание себе ( или, что еще хуже - приписывание себе) только хорошего и списывание всего плохого на общий счет.

Откуда же взяться чувству греха, если зло всегда воспринимается как нечто внешнее! А ведь зла без греха не существует, как нет букваря без букв. "Наше" зло - это сумма грехов каждого человека. Если каждый не ощущает себя богатым грехами, то про зло тоже рассуждают с ленивым спокойствием - оно же общее, а значит "ничейное" как вокзал. Лозунг "всем грешен" - очень коммунистичен, совсем как "все вокруг мое". Если "все грешны" застоем,  то никто  конкретно  от  этого мучаться  не  будет.  Грех-то  у каждого  свой:  кто приговоры выносил,  кто пулю  в  затылок всаживал,  а  кто  на Колыме в Рождественский пост  вороньей падалью оскоромился...  "У кого суп жидок,  а у кого  жемчуг мелок".

У советского человека нет частной собственности, но есть личная - начиная с зубной щетки (и ею же часто и кончая). Если советского человека попросить назвать хоть один его частный грех, он будет в недоумении. Грехи у нас тоже обобществлены - ведь во всем виновата среда, школа, семья, сталинщина, царизм, империализм - но не я, у меня лишь "отдельные недостатки". При такой размазанности греха на весь мир становится незаметным главное: грех - это яд, он убивает. Мы называем грех - недостатком, и не спрашиваем, чего же, собственно, не достает? Да жизни! Ообществив грех, мы и жизнь сделали как бы общей, так что смерти вроде бы и нет - человечество-то существует. Между тем, вернее сказать, что человечество умирает с каждым из нас, чем - что каждый из нас после смерти живет с человечеством. Грех - смертельный яд, и назвать грех - "слабостью", "недочетом", "неприятностью" - все равно, что написать на бутылке с серной кислотой: "неприятно на вкус!"

В одном фильме сталинской эпохи девочка - провинившаяся перед  товарищем Сталиным - честно призналась ему: "Я поступила неправильно". Право, я облегченно вздохнул при этих  словах - девочка глядела на этого идола как на божество, и я вдруг испугался, что она скажет по-православному: "Согрешила я пред тобою". Но вообще-то переход от плоскости "греховно-негреховно" в плоскость "правильно-неправильно" - ужасен, а советский человек этот переход осуществил. Но "неправильно" - не обязательно греховно, а праведность - не обязательно правильна. Вот очень советский пример: революция была правильна - и греховна. Церковные иерархи перед революцией вели корабль Церкви неправильно - а грешниками великими не были. Нас мучают угрызения совести - то есть сознание грехов. Сознание ошибок лишь не мучает, а обижает. Грех - в сердце, ошибки - в голове. Могут ли совпадать грех и ошибка? Конечно. Ведь можно одновременно простудиться и сломать ногу - к счастью,  такие совпадения редки. Во всяком случае, надо учиться различать, что приковало вас к одру болезни.

Духовная жизнь - не неслаждение музыкой в консерватории. Ощутив себя собствеником зла, греха, - миллионером, потому что грехи удобнее всего измерять семизначными цифрами, - человек, как ни странно, хочет одного: избавиться от этого изобилия. Не обобществить его, не пустить в оборот, не подарить кому-то - а уничтожить. Он ищет прощения! Если найдет - пойдет в консерваторию с легким и чистым сердцем. Грех - собственность такого рода, что "блаженны нищие". Отсюда и единственное, что можно положительно сказать о духовной жизни: духовная жизнь - это покаяние.

Маршал Баграмян и герой летчик Александр Покрышкин одинаково ответили однажды на вопрос: "Что страшнее всего на войне?" - "Плен". Не смерть, а плен! Христианин, веруя в воскресение, тоже больше боится не смерти, а греха - потому что грех это плен у зла. И дело не в том, что грех - источник смерти (хотя и это очень важное дело). Плен страшен оторванностью от своих, грех - оторванностью от Бога.

Много времени понадобилось людям, чтобы, поколение за поколение продвигаясь в благовестии, понять, что всякое разделение греха условно, что тяжел, к смерти, всякий грех, а не только, скажем убийство, что греховность греха вообще не в том, что сделано, а в том, кем сделано. Грех Адама и Евы не был ни убийством, ни прелюбодеянием, ни отречением от веры - хотя не случайно его пытались представить хотя бы вторым. Звери убивают и, строго говоря, прелюбодейством тоже занимаются - но не грешат. Скоты безгрешны, потому что они скоты. Человек грешен, потому что главный грех человека - это он сам, это гордыня и обособление в себе, все же последующее - лишь ростки из этого корня. Наш главный грех - мы сами.

Грех и смерть - единосущны. Грех есть смерть в розницу. Господь тоже умеет разделять единство смерти на части - у Него образуется из этого благодетельный и плодоносный сон. А человек, разделяя смерть на куски, выделывает грех. Ибо не только мысленное пожелание другому смерти есть уже убийство, как сказал Спаситель в Нагорной проповеди. Всякое преступление заповеди есть убийство. Когда мы крадем, мы убиваем доверие в человеке. Когда мы лжем, мы убиваем в человеке веру. Совершая прелюбодеяние, мы убиваем в человеке любовь. Завидуя, мы убиваем в том, кому завидуем, чистоту блаженства. Извергая из себя зло, мы растягиваем убийство окружающих в ужасно длинный процесс, вроде колесования, и какое же счастье что наша собственная смерть кладет этому конец - по крайней мере, в нас.

Гpех виден лишь веpyющемy и виден по веpе. Поэтомy возpастание в святости есть одновpеменно - в дpyгих теpминах - возpастание в видении своего (своего!) гpеха. То есть, чем лyчше мое зpение, тем лyчше я вижy, насколько я пpомахиваюсь. Кpитеpием здесь выстyпает весь мой pелигизный опыт, котоpый вещь динамичная. Поэтомy всякие пеpечни гpехов - достаточно yсловны и никогда не исчеpпывающие, всегда нyждаются во вживлении внyтpь себя. Поэтомy, собственно, можно только говоpить "это - гpех", а не "гpех - это". Последняя фоpмyлиpовка откpывает пyть к осyждению дpyгого, пеpвый способ - закpывает, потомy что "это - гpех" - всегда сиюминyтно, только о себе, а не о дpyгом. Конечно, обе фоpмyлы можно пpи желании испоганить. Hо все-таки обобщения более опасны, ибо пpидают гpехy видимость чего-то pеального, тогда как гpех есть тоpжество иppеальности. Он всегда пpилагательное, а не сyществительное, дополнение, а не подлежащее.

Грех есть ответ на искушение. Грех - ответ на вопрос, который задал не Бог. Или, проще: грех есть ответ. Грех не есть сам по себе вопрос, не есть проблема, не есть испытание - он есть лишь неправильный ответ, неуклюжее и трусливое решение проблемы, отказ испытываться. Грех есть действительно дырка от бублика, бегство, и тем более он пыжится и пытается казаться полноценной реальностью, целым огромным миром, активностью. Чепуха! На грех нельзя глядеть - не потому, что он противен, а потому, что он мираж. С грехом нельзя разговаривать - не потому, что он бессловесен, а потому что он не задает вопросов, а лишь оттаскивает от них. Грех и добродетель - не два взаимоисключающих вопроса, как полагают ханжи, манихеи, фарисеи, а два ответа: отрицательный, абсолютный ноль - и положительный, заключающий в себе огромное многообразие путей.

Преп. Маpк Hитpийский так определил грех: "Гpех есть огнь гоpящий. Hасколько отымешь вещества, настолько он yгаснет, и насколько пpибавишь, настолько он больше pазгоpится".4 Сpавнение с огнем здесь подчеpкивает не светоносность гpеха (как в слyчаях, когда с огнем сpавнивается Дyх Святой), а именно его неспособность быть чем-то, потpебность в топливе, паpазитаpность.

"Грех алчный гонится за мною по пятам", — отметил Пушкин; но грех гонится за человеком не для того, чтобы причинить нам боль, а чтобы лизнуть, доверчиво и ласкательно, повиливая хвостиком.

*

*

"Грех" в современном русском языке - слово совершенно непонятное, жаргонизм, нечто профессионально-конфессиональное из православного быта. Это слово не вызывает никаких ассоциаций на телесном уровне. Как ни переводят с церковно-славянского на русский, "грех" оставляют, а в результате перевод оказывается фикцией. Между тем, слово-то возникло именно как обозначение телесной реакции на нечто бестелесное. "Грех" (как и "горе") от слово "жечь". В современном русском языке это чаще ассоциируется со стыдом - "сгореть со стыда". Между тем, "стыд" первоначально означал "стужу". Сегодня бы сказали, "озноб по коже".

Воинственные греки называли грех "промахом". Одиссей доказал, что он - Одиссей, благодаря одному точному выстрелу. Мирные евреи воспринимали грех как нечистоту. Они вовсе не физической чистотой были озабочены, она для них была лишь проявлением совсем другой нечистоты. Впрочем, и в русском языке можно встретить "прилипло к рукам" и "промазал" как обозначение чего-то недостойного.

Видимо, нет ни одной части человеческого тела, ни одной эмоции, которая не могла бы стать метафорой для греха. "Направь стопы" - когда грех воспринимается как "шатание", как неустойчивая, спотыкающаяся походка. "Конь о четырёх ногах, и тот спотыкается", - это о том же, о чём "нет человека, иже жив будет и не согрешит".

Слепота - символ не просто неведения, но сознательного нежелания видеть. Слепой, кстати, не спотыкается, он привык ориентироваться без света. Спотыкается пьяный, спотыкается тот, кто отвлёкся. Так и глухой человек (по-настоящему глухой) старается слышать, компенсирует свою глухоту. Тяжело с глуховатыми людьми, которые не заметили, что уже почти ничего не слышат, а думают, что это окружающие стали тихо говорить, - классическая модель греха.

Самая сложная метафора греха связана, впрочем, не со словом услышанным, а со словом произносимым. К слову прилагаются все те образы, которые прилагаются к греху: речь может быть чистой или нечистой, стройной или корявой ("кривой"), гладкой или запинающейся. Моисей удивляется тому, что Бог избирает его пастырем, потому что заикается. Это не техническая проблема, это не проблема силы воздействия на публику (знаменитый польский диссидент Адам Михник заикался сильнейшим образом, что не мешало ему, как и многим заикам, быть чрезвычайно популярным и приковывать к своей речи общее внимание).

