ЧАЮ...
Символ веры, сказал я в начале - не молитва, а описание, констатация факта, речь,
обращенная не к Богу, а к человечеству. Но последняя его фраза - молитва. Она
начинается словом "Чаю". Сказав "я надеюсь" Вы, конечно, продолжаете
описание - только теперь описываете не Бога, а себя. Но Вы описываете не свой
нос, а свою надежду - а говорить о своей надежде значит, по меньшей мере, намекать
на то, что вам можно и нужно помочь. "Чаю хотя, надеюсь, мне дадут",
- это не столько вежливая, сколько настойчивая просьба. И, конечно, не людям Вы
говорите "надеюсь на воскресение мертвых", а Богу - ведь не люди воскрешают,
а Бог.
Если хочется выпить чаю, мы произносим "надеюсь" тем настойчивее, чем
меньше уверены в том, что нам нальют. Так и в случае с вечной жизнью: вы тем увереннее
заявляете о своих чаяниях, чем меньше уверены в своем праве на вечную жизнь. Только
что, произнося Символ Веры, Вы говорили о том, во что верите, словно описывали
роскошный ресторан или, что то же, "брачный пир" будущего Царства. Чем
больше Вы верите во все это изобилие и великолепие: во Вседержителя, Света, в
Грядущего со славою, в Глаголавшего пророки, - тем меньше Вы представляете себя
в таком окружении. Даже если Вы не слишком умеете каяться, Вы почувствуете, что
в Троице Вы так же неуместны, как ночной горшок на кухне. Чем крепче Ваша вера,
тем отчаяннее - то есть, молитвеннее - ваше "чаю". (А если Вы подумаете,
то поймете, что "верую" - это тоже молитва, а не констатация факта).
Последняя часть Символа Веры - молитва уже потому, что ничего нового Вы в ней
не формулируете: говоря о Суде над живыми и мертвыми, Вы уже подразумевали воскресение
как условие Суда и вечную жизнь как его желаемый итог.
“Чаю” — всего лишь возвышенная форма слова “жду”. Человек стоит на остановке и
чает автобуса. Можно ведь и напрасно ждать — вдруг сегодня, к примеру, марафонский
забег и поэтому движение транспорта перекрыто, а объявление не удосужились повесить.
С точки зрения атеиста, впрочем, автобуса никогда вообще не было. Пешком быстрее
дойти (хотя куда?). Впрочем, не всякий верующий в Бога чего-то “чает”. Христианин
похож на человека, который увидел мелькнувший вдали автобус и знает, что тот едет
к нему, только завернул за угол, подбирает, видимо, народ. Пусть подбирает: когда
видел хотя бы мельком (а вера в Христа — это видение мельком, краешком глаза),
уже веселее чаять.
Символ Веры невелик. Но сколько же тысячелетий понадобилось человечеству,
чтобы пройти эти несколько строк! Сколько понадобилось пройти Богу, чтобы
открыться людям, предоставить им возможность уверовать в Своего Сына и
Духа Святого! Сколько придется пройти и пережить каждому христианину, чтобы
пройти от открытия Единого Бога до открытия себя Богу, до удовлетворенной
жажды Одного Бога - и более никого и ничего. Бога мы жаждем, и вечная жизнь
есть бесконечное, ненасытное получение Бога. Встреча с Ним, соединение
с Ним Одним, когда ни один другой человек (не говоря уже об идолах и божках
мира сего) не будет уже нужен нам - откроют нам подлинный смысл собственного
существования: принимать любовь Божию и изливать любовь на то, что абсолютно
нам не нужно, абсолютно вне Бога, абсолютно вне корысти: на всех людей
и на все творение.
Интересно, если как Иисус - все сводить к деньгам, то насколько лучше
должно быть в Царстве Божием, чтобы человеку захотелось креститься просто
по деловым соображениям? Как бы выразить в цифре то, что не дает душе успокоиться?
Выйдет довольно много, потому что просто из-за "вечной жизни"
никто бы не стал беспокоиться. "Вечность" лучше "не вечности"
самое больше в 0,1 раза. Вот "воскресение" дело другое: жизнь
ценнее смерти явно более чем в десять раз. Но во сколько?