Сбивчивость, спутанность, неуместные повторы (уместный повтор - признак отличного владения словом) - это "погрешность речи". Самый паскудный, трудно опознаваемый грех повседневности - не нарушение каких-то правил, а своего рода "заикание жизни". Это не то, чтобы хуже глухоты к другому (она же ненависть - не слышащий ничуть не лучше невидящего), это именно проявление глухоты и невидения, ненависти, проявление активное, поведенческое. Очень часто это неслышание самого себя, но ведь от этого не легче.

*

Зло очевидно, Бог же неочевиден. Зло не нуждается в откровении - зло дано непосредственно, откровение же есть посредничество Бога между Собою и людьми.

*

Есть такие ситуации в бытии, где чем непонятнее, тем понятнее. И это касается как греха, так и добра. В этом смысле наивны не только люди, которые только и делают, что спрашивают, откуда в мире зло. Еще более наивны люди, которые не спрашивают, откуда в мире добро.

*

Катастрофа это не тогда, когда человек нищает, потому что его многолетняя ложь разоблачена беспощадной рукой рынка. Катастрофа – не когда человек допиливает сук, на котором сидит - катастрофа, когда сук вполне крепкий, но человек на нем вешает ближнего. Катастрофа – не когда человек гибнет, а когда человек губит. Конечно, стыдно признаться, что настоящее зло – то, которое мы причиняем, а не то, которое случается с нами.

Нет, вы себе представить этого не можете, - вот высказывание, целиком превратившееся в приговорку. "Это немыслимо!!" - расхожее восклицание, над смыслом которого стоит помыслить. "Ужас какой!!!" - вот что в обоих случаях имеется в виду.

Выражения такого сорта раньше звучали в толпе. В газетах все было хорошо. Когда же газеты стали говорить голосом толпы, их заполонили бесконечные причитания о "жутких", "зверских", "невероятных", "немыслимых" преступлениях "подонков", "мерзавцев", "негодяев". Эти причитания сочетались со смакованием подробностей. Причем отвращение - поверхностно, смакование - глубинно. Ругают для отвода глаз, смакуют от души.

Так было всегда. Вспомните газетчиков из булгаковских "Роковых яиц": "Кошмарное открытие...", "Кошмарное происшествие...". Реальнейшие события превращаются в кошмары, потому что кошмары популярнее реальности.

Здесь массовое фарисейство нашего века обнаруживает первый признак чего-то, что несводимо к простому лицемерию. Оно любит кошмар и жуть не столько, может быть, за зло, в них заключенное, сколько за жизненность их. Свое повседневное существование кажется людям скучным, лишенным жизни - им интересна кошмарная и преступная жизнь не потому, что она - преступная, а потому, что она - жизнь.

Конечно, тут есть элементарная логическая ошибка: жизнь отождествляется с движением, потому что движение всегда живо. Пусть это движение убийцы или насильника - оно живее перемещений чиновника или рабочего по лику земли.

На деле чиновник не мертвее убийцы, и иной токарь куда активнее - причем, опасно активнее - чем педераст. Смотря что человек подписывает и что точит. В обыденной жизни масса зла, и большая часть преступлений остается вне Уголовного кодекса под скромным именем грехов. Но масса права: из ее жизни изгнано если не зло, то понятие зла, а с ним - и понятие о жизни.

Правда - в том, что нет "немыслимого" зла. Любой человек может помыслить любое зло. В каждом из нас вероятно любое преступление. Во всякой душе есть дно, из-за которого появилось слово "подонок". И речь идет отнюдь не о подсознании. Мужики! Кто поглядел на женщину с вожделением отличается от того, кто ее еще и изнасиловал, только трусостью и вялостью, разве не так? И не случайно именно те, кто более всего твердит о кошмаре, готов "своими руками задушить...".

Есть, конечно, побеждающие вожделение - но это святые. Святые недаром ощущают себя преступниками (в отличие от обывателей): и праведники, и уголовники соприкасаются со злом активно. Целомудрие, как и изнасилование, требует больших усилий. Добродетель большинства - добродетель лени, к которой прибавлена добродетель сословия, обычая, культуры, поддерживающая нас словно корсет. Но внутри - желе, а не тело.

Мы стараемся даже не думать о зле, надеясь, что тем самым оно исчезнет, не замечаем его запаха. Но не исчезает же падаль, если мы привыкли к ее запаху! Возмущение злом до непризнания его в себе - черта фарисейская еще и потому, что, возмущаясь, мы думаем быть благочестивыми. Бог - совершенное и полное добро - это усвоили даже атеисты. Мы думаем углубить наше богоподобие недуманием о зле. Если вы "можете себе это представить" - вы уже не невинны, уже опорочены и замараны.

Но Бог - не абсолютное благо. Бог просто Абсолют. Он безграничен. Вне Бога нет ничего. Сатана упал ниже всех, но не достиг дна Бога. Адам вышел вон из рая, но не из Бога. Все существует благодаря Богу и в мысли Бога. Не бывать тому, чего Бог не может помыслить. Эту истину точнее чувствуют атеисты, спрашивающие, как может Бог терпеть зло, чем верующие, отправляющие зло за границу Царства Божия. Бог безграничен, Он вообще не имеет окружения - ни враждебного, ни дружественного.

Атеисты совершенно правы: Бог терпит зло. Он мыслит зло, Он его представляет, Он зло воображает. Бог ответственен за зло. Только "ответственность" - говорит об ответе, не о причине. Это для нас ответственность - это ответ за прошлое; для Бога - это ответ о будущем. Ответ Бога злу - Иисус. Падшие ангелы и люди - начало зла, вместилище его, а Христос - конец злу, его уничтожение. Люди рождают зло, поддаются ему, борются и кокетничают с ним, - а Бог страдает и терпит. Бог терпит, когда человек уже не в силах терпеть. Мы согласны стать роботами, игрушками чьей угодно воли - лишь бы не терпеть, а Бог терпит, чтобы мы оставались свободными - то есть человеческими - существами.

"В Боге есть ад", - сказал Ницше. Более того: только Бог знает, что ад - в нем. Мы же притворяемся, что для нас адские муки - нечто нападающее на нас снаружи. Угрызения совести мы адскими муками не считаем, и они таковыми не становятся. У Бога - все внутри, и ад внутри Его, и Он терзаем - не совестью, конечно, ибо виноват не Бог, - а нашим злом. Он распинаем в Сыне - и муки Отца, внутри Которого пребывает распятый Сын, нам недоступны.

На самом деле, и для нас ад - внутри. Мы силимся не думать об адском зле, о зле вообще, мы делаем вид, что чужды всему этому. "Это невозможно себе представить", - утверждаем мы с одной целью: не представлять Богу своей вины. И, естественно, и покаяния мы не представляем - вот ради чего посеяны в нас лукавым фарисейство и ханжество.

Вне Бога не существуют ничего. Он - абсолют. Это утверждение очень древнее и очень философское. Когда же мы понимаем, что все содержится в Боге, напоминая отчасти ребенка во чреве матери, отчасти раковую опухоль - тогда мы перестаем быть философами и становимся верующими. Тогда мы встречаемся с Богом не мыслью, а верой, встречаемся с Ним как с абсолютной личностью. И тогда мы начинаем понимать, как возможно зло в мире - зло не непосредственно в Боге. Оно прежде всего - в нас, словно лед в термосах отгорожено от Бога нашей волей и защитой. И поэтому для Бога нет отдельно проблемы зла - для Него есть проблема человека. В этом мы можем - и должны - уподобиться Творцу - спросив себя не вообще о зле, а о зле в себе.

Библия часто говорит, что зло люди делают по воле Божией - достаточно вспомнить рассказ о фараоне, преследующем евреев. Это не означает, что Библия видит в людях марионеток Бога. Просто нас учат: сталкиваясь со злым человеком, расслаивай его - зло отдельно, человек отдельно, и претензии по поводу зла обращай к Богу, не к человеку. Бог принял на Себя вину - это не означает, что Он действительно причина зла (зло вообще, видимо, беспричинно), но что в человеке причину зла искать во всяком случае глупо и опасно.

*

Зло обычно - обычное дело. Это часть того мрака, который в этом мире считается светом. Мы еще не вполне понимаем, как все мрачно, потому что сравнивать не с чем. А вот когда сталкиваешься с ним, Светом, происходит странная штука: мрак становится яснее. Он продолжает быть, он чернее прежнего, но его теперь можно даже полюбить, как может же нравиться черный панбархат. Когда сталкиваешься с настоящей любовью, с настоящей благодатью, то вопрос "что делать со злом" снимается: ну чего с ним что-то делать? разве "делают" что-то с умирающим? Плакать над ним надо разве что, но ведь как хорошо жить! Потом это благодатная одержимость любовью скукоживается - и вопрос о том, что делать со злом становится опять вполне практическим ровно настолько, насколько мы вернулись в распоряжение этого самого зла.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Чтение Библии часто рождает - у неверующих - претензии к Богу: Он-де жесток, "если верить вашей же Библии". У верующих чтение Библии рождает недоумение: неужели Бог - жесток? Неужели Он несет ответственность за зло? Неужели Он наказывает людей, посылая их в ад? Неужели Он вводит нас во искушение? Ведь именно так все написано в Евангелии!

Вот здесь и надо еще раз вспомнить, что Библия - в том числе, Евангелие - хотя и записана людьми, но является откровением Божиим, то есть в ней говорится не просто о Боге, но - Богом. И говорится с максимальной деликатностью по отношению к человеку. Бог лучше примет на Себя наши недоумения, наши обвинения, чем позволит Себе сказать человеку всю правду о том, кто ответственен за зло в мире.

Иисус говорит: "Не мир пришел Я принести на землю, но меч" - хотя совершенно ясно, что раздор начинается не с Христа. Иисус говорит об Отце Своем и Отце нашем: "И отдал немилосердного истязателям", говорит о Себе: "И скажет грешникам: идите прочь от Меня...".

Но ведь каждый честный человек понимает, что Христос пришел без меча - с миром. Значит ли это, что Он солгал? Нет, конечно: просто Он нашел самую ласковую форму для выражения той простой мысли, что святых будут ненавидеть и казнить мечом грешники, и той сложной мысли, что Бог будет продолжать стучаться даже в сердца палачей. Бог отдает человека истязателям и бесам? Да, отдает: Он разжимает руку, когда человек всеми силами вырывается из нее туда - к бесам и истязателям. Он говорит нам "идите прочь?" - Да, говорит: но всегда в спину! когда мы уже повернулись, чтобы уйти, Он не возражает! В ситуации, когда мы ни за что не примем на себя ответственности: когда любимый уходит от нас в тьму, Бог разделяет ответственность с любимым, говорит лишь о Своей вине, хотя - какая же это Его вина, что Он не насилует нас?...

В Евангелии есть по крайней мере одно место, где ласковость Бога вызывает у нас недоумение по прямо противоположной причине: то Он слишком дурно говорит о Себе, а тут Он слишком хорошо говорит о нас. Это - в молитве "Отче наш", молитве, данной Иисусом, то есть Сыном Божиим и Богом. "И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим" - как это так? разве мы прощаем наших должников? А Господь предлагаем нам молиться именно так. Если бы Он хотел упрекнуть нас, заставить вечно переживать свою подлость, Он бы учил нас молиться иначе, к примеру: "И прости нас, что мы не прощаем согрешившим против нас, как ты простил нас". Но нет - Он дает нам аванс, фору, чтобы нам было легче начать жизнь прощения. Ибо Бог знает, что мы - слабейшие игроки. А сразу затем - опять смущающие слова: "И не введи нас во искушение". И здесь нет лжи, хотя всем существом своим мы знаем: не Отец Небесный вводит нас во искушение". Можно это "замазать", смягчить в переводе, например "И удержи нас от искушения", но как замазать бездну Божьего милосердия и уничижения перед нами, скотами!

Бог словно предлагает нам: взвалите на Меня ответственность, Я выдержу, попробуйте! И мы - взваливаем. Это легко сделать, ибо Он - прежде всего. И мы с удовольствием впадаем в элементарную логическую ошибку: "После этого - значит, по причине этого". С удовольствием - потому что избавляем от ответственности подлинных виновников: себя. Мы с возмущенным видом цитируем слова Евангелия: "и отдал их истязателям" - и это возмущение освобождает нас от необходимости понять, что "отдать" человека можно лишь, если он этого захотел. Мы делаем вид, что забыли: достаточно было немилосерному заимодавцу второй раз попросить у Царя прощения - и он был бы прощен, и никакие истязатели не имели бы над ним власти. Мы задаем вопрос: "Кто виноват?" - "Я здесь!" - отвечает Господь, и мы полагаем, что это означает: "Я виноват!" Но этот Его ответ не означает Его ответственности, Его вины! Он означает другое: "Я здесь, Я жду, Я готов принять тебя с твоими грехами и нести их на Себе отныне и до скончания века".

Как может грех одного человека привести к гибели всех? Согласно одной притче, когда Бог сотворил железо, деревья затрепетали от ужаса. "Если ни одно дерево не станет топорищем, — сказало железо, — то ни одно дерево и не погибнет из-за меня". Так и Адам, согрешив, стал топорищем, на которое насадилась смерть и пошла косить все человечество.

По талмудическому толкованию, сотворен был один-единственный человек, а не сразу целый полк, чтобы каждый человек знал, что он и один дорог Богу как все человечество, что он и один отвечает за весь мир, что все люди одинаково родовиты, что губящий одного человека губит все человечество, спасающий одного, спасает всех.

*

Бубер цитирует раввина Менделя из Котца: "Не выглядывать тайком из себя, не заглядывать тайком в других и не делать себя своей целью". Это - о заповеди "не пожелай". Желание само по себе не грех, и даже желание чужого - не такой уж страшный грех. Страшно, что зависть всегда - тайная. Это загадочно, потому что рационально - а почему бы и не пожелать? Тем не менее, человек постоянно скрывает от себя собственную зависть, лицемерно говорит о необходимости "прокормиться", "защитить отечество", "реализовать себя". Раввин ведь явно опустил слово "тайком" в третий раз - нельзя "тайком делать себя самоцелью" - тайком, разумеется, для самого себя. Вот это самое сложное - не прятаться от самого себя. Когда Адам с Евой прятались от Бога, они от Бога, разумеется, не спрятались, а вот от себя утаились. С тех пор и ищет человек собственное "я".

*

Человек одновременно молится об избавлении от болезни и о мирной встрече со смертью. Не логичнее ли было бы молиться об избавлении от смерти, пусть даже ценой двух-трёх хронических заболеваний? Тут обнаруживается, что человек скорее согласится на смерть, чем на вечную болезнь. Свифт изобразил это в притче о бессмертных, но дряхлых стариках. Человек не боится смерти, а боится болезни, сопряжённой с умиранием, боится вечных мук после смерти. Во всяком случае, смерть определённо - не болезнь.

Это именно то, что пытается атеист сообщить верующему: не следует демонизировать смерть, она нормальное явление природы и ставить жизнь в зависимость от смерти так же глупо, как ставить любовь к девушке в зависимость от школьной успеваемости ребёнка, которого вы с этой девушкой когда-нибудь, возможно, произведёте на свет.

Демонизировать смерть, действительно, не стоит. Как ни странно, в Библии такой демонизации вовсе нет. Говорится больше об аде, чем о смерти. Иисус использует древнее сравнение смерти с едой - её "вкушают" и благодаря этому "узнают". Как можно распробовать на вкус конфету, так можно распробовать и смерть. Иисус воскрешает людей, словно отбирает у них конфетку. Вот апостол Павел - тот, действительно, представляет себе смерть как что-то вполне самостоятельно движущееся, наподобие змеи с жалом. Впрочем, и Павлу это нужно лишь для того, чтобы острее передать радость освобождения от смерти. Это ведь не радость выздоровления, это нечто неизмеримо большее. Смерть - не просто обрыв ленты, смерть - съёмка какого-то дурацкого фильма, которая началась задолго до нашего рождения, так что всё человечество кувыркается перед темным зрачком камером. Воскресение - возвращение не на съёмочную площадку, а в Рай, туда, где нет искусственности, жизни напоказ, расфуфыривания.

*

Змей соблазнил Еву, убеждая её, что можно есть всё. Христос спас людей от соблазнов, разрешив им есть всё. Еда - соблазн, когда едят без Бога, в одиночку, закрыв спиной своё угощение от Создателя. Еда - спасение, когда едят при Боге. Если бы Ева сказала искусителю: "С удовольствием, только сейчас помолюсь перед едой, Бога позову", - Бог бы пришёл и, скорее всего, снял бы собственный запрет, и не было истории болезни и выздоровления.

*

"Человеку свойственно ошибаться и перекладывать на других вину за свои ошибки". (Samra, 1997, p. 145, Джон Надо)

*

"Ошибка" ("грех"), "предательство" - это всего лишь сравнения для обозначения чего-то странного, безумного, в наших отношениях с Богом. Собственно, "отношения", "Бог" - тоже всего лишь сравнения. Это слова человеческие, а первое, что мы знаем о Боге, - что Он иной. Сравнения эти хороши, поскольку помогают не класть ноги на стол в Царстве Небесном (а стол Царства длинный-предлинный, он и в нашей жизни присутствует). Сравнения эти плохи, потому что подразумевают определённое равенство с Богом и наличие какой-то высшей над нами с Богом инстанции. Это слова описывают отношения между людьми, которые все равны, а потому могут оценивать и промахи, и ошибки, могут заключать договора и предавать, нарушать эти договора. Отношения же с Богом есть отношения не просто с Высшим, но с Иным. Не "Вышестоящий", а абсолютно Иной - и, кстати, в отличие от вышестоящих, начальников, "князей мира сего", живо интересующийся нашей жизнью и участвующий в ней.

Единственное уместное сравнение - это брак. В отношениях между любящими слова "промах", "ошибка", "предательство" употребляются, но они не выражают и сотой доли того, что происходит, когда любовь затуманивается. Они всё уплощают, схематизируют, закрывают путь друг к другу. В этом смысле безмерно точнее пророки Израиля, которые говорили именно о "блуде", "измене" или, как сказали бы совершенно спокойно русские писатели эпохи Аввакума, о "блядовании". Грехопадение заключалось не в том, что Адам и Ева переспали друг с другом, а в том, что они перестали бодрствовать с Богом.  Так и в браке измену можно простить, и сделать небывшей но нельзя сделать небывшим отсутствие любимого - во всяком случае, душевное отсутствие. Небытие нельзя сделать бытием. Разве что чудом. Это и есть Воскресение. 

*

Самый важный грех не всегда самый большой. Так, самый важный метр - эталонный метр - не длиннее обычного портняжного метра. Он точно такой же длины; пожалуй, многие другие метры длиннее эталона. "Поглядеть с вожделением" - и есть такой эталонный грех, основывающейся на чём-то вполне постоянном, хотя и динамичном. Так эталоны, основанные на измерении волн, оказались точнее и надёжнее эталонов, основанных на длине материальных предметов.

*

С точки зрения философа, «в результате грехопадения происходит важнейший эволюционный скачок человека к существу, сознающему природный порядок как таящий в себе зло, причём от сознания это зло, естественно, стократно усиливается» (Семенова С. Тайны Царствия Небесного. М.: Школа-пресс, 1994. С. 7).

Не стоит называть это «эволюцией» - то есть, «развитием». Так и мертвеца можно назвать «человеком с особым обменом веществ». Грехопадение - это деградация, это упадок. Эволюция, возможно, является средством творения человека, тем, что древний язык Библии описывает поэтически как «зачерпнуть глины».

Но самое главное: грехопадение не есть прозрение. Человек сотворён, чтобы видеть. Грехопадение есть само по себе зло. Нагота – не грех, тем более не грех стыдиться наготы. Но стыд – признак зла. Тем более не зло рождение в муках или «пот лица» - это благословения. Зло же есть – не слушать Бога. Не слышать Его невозможно – во всяком случае, было невозможно до грехопадения. Однако и до грехопадения было возможно слышать – и не слушать. Это и есть свобода.

«Знать зло» не означает «осведомиться о существовании зла». «Знать» для Библии означает – «владеть». «Знать грамоту» означает «уметь грамотно писать». И если абстрактно «знать» можно и нужно, то «владеть» нужно далеко не всем. Рассказ о грехопадении даёт один, в сущности, пример – наготу. Человек и до грехопадения «знал» свою наготу – он же не мог её не видеть. Это было нормальное святое знание, хочешь гнозисом называй, а хочешь – софией. Что же такое меняется, когда мы «владеем» своей наготой?