*
Поиск смысла может привести к Богу, но поиск смысла жизни не есть поиск Бога. Колумб искал Индию, а попал в Америку. Смысл жизни есть цель, говоря по-славянски, "конец". Но жизнь, у которой есть конец, уже не настоящая, во всяком случае - жизнь, недостойная человека. Воспринимать дух как подспорье в достижении цели, - все равно, что шить простыни из парусов. Религия не есть подспорье в жизни конечной, религия есть открытие жизни бесконечной, вечной - и в этом смысле, бесцельной. Трагизм жизни, ограниченной смертью, не в том, что смерть не даёт окончить дела, а в том, что дела - тупиковые. Даже любовь к человеку в мире, где царит смерть, - тупик. Особенно любви плохо в тупике. Всё, что пишется, придумывается, изготавливается, говорится, - всё конечно по сути, а не просто "времени не хватает". Почему же человек так неохотно принимает мир бесконечного? Да потому, что в конечном мире человек оказался не случайно (и уж не по воле Божией), а потому что конечный мир всем плох, а одним хорош - тут человек чувствует себя богом. Сами ставим цели, сами их пересматриваем, сами достигаем. Мелко плаваем, зато не нуждаемся в капитане.
Человек по-разному воспринимает пространство и смерть. Невозможно понять бесконечность
пространства. Оно всё время кажется конечным: одинаково трудно представить себе
бесконечность космоса и бесконечность деления частиц, из которых мы состоим, всё
хочется нарисовать окончательную схемку атома и полный атлас вселенной. Так происходит,
видимо, потому что пространство человек сознаёт через своё тело.
Невозможно человеку понять конечность времени. Нельзя представить конец космоса,
нельзя представить и конец жизни - своей или всего мира, неважно. Поэтому большинство
людей не веруют в бессмертие. Веровать можно лишь в то, чего не знаешь твёрдо.
Веровать в бессмертие - все равно, что веровать в землю под ногами. Куда она денется!
Поэтому так легко грешить: смерть - абстракция до той самой секунды, когда она
совершается над тобой. Умозаключение: все люди смертны, следовательно, Петр смертен
- эстрадная шутка. Себя-то никто смертным не считает, сколько ни умирает людей
вокруг.
Человек может верить в смерть, но это именно вера, и вера слабенькая, мало
влияющая на поведение, вера, почти растворённая в постоянном, ленивом, но всепоглощающем
сомнении. Да кто его знает: смерть, шмерць... Увы, вполне возможно, что у многих
христиан вера в воскресение есть в основном неверие в смерть. Да хотя бы и у всех:
но если хотя бы немного человек понял, что смертен, вера в бессмертие становится
для него вызовом.
Самый простой ответ на вызов бессмертия - это приручить смерть. Человек выпускает
из себя заклинания как мыльные пузыри: бессмертие в потомстве - бессмертие в ином
теле - бессмертие в делах. Но мыльные пузыри и есть мыльные пузыри, даже если
они оформлены в виде "вечных" церковных поминовений, ежегодных панихид,
вызолоченных крестов, высоченных мавзолеев. Подлинно верующие в бессмертие чаще
всего живут и умирают так, что останков и не сыскать.
Надгробные памятники, ритуальные молитвы приручают не бессмертие, а именно
смерть. Но ужасна не смерть, а бессмертие. Этот ужас пронизывает и Ветхий Завет,
а античную мифологию. Никто не сомневался в бессмертии души, но это бессмертие
казалось кошмаром. Что проку быть бессмертным душою, если тела нет? Вечная серость,
жажда крови, вечное опускание вниз, вечное мучение.
Не вообще бессмертие, а жизнь вечная, - вот что проблема. Бессмертное страдание
представить легко. Многие люди утверждают, что смерть не страшна, они её не боятся,
боятся только агонии перед смертью. Но предсмертной агонии бояться – из роддома
не выходить.
Бояться страдания подло, потому что своё страдание всегда меньше чужого, и
вопрос не в том, как освободиться от страданий, а в том, как освободить от страданий
– и освободить всё человечество. Меньше - недостойно человека. В этом неправда
любого религиозного, этического или философского индивидуализма.
Проблема не в том, почему я страдаю, а в том, почему я заставляю других страдать.
Я умираю – прекрасно, я это заметил, но почему из-за меня умирают другие? Кто
не чувствует, что его жизнь есть убивание других, пожирание других, тот не живёт,
а причмокивает.
«Хорошее» бессмертие тела человек обеспечивает материальными средствами, от
мумификации до фотографии, «хорошее» бессмертие душе обеспечивает человек психологическими
средствами: молитвой, аскезой, набожностью. Беда в том, что человек вечно недооценивает
тело – или, что то же, переоценивает свою душу. Ему кажется, что тело сопротивляется
вечной жизни более, чем душа, что тело – это гиря, которая тянет вниз, что это
грязные носки, в которых не войдешь в бесконечность.
А ведь это душа – грязные носки. И душа, которая надеется без тела воспарить
к небесам – очень неумытая душа, так и не понявшая чего-то очень важного о мире,
об истине, о человеке. Тело гордым не бывает, тело наглым не бывает. Тело умнее
души во всём, что касается духовного, и почти во всём – что касается телесного.