Нудистов об этом спрашивать бесполезно – спрашивать нужно антинудистов. Нудист, конечно, не может отказаться от владения своим телом, но он сыграл в отказ, в дарение своей наготы другому. А вот те, кто, как выразился Иисус, любят пышные одежды и увеличивают воскрилия риз своих, - вот эти владеют своей наготой в полной мере и наслаждается этой властью.  Зло не в наготе, а в желании использовать наготу для чего-то, для чего она не сотворена. Для самоутверждения. Для хвастовства. Для пряток. Желание есть, а возможности – нет, потому что нагота не для этого создана. Вот тогда и начинается самоодевание – подмена естественной наготы искусственной. Одежда не есть антинагота, одежда создаёт наготу рукотворную, которая лучше первой одним: она маскирует зло. Но зло – не в наготе, а в настроении, в душе, в чувствах.

*

Власть (похоть) паразитирует на том основном факте, что человек существует не в одиночку. Существование человека есть открытие мира как чего-то, что существует для человека, и открытие себя как существа, которое предназначено для мира. Воздух - для моего дыхания, мои лёгкие - для дыхания. Вот это - стул на нём сидят, вот это - зад, и им сидят. Человек видит себя через мир и мир через себя.

Власть истолковывает это существование через иное как обладание иным. Мир для власти имеет смысл только в отнесённости с моей волей. Солнце всходит для меня, а для другого может и не взойти, если я решу, что существование другого опасно для слезинки ребёнка. Женщина имеет красивую фигуру для моих глаз. Я имею волю для руководства другими, мой зад для сидения на престоле, и всякий стул, на котором я сижу, есть престол.

Власть основывается на открытии субъективного, но приводит к объективации. Окружающее и окружающие начинают восприниматься как объекты, вещи, с которыми невозможно общение, которые подлежат лишь манипулированию. Если в существование такого человека вторгается Бог, то и Бог подвергается объективации и становится предметом манипуляций, высшим источником угроз для окружающих.

Власть эта - не одна какая-то власть (политическая, родительская), а власть вообще, власть как свойство человеческой природы. Это свойство так же указывает на необычное в человеке, как и способность человека любить, но власть вторична по отношению к любви, и грех власти начинается там, где человек начинает любить себя. Происходит короткое замыкание, самопожирование, очень опасное, однако, и для окружающих.

*

Евфросиния Керсновская подметила различие в отношении к упавшему дереву и павшей лошади: первое не вызывает ужаса, кажется "естественным". Она не договорила самоочевидное: павшая лошадь менее ужасает, чем умерший.

Человек пытается победить смерть, победив человеческое в человеке, убедив себя, что он такая же часть природы, как земля или животное. Нет трагедии во вспашке земли или в дроблении зерён, хотя и это - разрушение, смерть, уничтожение.

К счастью, чем более человек пытается приравнять себя к земле, тем он совестливее и сердечнее, тем добрее он относится к другим. Палачи и садисты не размышляют о смерти, они её производят, предварительно удушив в самих себе страх смерти. Можно было бы предположить, что человек сострадает не природе, а человеческому в природе, что он лишь проецирует на лошадь или растение страх за себя и проецирует ровно настолько, насколько видит в них сходство с собой. Но человек вовсе не сострадает камню, который дробит в щебёнку, хотя каменного в человеке с избытком, и язык говорит об этом.

Не себе человек сострадает и не за себя боится, а за Духа, и это может быть лучшим указанием (не доказательством) того, что человек не исчерпывается человеческим.

*

Виктор Матизен (Новые Известия, 6.7.2, с. 6): фирма, выпускающая шампунь против перхоти, пристроилась к фантастическому фильму "Люди в черном". После показа фильма зрителям дают буклетики, где сообщается: мол, люди-то в черном только потому, что пользуются этим шампунем, а то бы они были в черном с перхотью. Шампунь "присутствует в кадре в виде отсутствия перхоти".

Присутствует в виде отсутствия... Это - Бог. Человек же - отсутствует в виде присутствия.

*

Жизнь после грехопадения очень похожа на смерть. Точнее, это жизнь мух, которые вьются над мертвецом. Мухи могут виться очень стремительно, мухи общаются друг с другом, потирают лапки, едят, пьют, летают. Полет, однако, над трупом. Чем больше мух, тем отвратительнее этот полет. Конечно, было бы невозможно человеку жить, постоянно чувствуя трупный запах. Бог дает в качестве лекарства возможность трудиться, рожать, любить. Поэтому трудно даже поверить в то, что было грехопадение, что человечество ведет ненормальную жизнь.

Несколько легче в это поверить, к сожалению, когда на глазах у человека происходит, к примеру, революция, или оккупация родной страны, так что все нормы извращаются, законом становится ненормальное -- но люди продолжают трудиться, рожать, любить. Человек в личной, частной жизни сохраняет возможность быть честным, деятельным, порядочным - хотя очень часто эта личная жизнь протекает в условиях, которые по сравнению с "нормальными" странами очевидно гнусны.

Не всегда этот зазор между "политическим" и "частным" используется во благо, для обращения к Богу. Часто он используется для самоуспокоения. Исполнители или свидетели преступных замыслов Гитлера и Сталина использовали защиту, которой наделен всякий человек, чтобы его не раздавило зло, для самообмана. Они не сознавали, в каком кошмаре продолжают вести размеренную, порядочную вроде бы жизнь. К счастью, чаще все-таки люди живут в мире, где "природный закон" порядочности не нарушен, где свое благополучие основано не на несчастьях ближнего. Но и самая свободная и благополучная страна - всего лишь мушиное облачко в сравнении с тем, чем должно быть человечество по воле Творца.

*

Бог не убийца. Но тем не менее и до Нового Завета и, особенно после, хорошо чувствуется верующими, что смерть не вне Бога, не свободна от Него, не особое начало в мире. Иисус не стал бы просить Отца об избавлении от чаши смертной, если бы не было во власти Отца дать такое избавление. "Взойду ли на небо, Ты там; сойду ли в преисподнюю, и там Ты" (Пс 138 8) - вот поразительное дохристианское откровение об царстве смерти; "в Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные" (Пс 138 16) - в Божьей книге.

В конце концов, Бог сотворил древо жизни и смерти, жизнь и смерть; значит, и до грехопадения человека у смерти было свое назначение в мире Божием - какое, лучше знает, наверное, ботаник или биолог. Но человек был свободен от смерти - и Бог хотел, чтобы человек со смертью ничего общего не имел. Но нет: через грех смерть входит в нашу жизнь, хотя это звучит глупо, если прислушаться: небытие не может войти в бытие, где начинается одно, там кончается другое. Но ведь входит!

Смерть сотворена Богом. Бессмертие в раю было даровано человеку, но это совершенно не означает, что оно было даровано и всему прочему творению. Смена поколений, видов, родов - почему ей не быть в творении изначально? и почему бы ей не осуществляться через смерть? Смерть пугает человека только как нечто, предназначенное ему, и противоестественна смерть именно - но и только - тогда, когда обладает человеком. Смерть, уничтожение в природе - явление если не обязательное, то вполне возможное. Мы болеем за смерть животных, за энтропию в космосе лишь постольку, поскольку видим в них ту же косу, которая снесет и нас - а это уже будет противоестественно.

В том и падение, что человек оказался на уровне, для которого он не создан. Он опустился - и оказался во владениях смерти, которая не должна бы им обладать, у которой свой, очень специфический долг в мире. В этом смысле смерть - следствие греха человеческого; но только для человека. Остальной мир стенает и мучается заодно с нами, как наша вотчина и удел. Какова функция смерти в раю - мы не знаем, но свое место у нее есть и там, совершенно не страшное и не опасное для нас и для всего, что не заслуживает смерти. Там смерть, видимо, такой же естественный процесс, как весенний дождик или радуга.

Что же до человека - противоестественность смерти нигде, может быть, не обозначена так четко, как в псалме 89: Бог вызывает нас в тление. Смерть - не враг Бога, а Его служительница и орудие. Но человек умирает не автоматически, каждый раз смерть человека - это призыв Божий, это чудо Божие, это преодоление естественного порядка, ибо "естество" человека - в бессмертии. Наша смерть, каждый раз, - это отзвук того Голоса в раю, который предупредил: "Если вкусите..."

Бог зовет - и я умираю. Страшно? Да, и это тот же страх, который заставляет бояться Суда Христова, суда милосердия и любви. Бог зовет меня не умереть - Он зовет меня к Себе, но я умираю, ибо не пойти на этот зов не могу, но между мной и Богом преграда, воздвигнутая моим грехом - смерть. И я в ней сгораю. Бог не может убрать эту преграду, она поставлена не Им, а человеком. Все, что может Бог - пройти через нее вместе с нами и, воскреснув, преодолеть смерть как наше человеческое божество, как последний из идолов.

* * *

Грех всегда совершается под лозунгом: "Жить-то надо". Абсолютная правда, только вывороченная. Именно потому не надо грешить, что надо - жить. Жизнь в грехе - как полеты во сне: всем хороши, за одной маленькой деталью.

Чаще всего под "жизнью" при этом понимается сладкая жизнь. "Надо жить" - значит, можно заработать деньги халтурой, чтобы в освободившееся время съесть пирожное.

*

Самое интересное в мире - кусочки прошлого. Гиппиус говорила, что Толстому интересно высокое, а ей интересно интересное. "Религия", "человечество", "добро", - это "высокое". Оно бывает интересно, но только, когда на него падает отсвет от рассыпанных по земле кусочков невидимого мира. Так алмаз не блестит, если на него не пустить солнечный лучик, хотя бы пускать пришлось осколком зеркала. В детстве человек остро чувствует разницу между обыденными предметами и - интересными, теми, что свидетельствуют о невидимых мирах. Заграничная ручка, кусочек старинной костяной ложки... Человек и есть самый интересный обломок, выкинутый на землю штормом, обломок, несущий свидетельство о своей инаковости. Гордиться этим в себе так же глупо, как осколку китайской вазы гордиться тем, что он - китайский осколок. Ваза! Где и какое место займёт каждый человек, когда произойдёт Страшное Склеивание - один Бог знает, но ведь и не знать, а только предчувствовать, тоже интересно, причём не столько о себе, сколько о других. Это и есть любовь.

*

Зло есть отсутствие Бога, грех есть отсутствие человека. Поэтому Бог властен и над злом - как шофёр, который толкает испортившуюся машину, всё-таки её водитель. С грехом же Бог не имеет ничего общего. Бог может спасти человека, но Бог не может даже общаться с человеком в мгновения, когда тот вытряхивает из себя человеческое.

*

Ганс Йонас писал: "Если мы упраздним смерть, нам придётся упразднить и продолжение рода, ибо последнее является ответом жизни на первое" (69). На первый взгляд, очень библейское отношение к продолжению рода - однако, в реальности Бог, согласно Библии, ничего не говорил о продолжении рода. Бог дал плодиться и размножаться, Бог не сотворил смерти. Странный вывих мысли, рассматривающий жизнь как следствие смерти, а любви не видящий вообще. Неудивительно, что Йонас - один из создателей "экотеологии", возвестившей благую весть о том, что человек должен беречь природу, мать. В качестве идеала человека Йонас указывает некоего москвича (так!), который не ходил в горы, чтобы вызываемые его ходьбой крохотные оползания почвы не понизили их высоты. Приятно видеть, что и в тяжёлые годы гитлеризма-сталинизма среди москвичей попадались люди с поистине гоголевским чувством юмора.

АДАМ И ЕВА: ОТ СВЕРХВЕРЫ К НЕВЕРИЮ

Вера бывает личной, бывает и коллективной — насколько коллектив может поступать как личность. Когда говорят, что "крестилась Русь", говорят о коллективной вере. "Русь святая, храни веру православную!" — о том же (хотя с точки зрения верующего, было бы разумно призывать к тому, чтобы вера хранила Русь). Я могу сказать о коллективной вере больше плохого, чем хорошего (думаю, такой индивидуализм составляет полезную особенность нашего времени). Еще не так давно "народ" смотрел на человека, ставшего верующего, без особенной враждебности, но и без малейшей симпатии, как если бы человек стал тараканом. Теперь, когда "народ" сильно подобрел к вере, так что стали поговаривать о "втором крещении Руси", на неверующих глядят добрее, чем в годы атеизма на верующих. Это и понятно: к себе всякий добр, а большинство все равно остается неверующим, если не на словах, то на деле, — в церковь, попросту говоря, не ходят. Вот это коллективное неверие и есть древнейшая форма духовной жизни, принципиально отличная от неверия личного, выстраданного, поддерживаемого ежедневным усилием.

Первична даже не вера или неверие, а первично "мы". Откуда "мы" взялись? За что "нам" всё это? Каждый школьник знает,  что Отечественную войну выиграли "мы", что это "наша" победа, и школьник входит в это "мы" уверенно и полноправно. Хотя прямых участников войны - увы - все меньше, это точное и верное "мы". Более того, сейчас в слово "мы" потихоньку возвращается вылитое когда-то содержимое. Оказывается, "мы" не только свергли царя в 1917,  но "мы" избрали царя в 1613. "Мы" не только взорвали храм Христа Спасителя, но "мы" крестились в 988 году, "мы" за восстановление храма Христа Спасителя и против "кавказцев", хотя "за" демократию. Такое "мы" страшно усложняет сознание "я" - оно делается участником самых противоречивых поступков. Многие даже пытаются произвести непротиворечивый отбор, отречься от революционных деяний, допустим, оставив в своем представлении о "мы" русского народа деяния только монархические. Это по меньшей мере неблагородно - ибо таким отбором человек отрекается от одних своих предков в пользу других, он отбирает не столько факты, сколько людей. У каждого два деда, четыре прадеда, а прапрадедов уже восемь - так что пройдет еще полвека, и у каждого будут среди предков и красно- и бело-гвардейцы, и бериевцы, и их жертвы, и герои сталинской армии, и герои армии власовской. Неужели нравственно отрекаться от одного предка в пользу другого, чтобы историю своего "мы" представить покрасивее? А ведь нам предстоит следующий шаг: вернуть в слово "мы" действительно всех. Тогда станет ясно, что "мы" победили в 1945 (как русские) и проиграли (как немцы), что "мы" распяли Христа и "мы" же смотрели на него с надеждой, что "мы" изобрели колесо и "мы" произошли от обезьяны.

Все мы произошли от обезьяны (даже не по Дарвину, а просто по жизни — точно, произошли, и даже не очень далеко ушли). Все мы этого не помним. Совершенно то же самое с неверием. Принято говорить, что большинство людей всегда были верующими, что атеизм явление сравнительно недавнее, а в массовом масштабе недавнее абсолютно, не ранее конца XIX века. Но если бы люди изначально были верующими, они бы не покинули Рая или, во всяком случае, не грызли бы себя рассказами о том, что вот — был такой Золотой Век, богатыри-не-мы. Если человек — верующий христианин, он берет в руку Библию и читает там с первых же страниц рассказ о грехопадении, изгнании из Рая. За что изгоняли? За грех, грехопадение. А в чем оно, грехопадение, заключалось? В съеденном яблоке? в небольшом эротическом приключении? Но в рассказе о грехопадении нет яблок и эротики. Это рассказ о возникновении неверия.

Неверие есть и содержание грехопадения, и его результат. Когда за тысячу лет до Христа царь Давид говорил, что согрешил "от чрева матери", он же не имел в виду, что уже во чреве матери ел яблоки или, тем более, знакомился там с девушками. А вот неверующим — он там был. Неверие и есть тот первый грех, которого не помнит ни один человек, хотя почти все вменяемые люди помнят, что грешили с незапятных — для себя — времен. Рассказ о грехопадении Адама и Евы и отвечает на вопрос: "Как люди стали неверующими?" - или, что то же и чуть обычнее: "Как люди отпали от Бога?" На вопрос "как появился человек?" этот рассказ не отвечает и не пытается ответить — на этот вопрос пытается теория эволюции, противники эволюции, но не Библия. Если какую-то фразу Библии и можно привлечь для объяснения происхождения человека, то это слова о том, что человек слеплен из глины. Из глины, из животного, из глины через животное — разница невелика, главное, что человек сотворен не из ничего. А вот неверие — из ничего. Поэтому рассказ о появлении неверия намного подробнее и, откровенно говоря, интереснее, чем рассказ о сотворении человека.

Как и происхождение от обезьяны, первый грех, грех неверия или, как минимум, веры, которая должна чувствовать себя вечно недостаточной - общий. Неверие - "наше", и лишь постепенно оно становится "моим". "Мы"  - значит, и Адам, и Ева, "ты, я, он, она...". Ничего и некому платить, чтобы "я" чувствовало себя независимым от "мы". Бог может освободить от знания Себя, человечество - нет. Мы можем чувствовать себя свободными от Бога, но не от человечества.

Был ли у Адама пупок, неизвестно (кстати, и неважно), но веры у Адама не было. Ведь вера есть "уверенность в невидимом и осуществление ожидаемого" (апостол Павел), а Бог, хотя и был для Адама невидим, как для любого человека, отнюдь не был для него чем-то "ожидаемым". Бог был рядом, Его можно было безо всяких усилий услышать. Конечно, по тем же обстоятельствам Адам не был и неверующим. Но он им стал — первым неверующим в мире.

 Адам не намеревался падать - он хотел подняться. Он хотел обрести независимость - и обрел рабство. В Евангелии Бог называется Царем, а сатана - "князем мира сего". Мы сразу оказались в рабстве - не только у собственных грехов, своего частного и родного  зла, но и у зла падших ангелов, у зла неимоверно чужого и нечеловеческого. Мы! Первородный грех Адама - это грех по праву первого рождения. Если бы первым родился я, это мое имя было бы названо в первой книге Библии как имя виновника греха. Простите! Впрочем, я и так виновник греха - и вы!

Единство человечества не доказуемо, но переживаемо. Из-за этого-то единства лишь тогда ближний хорош нам, когда мы хорошо к нему относимся. Едва мы разозлимся на ближнего - как он становится злом для нас. Ближний сращен с нами. Из-за этого-то Господь просит нас не судить ближнего, чтобы не быть судимым самим - не то, чтобы Бог отомстил за осужденного, но просто единство человека судящего и человека осуждаемого столь же существенно и нераздельно как единство Троицы.

Единство человечества кажется чем-то противоречащим личности, уничтожающим личность. На самом деле, человек не может быть без человечества, как и человечество не существует помимо человека. Бог, во всяком случае, знает ценность личности лучше людей, и поэтому, спасает ли Он народ Израиля, или какую-то общину, "Он никогда не имеет дела с коллективом"1, но всегда с кем-то одним, с предстателем, — священником, царем, пророком. И это не встревание человека в качестве посредника между Богом и личностью, как часто кажется, а избрание человека в качестве представителя человечества.

в Мф. 19,4 Иисус цитирует рассказ о творении человека. Точнее, Он цитирует рассказ о разделении "человека" на мужчину и женщину и далее говорит о чуде: человек свободен от этого разделения. Человек может быть вне брака. Это кажется апостолам невозможным, и дело не в похоти, а в том, что если уж Бог сказал, что "нехорошо быть одному", то - нехорошо. Чудо в том, что "нехорошо" отнюдь не означает "греховно" или "скверно", тем более не означает "невозможно даже с Божьей помощью". "Нехорошо" означает "недостаточно по образу Божию". Богоподобие человека - не в свободе и творчестве, как это иногда представляют. Богоподобие человека в том, что он существует в абсолютном одиночестве как нечто самодостаточное, живое вне зависимости от общения с другими, вне зависимости от того, что он делает. Как и Бог, человек одновременно в центре мира и в то же вемя – не от мира. Любить человека стоит просто за то, что он жив - жив иначе, нежели кошка или лилия. Но человек достоин такой иной любви именно потому, что он может и выйти за свои пределы к другому и другим так, как не способно выйти растение или неразумное животное.

Ответить на вопрос легче всего вопросом. Поступает ли так герой еврейских анекдотов или диалогов Платона, — все равно это жульничество. Самый богохульный вопросоответ — “Кому это выгодно?” Вся детективная литература строится на том, что это дурацкий вопрос, во-первых, потому что в падшем мире преступление может быть выгодно всем (хотя совершать его все-таки не следует), во-вторых, мир настолько пал, что преступление может совершить тот, кому оно не выгодно. Так что детективы надо читать, в детективах нельзя жить. Жить надо в истории, которая вся есть ответ не на вопрос “Кому это было выгодно?”, а “Как это было на самом деле?”

Хуже всего, что человек научился не только подменять ответ вопросом, но и облекать вопрос в форму ответа или, того хуже, приказа.  “Не влезай, убьет!” — напишут и уверены, что переложили всю ответственность с себя на того, кто прочтет. Такие приказы-предупреждения суть ответы на вопрошание, которое человек задает ежеминутно, хотя и беззвучно: “А тут можно жить?” Молчание — знак согласия (“да, тут жизни ничего не угрожает”). Но любой светофор, любой дорожный знак — уже сигнал опасности. Эти предупреждения-символы — святое, благороднейшее изобретение: человек взял на себя ответственность проверить, есть ли мины, и уведомить нас о результате. “При артобстреле улицы эта стороны особенно опасна!” — ура! я свободен рисковать своей жизнью, гуляя под снарядами — или, наоборот, спастись.