Тело не предаст Христа, тело не сблудит, тело не матерится. Это все душа, душенька,
делает. И когда человек бьёт себя по лбу – лоб не виноват.
Тело настолько смиренно, что позволяет себя бить, изводит постом, безбрачием, сидением на конференциях и стоянием в очередях.
Душа, небось, ради тела на такие жертвы не пойдёт. Тело знает, что вечная жизнь есть. Душа даже поверить в это
неспособна, лишь благодатью это даётся. Тело не гордится душой, душа гордится телом. И только бессмертие тела
способно поставить душу на место – на место бесконечное.
*
Кир Булычев (Новая газета, 19.6.2000): "Для меня христианство -- одна из гипотез того, что может быть с человеком
после смерти ... я -- агностик. Я преодолевая страх смерти тем, что понимаю: все, что случится после нее, для
меня непознаваемо". О - и я, оказывается, агностик! Буду я в раю или в аду, и как там будет -- не знаю и не
очень интересуюсь. Мне интересно христианство как точное знание о том, что может быть с человеком до смерти.
ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ И ПОКАЯНИЕ
Человек склонен представлять себе жизнь как движение в замкнутом объеме, и
символом этого выбирает песочные часы. Тогда вечную жизнь мы представляем себе
как переворачивание Создателем песочных часов, так что все начинает двигаться
заново. Покаяние есть обещание, что следующий раз песок будет течь иначе.
В хобот к слону залетела муха. Через четверть часа она вылетела
- из-под слоновьего хвоста. Слон зажмурился и прошептал: "Кайф!" Через
несколько минут в хобот залетела другая муха. И она вылетела из-под хвоста. Слон
зажмурился: "Кайф...". Когда в хобот попала третья муха, слон быстро
приставил его под хвост, прижал и прошептал: "Вечный кайф!"
К счастью, Бог не песочные часы переворачивает, а мир переворачивает и человека
ставит на истинное его место. Жизнь перестает "течь". Вечная жизнь не
есть вечное опустошение, а есть вечное наполнение.
Человек умирает, образуется пустота. Она обязательно образуется, хотя не всегда
есть люди, способные почувствовать эту пустоту. Кто чувствует утрату, тот заполняет
эту пустоту собственной жизнью. Это происходит не вдруг, и суеверные представления
о трех, девяти, сорока днях, когда покойник ещё "где-то рядом", "не
успокоился", - это отражение вовсе не того, что происходит с умершим, а того,
что происходит с живыми. Что-то обрушивается, что-то строится, что-то наращивается,
а что-то отсыхает. Даётся это нелегко, но в конце концов "полнота жизни"
восстанавливается. Или кажется, что она восстановилась - потому что не может быть
полной жизнь, которой не нужна вечность. А жизни человеческой самое разрушительное,
что может быть - не смерть, а воскресение. Куда поместится воскресший? В нашей
жизни ему места нет, все уже занято. Поздно.
Вечная жизнь есть такая жизнь уже здесь и сейчас, что пустота, образующаяся
после смерти, заполняется не суетой, не пылью, а светом. Здесь - образуется пустота,
но там - пустота, ожидавшая человека, заполняется.
*
Человек не столько страдает, сколько хочет страдать. Фазиль Искандер, выросший в культуре абхазов, намного более близкой библейской, чем современная, не стеснялся писать о натужности и лицемерности погребальных причитаний и воплей. Человек не рождён оплакивать умерших, он быстро утешается.
Конечно, в момент горя оно кажется бесконечным, но горе - всегда момент, чем и отличается от любви, для которой человек создан. Горе - враг человека, и человеку приходится "справляться с горем", и ему нужно в этом помогать, нужно его утешать, потому что всегда есть риск, что человек "не выдержит горя". "Не выдержать горя" означает продлить горю его недолгую жизнь. Тот изменяет скорби, кто скорбит вечно - ведь скорбь противоположна любви, которая если не вечная, то и не любовь. Сдаётся горю, перестаёт быть человеком тот, кто вырабает некий муляж безутешности. Такая растянутая во времени истерика, своего рода ханжество траура есть такое же механическое и античеловеческое занятие, как ханжество религии. Это имитация траура, недостойная человека. Не плакать, а жить обязан живой. В этом правда стоицизма: хочешь быть безутешным, но это желание надо преодолеть. Это и нетрудно, ибо ты сам умрёшь, и твоя смерть уравняет тебя с умершим.