Вот это гениальное предупреждение более всего и извратили. “Осторожно, скользко!” — это же часто прямая уголовщина. Человек мог и должен был убрать лед, но предпочел сэкономить. Люди возмущаются рассказом о грехопадении, потому что уверены, что Бог мог и должен был не предупреждать Адама с Евой насчет яблок, а как-нибудь эти яблоки ликвидировать или хотя бы огородить колючей проволкой. Не так легко почувствовать, что если хоть что-то в мире огородить колючей проволjкой, то огороженным окажется и весь мир.

от недоверия к неверию

Неверие - и всякое искушение - начинается с того, что человек подходит к запретному месту. Ева подошла и рассматривала дерево. Змей полз к ней неторопливо: пусть совершит главную работу, пусть присмотрится, распалит себя. Если она не захочет, никакие соблазнители не добьются успеха. А Бог целомудренно отвернулся и не напоминал Еве о Своем запрете. Так пьяная драка в кабаке начинается с того, что человек останавливается перед кабаком и решается зайти внутрь. Кто и что там внутри - дело десятое. Первый шаг к неверию — легчайшее недоверие к правде: а точно ли, если сунуть палец в огонь, будет больно? точно ли, если броситься в пропасть - упадешь?

Грехопадение продолжается "явлением" к людям зла. Что понадобилось сатане? Зачем ему человек, зачем он пристает к Еве - да и к каждому из нас - с вопросами? Разве он - не ангел, пусть и бывший, не имеющий ни в чем нужды, бессмертный и совершенный? Кто слышал, чтобы "обычный", "нормальный" ангел чего-нибудь спрашивал у человека, чего-нибудь у него просил? А рассказ о грехопадении - как и личный опыт каждого - открывает простую истину о Лукавом: зло есть бесконечное самоуничтожение и потому оно постоянно жаждет пополниться за чужой счет. Гордыня сатанинская есть стремление остаться в одиночестве - и жажда затащить к себе в одиночестве все новые и новые жертвы. Зло само бесконечно разочаровано в себе и жаждет, чтобы это разочарование пережили все прочие.

Детский вопрос "как может змея что-либо говорить?" не глупее взрослого: "Как может сатана что-то говорить?" Между тем, ответ очень прост: прислушайся к себе, он и сейчас с тобой говорит. Пресловутый "внутренний голос", нашептывающий какую-нибудь гадость, хорошо знаком каждому человеку и является лучшим ответом на искушение подумать, будто искушений не существует. Если угодно, телепатическая передача искушений есть единственная телепатия, доступная на сегодняшний день человеку.

Слово "лукавство" изящнее слова "зло" - оно передает его изогнутость, хитрость, самую суть лжи. "Подлинно ли Бог сказал: "не ешьте ни от какого дерева в раю"?, - спрашивает сатана. И плохо не то, что сам вопрос поставлен так, чтобы заронить сомнение в душу человека. Сомнение в себе не является грехом, а вопрос как бы о личной памяти Евы: верно ли ты запомнила? точно ли поняла смысл Божьего повеления? Лукавство вопроса - в том, что под видом сомнения в человеке оно сеет сомнение в Боге, побуждая усомниться в Его любви. "Он вас не любит, Он не хочет поделиться с вами всем, что имеет. Бог завистлив и лучшее укрывает", - вот что говорит сатана в действительности. Доверять Богу не стоит, Он слишком богат, слишком силен.

Ева отвечает лукавому вопросу. Ответ ее абсолютно истинен, словно она учительница воскресной школы, а сатана — ученик. Ева сообщает о Боге совершенно бесспорные вещи, цитируя Писание. Сатана, скорее всего, и слушает ее как ученик воскресной школы — то есть, не слушает. Ему важно, что она с ним заговорила. Значит, она уже не столько доверяет Богу, сколько доверяет себе, своему знанию Бога, своей верности Богу. Так совершен второй шажок к неверию. Грехопадение - не поступок и не слово, а обращение ко злу. Спустя тысячелетия события словно пойдут вспять, и сатана приступит вновь - к Иисусу, и раздадутся слова, начинающие Спасение: "Отойди от меня, сатана". Эти слова и должна была произнести Ева. И любому искушению о Боге, начиная с простейшего вопроса сатаны: "А есть ли Он?" и до сложнейшего: "А за что Он тебя так?", нужно отвечать лишь одно: "Отойди!" Если мы это скажем, мы узнаем, что сатана - сотворенный для служения, некогда могучий и сильный - после своего падения ленив, глуп и слаб. Искушение исчезнет, и если возвратится вновь, то уже в другом виде, а если и в прежнем - то в более неприглядном, так что мы будем прекрасно понимать, что это сатана, а не безобидная змейка. Обращение к сатане - еще без слов, еще одним вниманием - есть уже грех; обращение к Богу - еще без слов, еще без дел - есть уже покаяние.

Слова же, сказанные Евой, при всей их катехизической точности, уже пропитаны лукавством. Ведь она защищает не Бога, а себя, свою память, говоря: "Нет, я вполне уверена в своей памяти, Бог сказал то-то..." Она не сопротивляется той скрытой лжи, которая была заключена в самой лукавой постановке вопроса; она даже как бы задумчиво подтверждает: да, Бог действительно ограничил меня... В устах Евы библейская истина теряет свою истинность и становится упреком. Вновь скажем: пройдут тысячелетия, и в устах Иисуса затертые библейские цитаты заблистают нестерпимым для лукавства блеском истины.

Где же Ты был, Боже, в это мгновение? Где Ты был, когда Иуда предавал Тебя? Где Ты был, когда грешил я? - В этот миг грехопадения, бесконечно тягостный и повторяющий одно и то же лукавство с занудством испорченной пластинки, Ты был рядом - и Ты молчал, и это молчание стоило Тебе страдания не меньшего, нежели распятие на кресте. Но Ты не мог заговорить, - любящий не может ни испытывать любимого (это сатанинское занятие), ни помогать ему любить. Любовь должна уметь ходить сама - именно потому, что любовь заключается в том, чтобы не ходить в одиночку.

"Знает Бог" - отвечает сатана. Он не лжет - он лукавит. Бог действительно знает все, знает и то, что люди будут "как боги, знающие добро и зло". Но Он не виноват в том, что это произойдет - ибо знание Бога не ограничивает людей. "Знание же добра и зла" есть власть разграничения и ограничения добра и зла; "познать" на языке древнего Востока - значит "овладеть", ибо это язык не ученых, бессильных овладеть тем, что они познали, а язык мужчин, познающих женщину властно и ответственно.

Лукавство - это неполная ложь. Да, Бог знает добро и зло. Да, падшие люди знают добро и зло и даже "владеют" ими, "творят" их или, точнее, "вытворяют". Но назвать их от этого "богами" - какое издевательство! Все равно что назвать оконнный шпингалет - домом, дерево - садом. Знание добра и зла - ничтожная, самая маловажная часть Божьего творения, самое хилое деревце в райском саду - хотя в этом саду и самое хилое дерево прекрасно. Но со времени грехопадения человечество имеет дело с самым неважным, и не в силах с ним справиться, и проклинает эту способность познавать добро и зло.

"И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание, и взяла плодов его, и ела". Здесь все - о Еве, о дереве очень мало. Грехопадение продолжается и в этом "ела" - лишь одна из его многочисленных вершин. Ева смотрит уже снизу вверх, она уже пала, еще не отведав плода. Она уже думает лишь о себе, о своих желаниях, о том, что приятно ей. Она уже отгородилась от Бога, от мужа, от человечества - она уже в состоянии гордыни, в грехе гордыни, который и есть единственный грех в мире и есть суть падения. Она сосредоточена на себе.

"Плоды" - что бы это ни было, то была пища. Как приятно сесть за трапезу: даже, если нам не нравится какой-то человек, за столом мы начинаем относиться к нему мягче. Трапеза приносит мир - это чудо влияния физического на духовное знакомо всем и является остатком райской нормы. В грехопадении же то, что соединяет людей не только физически, но и духовно - еда - становится источником разделения. Сатана не в силах ничего изобрести своего, он способен лишь прокрасться в сердце человека и, если сердце примет его, руки человека и глаза человека извратят Божье творение. Вкушение райских плодов становятся служением аду. Это будет повторять вновь и вновь: близкое к абсолютной пустоте зло будет паразитировать на добре, изменяя саму сущность его в направлении ничто. Но придет и спасение - на том же самом поле битвы, на столе трапезы совершится возвращение нормального порядка и восстановление Сущности.

Конечно, Адам и Ева не яблоко съели. Они попробовали смерти, попробовали небытия — что бы ни символизировало дерево познания добра и зла. Если бы они доверились Богу, Он, возможно, Сам бы сорвал им плод с этого дерева. Он ведь не говорил, что запрет вечен. Ничего дурного или вовсе недоступного для людей в мире нет, на то они и люди, а вот что-то, что Бог предпочел бы вкусить вместе с людьми — вполне возможно, и есть. Так мать убирает вкусненькое подальше от детей — не чтобы их обездолить или искусить, а  чтобы побольше было радостей, когда за стол сядут все. И  если ребенок съест то, что и вкусно. и полезно, но съедено вопреки любви, то к вкусу самой сладкой сладости примешается горечь обмана. Каков был плод дерева познания добра и зла, Адаму и Еве узнать было не дано — слишком второпях они его ели. С таким же успехом можно пытаться выяснить вкус картошки, попробовав её сырой. У краденого один вкус — вкус грязи. Адам и Ева узнали один вкус — вкус смерти. На американском Юге в патриархальные времена заставляли детей мыть рот мыльной водой, когда те грязно выругаются - чтобы очистить рот и, главное, чтобы убрать вкус смерти с губ. Ибо смерть есть вкус греха, и когда мы ненавидим, разрушаем, гордимся, мы - если вовремя прислушаемся к своим вкусовым ощущениям - явственно ощутим во рту тот незабываемый вкус смерти, который так понравился сперва людям и который смывают лишь воды крещения.

Ева делится с Адамом — но делится-то грехом, и тут уже нет никакого альтруизма. Здесь эгоизм, с которого и начинался рассказ - эгоизм, которому одиноко и холодно в своем одиночном заключении и который стремится затащить в свою одиночку другого. Словно падающие домино, сокрушаются люди. И происходит первое и единственное следствие греха - разделение. "И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания". Их всего двое - но им стыдно друг друга, ибо они уже не воспринимают себя как одну плоть. Они уже готовы к ссорам и обидам, к войнам и заговорам, к убийствам и изменам. Хотя ничто из этого еще не совершено, им уже стыдно - и правильно: все уже сделано - в сердце. В мир вошло бесстыдство, лицемерно прикрытое стыдом и фиговыми листьями.

В это мгновение люди услышали голос Божий. Они слышали его и раньше - но были поглощены собой. Только вот в чем слабость греха - нет непробиваемой гордыни. Жизнь с Богом может быть непрерывной; жизнь с сатаной нет, она непосильна человеку, он слишком тяжел для лап зла, он не в силах пребывать наедине с самим собою - и он выскальзывает наружу, в Божий мир. Еще не все потеряно! Еще возможно сказать: "Господи, так Ты здесь - спаси меня, я согрешил!" А можно сказать себе: "Я согрешил, так что не о чем Богу со мной говорить" - и спрятаться. Так поступили Адам и Ева. Но не надо решать за Бога - не надо отчаяваться и впадать в уныние. Грех начался до того, как съели плод, и завершился после того - именно, когда человек не откликнулся Богу с просьбой о помощи. Это потом неверие станет абстрактным отрицанием бытия Божия, а изначально оно отказ от помощи Бога — и таковым отказом остается и под абстрактными одеяниями.

"Где ты"  - деликатно спрашивает Бог Адама - и каждого из нас. Разумеется, Он прекрасно знает, где я - Он спрашивает так, чтобы мне было легко сказать: "Здесь, прости пожалуйста". А вместо этого Адам говорит: "Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся". В этой фразе - уже бездна гордыни, сосредоточенности на собственной персоне. Отныне самый интересный предмет для разговора у человека - он сам. Адам сообщил Богу и то, что он услышал Его голос, и то, что испугался, что голый, что прячется. Все о себе да о себе, и ничего о своем грехе, о том, с чем нужно бороться при Божией помощи. А чего стоят эти глупо-загадочные слова: "скрылся"! Куда можно скрыться от Бога? Адам "скрылся", как двухлетний ребенок, который закроет ладошками глаза и кричит: "Папа, я спьятайся!".

А дальше начинается трагикомедия. Трагедия - для Бога, Который придет к этим людям, чтобы спасти их, и будет ими распят. Комедия - для людей, привыкших смеяться над злом вместо того и не для того, чтобы сопротивляться ему. Начинается спихивание вины друг на друга: Адам - на Еву, Ева - на сатану, сатана - ну, этот угрюмо молчит, ибо он крайний. Адам не в силах даже ответить на вопрос Бога: его спрашивают, не ел ли он с дерева, Адам же отвечает, что жена дала ему поесть. Вроде бы правда и произнесена, вроде бы даже в форме некоего извинения - но указывание на другого как виноватого делает эти слова бесконечно далекими от покаяния и обращения к Богу. Это своего рода антипокаяние.

Что же произошло в грехопадении? Не одно какое-то действие совершено, не какая-то мысль подумана, не отнято ничего у человека и не прибавлено. Произошло нечто бесконечно большее - ибо изменило всю жизнь человеческую, и нечто бесконечно меньшее - ибо ничего изменить в своей богоподобной природе человек был не в силах. Осталось все то же - но по иному расположилось это, созданное Богом, "все". Это иное и получило название греха, гордыни, себялюбия, эгоизма и так далее до бесконечности, ибо все пороки есть лишь грани этого невидимого иного.

Человек на девять десятых состоит из воды, говорит химия? Тогда сравним его с бутылкой, полной воды, которая вдруг решила замерзнуть - и замерзла. Ничего не изменилось в составе воды, не прибавилось грязи, не убавилось и не прилилось - но бутылка лопается. Так и в грехопадении: все осталось прежним - все изменилось так, что в сердце человека вошел адский холод, в глаз его попала льдинка, которая отныне стремится заморозить все наше существо. С тех пор и доныне каждое собственное душевное движение и каждый поступок ближнего, каждое событие человек будет прежде всего обдавать ледяным холодом, воспринимать как беду, угрозу, безнадежное несчастье. Самое светлое он будет встраивать в структуру мрака - и все будет тускнеть и унывать. Само небо станет серым и холодным.

Недаром в центре ада Данте поместил на самую горячую точку, а самую холодную и ледяную. Гордыня в пределе стремится не спалить все огнем, а изолироваться в ледяном величии, уйти на Северный полюс и там попирать льды, взирая на прочию тварь с холодным безразличием. Гордыня - вот лукавое помышление о Боге как о не творящем, не любящем, представление себе Абсолюта холодного, замкнутого, ни в ком и ни в чем не нуждающемся.

Адам отвечает Богу: "Голос Твой я услышал в раю и убоялся, потому что я наг, и скрылся". "Убоялся" - вот оправдание Адама, но это не оправдание, а, наоборот, самообличение. Человек боится Бога не потому, что Бог суров, а потому что согрешивший человек труслив. Такой страх, страх, отгораживающий от Бога - не Божий страх, а сатанинский, ибо он закрывает дорогу к покаянию, да еще винит в этом Бога: Ты такой страшный, Ты не простишь. Если бы Бог действительно был таким, Библия бы кончалась наглым ответом Адама. "Иди, - сказал бы Бог, будь Он лишь хладнокровным Абсолютом, - ты царь - живи один". Он бы отвел нам участок пустоты, и там вращалось бы человечество в бесконечном самопожирании, самовозвеличивании, самоугрызении, неспособное сотворить даже спички, задыхаясь от эгоизма и не в силах отказаться от него.

Рассказ о грехопадении надо читать, держа в уме его возможные варианты. Прежде всего - Бог осерчал не из боязни конкуренции, не потому, что люди захотели стать именно богами. Если бы мы захотели стать ангелами - или лошадьми - или лилиями полевыми - это было бы не меньшей изменой Творцу. Желание быть другим - не быть собой - вот суть гордыни. Она не всегда заметна даже самому гордецу: он намеревается сохранить свое "я", увеличить его, взблестить его. Но вот странность: если мне отрежут ноги или наставят рога, я останусь собой, а если я стану богом - или фюрером - или Авраамом, Исааком и Иаковом сразу: нет, тогда моя "я" исцезнет и заменится иным, лучшим или худшим, но - иным. И Богу это будет неугодно. Хорошо сказал об этом один мудрец: "Бог не будет судить меня за то, что я не Моисей, Бог будет судить меня за то, что не Зусия". И рассказ о грехопадении, поэтому - это и рассказ об отказе быть собой, творить себя таким, каким приятно было бы нас видеть Богу. Как сказала одна литовская певица, католичка: "Какие мы родились - это подарок Бога нам; какими мы умрем - наш подарок Богу".

Такова духовная сущность грехопадения. Сатана платит за грех, удовлетворяя наше корыстолюбие, наше тщеславие, наше сластолюбие - а кончается тем, что мы вынуждены удовлетворять корыстолюбию, тщеславию, сластолюбию других. Но и тем это не приносит счастья, потому что все порочные удовольствия как сквозь пальцы утекают в небытие, обратно к сатане, и выходит только одно: пытаясь удовлетворить свою гордыню, мы совершенно безрезультатно обжираемся всякой дрянью.

РОЖАТЬ И ВЕРОВАТЬ БУДЕМ В МУКАХ

Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей" (Быт 3.16), - сказано Еве после грехопадения. То, что дальше сказано - о влечении к мужу и подчиненности ему - понятно: патриархат есть действительно наказание Божие, "любовь зла - полюбишь и козла" - действительно проклятие. Но родовые муки? в чем их смысл? И что означает "умножу скорбь в беременности", когда на самом деле довольно многие женщины - если не большинство - вынашивают детей достаточно бесскорбно?

Физические скорбь, мука и боль деторождения - лишь проявления какого-то огромного внутреннего, духовного дефекта человечества после грехопадения. Многие толкователи подчеркивали, что без грехопадения все равно были бы роды, только бесскорбные и безболезненные. Но как совместить хотя бы и безболезненные роды с легчайшим намеком Христа на то, что в раю - вечной жизни, Царстве Небесном - нет ни мужского пола, ни женского, что там не женятся и не выходят замуж?

Вечная жизнь - жизнь без времени, здесь и объяснение. В Царстве Небесном нет разворачивания событий последовательного, в скольжении по проклятой шкале "прошлое/настоящее/будущее". В нем нет времени, которое есть мерило распада, разрушения, энтропии - так что самые верные часы те, которые точнее всего измеряют распад вещества: атомные. В нем все совершается, с нашей, падшей точки зрения, в мгновение ока, растянутое на бесконечность. Абсурд? Но это лишний раз означает, что наша точка зрения не в силах понять вечность.

Мы можем лишь понять, что с грехопадением мы многое потеряли и - ничего не приобрели. Радость любви - первой, зрелой, мудрой - будет и в вечности. Восторг перед полнотой человечества, осуществляемой через нас, в нас, сверх нас - будет и в вечной жизни. Там не будет всяких аксессуаров вроде обручальных колец, ленточек, пустышек, взаимной усталости, разочарования, ссор, примирений, разводов, скандалов, старческого равнодушия к собственному потомству. Там останется лишь суть, которая постоянно улетучивается из наших пальцев здесь, на земле, и которую мы как раз и пытаемся связать свадебными церемониями и празднованиями дня рождения.

Библейские слова о скорби, связанной с деторождением, однако, грозят чем-то намного худшим, нежели наша неспособность неугасимо и возвышенно любить жену, мужа или ребенка. Они указывают на причину, из-за которой самая драгоценная, центральная часть нашей жизни - семейная, брачная - более всего и извращена. "Умножая умножу" и означает, что человечество изгоняется - или, может быть, лучше сказать "переносит себя"? - во время, где только и возможно умножение как процесс, как длительность. Вместо немыслимо короткого и вечного мгновения, когда по замыслу Божию человечество двух, Адама и Евы, должно было развернуться в бесконечность человечества многих миллиардов - люди оказываются в нудном, напряженном пространстве времени. Бог хотел, чтобы человечество родилось, как рождается сверхновая звезда - а мы предпочли появляться на свет, словно зубная паста из пересохшего, изможденного тысячью лапаний тюбика. Возникла первая и самая печальная очередь в истории человечества: очередь на появление в свет.

Болезненность беременности и родов есть венец несчастья, но не само несчастье. Так аборты есть видимая верхушка огромного ледяного айсберга нерожденных людей. Тех, кого вытравили, вырезали, извергли - меньшинство. Большинство не рожденных не родились по той простой причине, что их родители не обрели друг друга. Человечество ведь превратилось из тела в какую-то глисту, вереницу - и перебежать из одного поколения в другое нет возможности, нет райского состояния быть одновременно всюду и со всеми. И вот, те, кто Самим Богом предназначен друг другу, могут быть разделены столетиями и тысячелетиями. Да что столетие! Они могут родиться в одной стране, в один год, в одном городе, - но до дня их встречи перебежит им дорогу какая-нибудь случайная, ложная влюбленность, и все (если, конечно, они порядочные люди). Встретятся в тридцать лет, поймут, что созданы друг для друга - а уже у каждого семья и дети... И возникает самая ужасная ситуация, когда нет и не может быть верного шага и выбора, а есть только то, о чем сказано: "Умножая умножу скорбь...".

"В болезни рождать детей" - значит, болеть не только телом, но душою, сердцем о том, что ждет детей: вместо безграничного цветущего поля - узкая труба истории, по которой лезут люди, не в силах ни толком понять тех, кто впереди, ни, тем более, увидеть тех, кто позади. Разрыв поколений - вот самое страшное проклятье для человечества, столь огромное, что большинство людей даже его не замечают или замечают только в какие-то совсем уж вопиющие моменты: когда сын покидает мать или оскорбляет отца. Разрыв поколений - и вместо того, чтобы навалиться разом, человечество вечно мечтает то о прогрессе, то о прошедшем Золотом Веке. Оказывается, что если три абстрактных человека могут выкопать колодец быстро, то, если эти три человека - дед, отец и внук, на рытье понадобится много-много лет, но в конечном счете, все равно стенки осыпятся, и колодец исчезнет. Само возникновение истории как дела, которое приходится делать людям, разбитым на поколение, есть величайшее наказание за гордыню, есть прямое следствие гордыни и причина ее бесплодия, причина суетности всякого исторического делания. Спасение же приходит, прежде всего, как объединение вокруг Рождества и в Рождестве, как соединение людей в Теле Христовом, в Котором нет ни старших, ни младших, ни умерших, ни долженствующих родиться, а есть та, преданная Адамом и Евой, единая полнота человечества.

Разрыв человечества на поколения не только следствие грехопадения, не только источник трагического. Творец и эту трагедию обращет в средство спасения - или, точнее, в одно из возможных средств спасения. Если бы все люди жили на земле одновременно - прокормить нас земля смогла бы, но зависть, ненависть, смертоносная конкуренция друг с другом, и без того отравляющие человеческое существование, в этом случае просто не оставили бы места никакому творчеству. Бах, Орфей, Моцарт, разнесенные во времени и сосуществующие лишь в абстрактной "памяти человечества", находятся друг с другом в мирных отношениях. Но если бы они находились не в воображаемом, а в реальном Пантеоне, и были принуждены вместе жить - почти, может быть, невероятно было бы им творить, не косясь друг на друга.

Если бы все люди жили на земле одновременно, они бы лишились и той сладости, и той горечи, которые заключены в смене поколений и которые равно могут быть лекарствами для души. Сладость - сладость семейной любви: материнства, отцовства, сыновства, сладость семейной любви (впрочем, семью легко может превратить человек и в топливо для ненависти - почему даже семья не есть гарантированное средство введения личности в опыт любви). Горечь - горечь от постоянного возобновления семьи, от постоянного повторения ее, дающего самый, может быть, острый опыт суетности: "Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки" (Екклес 1, 4). Что было со мною, будет и с другим, и нет ничего нового под солнцем, и начинает казаться, что нет вообще личности, а есть только набор стандартных функций: родиться, пососать грудь матери, побунтовать против родителей, получить образование, поработать, пойти на пенсию...

Разумеется, такое переживание суетности не обязательно приводит к Богу, оно может привести и к отчаянию, и к цинизму, и к гедонизму. Более того: это эмоционально, но не логично, и переживание суетности и бренности мира, возникающее при взгляде на бьющую копытом молодежь, когда знаешь, что и у нее, как и у тебя, найдется кому подковать, кому вставить узду, кому погладить, кому отправить на живодерню, - это очень трогательно, но отнюдь не верно. Это мы переживаем как суетность то, что вовсе не суетно: если алмаз брошен в кучу, он не перестает быть алмазом, если жизнь человеческая воспроизводится многократно, она не перестает быть драгоценностью. Все люди проходят по одной тропе, но это не значит, что все они одинаковы - да и путь, если приглядется, тоже не один. Переживание суетности, рождающееся из созерцания всеобщей - и собственной будущей - суетности - может быть очень острым, но не может быть определяющим, последним переживанием человека. Очень быстро человек вычерпывает до дна урок смертности, свидетелем которой сделал его Господь, поставив в череду отмирающих поколений. Вычерпав же, он либо свыкается с этим опытом, живет с ним как живут с бесполезными банальностями, либо приглядывается и начинает различать в смерти не только угрозу, не только общую судьбу, но и вызов, на который каждый отвечает сам и по-своему, и который может быть источником духовно положительного, творческого прорыва через созерцание смерти - к вечной жизни.

Подлинный опыт суетности есть опыт глубоко мистический, не зависящий от возраста, он есть не разочарование в жизни, а обостренное переживание ценности жизни и того, насколько ценность жизни не соответствует тому, как мы ею распоряжаемся. На высшей ступени духовной жизни знание того, что все идут по одному пути, не подозревая о том или даже восставая против самой мысли о том, что путь - один на всех, рождает не разочарование в пути, а сострадание путникам. Более того: когда человек идет к Богу, зрелище и знание того, что перед ним и за ним есть и будет много людей, чья жизнь так же устремлена ввысь, служат ему в помощь и укрепление, а вовсе не в разочарование. Но чтобы пойти к Богу, многим нужно именно оглянуться на других, словно на зеркало, и увидеть пустоту и ничтожность своего пути именно в отражении. Это не так болезненно для самолюбия, когда мы понимаем, что заблудились не в одиночку, а с другими. Так люди друг для друга становятся наглядным пособием и указателями, а переживание жизненного пути как чего-то единственного в своем роде, уникального для твоего "я" сменяется переживанием его как единого для всех - а затем переходит в переживание двух путей жизни и двух путей спасения.

Верующие постоянно сравнивают веру с родами. Началось это, между прочим, только с Христа. От него почтенный член синедриона Никодим первым, видимо, услыхал: "Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия" (Ио. 3, 3). Никодим был, скорее всего, и последним, кто не уловил смысла сравнения и сказал: "Как может человек родиться, будучи стар?" Уже апостол Павел часто говорил о вере как о рождении, с родами стали сравнивать крещение, обучение христиан основам веры Павел сравнивал с кормлением грудью, а Евангелие, соответственно, с молоком.

Между тем, Никодим был не так уж глуп и туп, сравнение-то вовсе не самоочевидно. Многие люди действительно переживают обретение веры как второе рождение — глядят на мир новыми глазами, двигаются по-новому, свободнее — как родившийся ребенок свободнее, чем ребенок во чреве матери. Не случайно с родами сравнивали спокон веку и свадьбу — тут умирает и невеста, и жених, а на свет появляется "единая плоть". Но с родами свадьбу сближает еще и полная неизвестность, риск. Да точно ли появилась "единая плоть"? Может через полгода разбегутся, может, всю жизнь проживут как кошка с собакой, может, просто греются друг об друга безо всякой любви. Обретение веры похоже на роды (и на свадьбу) той же неопределенностью и необходимостью усилия не только в момент события, но и позже, до самого конца — точнее, до самой цели.

ВЕРА ПРОТИВ СТЫДА

Библия говорит, что стыд появился после грехопадения Адама, а не сразу после грехопадения Евы. Это напоминает, что грехопадение совершил весь человек, "единая плоть". Но это и напоминает, что стыд — вовсе не такая замечательная вещь, как полагают некоторые родители, пытающиеся делать стыд средством воспитания. Стыд плох уже тем, что он коллективен — пока Ева была одна грешная, а Адам ещё свят, стыда не было; они устыдились друг друга, а потом уже Бога. Стыд может быть поэтому вполне антирелигиозным явлением, антинравственным явлением, он может быть заменой покаянию. Стыд есть признак греха, а не добродетели. Стыд — всего лишь синяк, а не примочка к синяку. Он показывает, что в мире что-то треснуло, точнее, что нечто треснуло в восприятии мира человеком.

Библия говорит, что стыд заставил людей сшить "одежды кожаные". Толкуют эти слова по-разному: то ли, что люди стали убивать животных и из их шкур делать одежды, то ли, что кожа человеческая приобрела какое-то новое качество. Замечательно, что одежда призвана спасти от стыда, но вовсе не спасает; более того, для многих людей именно их одежда — главный источник стыда: грязная одежда, или рваная, или просто беднее или старомоднее, чем у соседа. Так что "одежды кожаные" — фальшивый способ избавиться от стыда; они лишь начинают бесконечную гонку со стыдом. Грех испортил не кожу, а душу. Человек поглядел на мир хищными глазами — и сразу стал подслеповат. Падший человек не умеет видеть единство мира (включая себя), он разделяет мир на внешнее и внутреннее, и во всяком явлении видим видимую сторону и невидимую, и прежде всего в себе самом, и мучается от того, что внутренняя жизнь не соответствует внешней.

Начинается страшная путаница: что внешнее, что внутреннее? Зачем скрывать тело, когда надо бы скрыть разврат в душе? Но так и появляется магическое отношение к миру, суеверие, вера в то, что, прикрыв внешнюю наготу, можно спрятать от Бога и людей внутреннее своё безобразие, что человек с золотыми серьгами красивее, чем без оных. Так же зарождается и фарисейство, и ханжество, способные извратить даже порыв к Богу, заменить его жаждой "воскрилий". Вроде бы и пришла вера, а глядь — лет через пять от нее осталась только жажда рясы и ризы; тогда это всё та же старая песня грехопадения, попытка скрыть свой грех под одеждой побелее, без внутреннего изменения. Страшный Суд и есть прозрение, приведение мира и человека к состоянию, где внешнее и внутреннее совпадают, где все обманки падают, словно декорации в театре от землетрясения, и преодолевается само разделение внешнего и внутреннего.