Правда же Христова начинается именно тогда, когда заканчивается правда стоицизма. Не нужно вечного траура, потому что нужна вечная жизнь. Нужно утешиться, чтобы все силы и сердце обратить не в плач, а в жажду воскресения, и воскресения всеобщего. Безутешно плакать, чтобы слёзы размыли все преграды на пути веры, и переставать плакать, и продолжать жить, чтобы вера размыла все препятствия на пути воскресения.
"Лучше бесконечный ужас, чем ужасный конец".
Видимо, это причина существования вечных мук.
*
"Hастоящая" и "бyдyщая" жизнь обычно пpотивопоставляются как сyществyющее и не сyществyющее, как гоpькое ощyщение во pтy и сладкая пpиманка на гоpизонте, как пpедбанник и баня. Такое пpотивопоставление лyчше жизни в пpедбаннике как в единственной pеальности. Hо если человек дyховно pастет, он постепенно начинает понимать, что "бyдyщая жизнь" сyществyет. Спеpва она ощyщается как некая подкладка видимой, настоящей жизни. Потом постепенно оказывается, что "настоящая жизнь" как pаз не есть очень yж настоящая - что, пожалyй, бyдyщая жизнь более yстойчива, настоятельна, состоятельна нежели настоящая. Так хpистианин обнаpyживает, что Благая Весть более блага (и более нова - то есть, более весть) нежели он спеpва pешил. А ведь он и тогда pадовался - как же хоpошо тепеpь, когда обнаpyжилось, что "Хpистос посpеди нас", что "Цаpство Божие пpиблизилось", что Hебесный-то Иеpyсалим более иеpyсалимлен, нежели Иеpyсалим земной. Это вдвойне хоpошо, потомy что с самого начала человека все-таки сопpовождает ощyщение (хотя yсеpдие быть благочестивым может это ощyщение заглyшить), что все-таки наше пpебывание на земле слишком хоpошо, слишком поддеpживаемо Богом, слишком пpоникнyто Хpистом, чтобы быть лишь "подготовкой" пеpед чем-то капитальным. Это веpное ощyщение: pай не за семью гоpами. Конечно, бyдyщая жизнь качественно отлична от настоящей, но только вот "качество" в данном слyчае - не совокyпность каких-то физических паpаметpов (напpимеp, настоящая жизнь - это выцветшие обои, а вечная - обои яpкие). Качество это - любовь. Кто любит, тот yже живет вечно, и не метафоpически, а бyквально. Сказать, что это - мало, может лишь человек, котоpый забыл, какова любовь на вкyс. Об этом полезно помнить и говоpить себе (и дpyгим) даже, если мало пpичастен вечной жизни - потомy что жизнь в состоянии подготовки, отношение к настоящемy как к пpедбанникy, пpимеpно pавновесно способно помочь, дyшевно подбодpить, подтянyть и - помешать, склонить к yнынию (э, всего-то лишь...). Когда же мы поймем, насколько мы живем в бyдyщем, когда живем с Богом, тогда yйдет шизофpеническая pаздвоенность междy состоянием "до сyда" и "после сyда", тогда настоящим нашим станет настоящее Хpиста. Так что, благоpодные доны, когда на pазных планетах pазные эпохи, когда на одной и той же планете люди словно в pазных эпохах живyт - это пфффф. Цаpство Божие внyтpи вас - это бyдет посильнее бyтылки этого... не Мебиyса, ни Hейзильбеpа, - ах, нy в общем такой бyтылки, из котоpой пить нельзя, так как y нее гоpлышко в донышко yходит и поит исключительно жителей четвеpтого измеpения.
*
У христиан тоже зря не сажают
Йоханан бен Закай учил: «Если у
тебя в руке росток, а ты услышишь о приходе Мессии, сперва посади росток, а
потом иди за Мессией». В первом приближении это острота, которая призвана осадить лишний энтузиазм: мол, много их было, выдававших себя за Мессию. Однако, вспоминается случай XVI века, когда один семинарист с репутацией святого, когда его одноклассники увидели играющим в мяч и стали дразнить: "А вдруг сейчас Христос придёт?", ответил, что всегда занимается лишь тем, чем можно заниматься и в присутствии Христа. Возможно, образ глубже, и ребе не случайно сказал именно про росток. Теоретически приход Мессии - начало времени, когда людям уже не надо будет ни сеять, ни жать, ни жениться, ни выходить замуж для совместного ведения хозяина. Зачем тогда сеять? Однако, Мессия может оказаться - и должен оказаться! - таков, что и семя будут сажать по-прежнему, и семя мужское не останется без дела. Жениться, может, и перестанут, но любовь останется, а высаживание семени не всегда ради выживания. Оно и не должно быть ради выживания, это уж только падшим людям приходится сажать ради того, чтобы жить. Но даже и падший человек, если он не совсем оскотинился, сажает цветы, от которых проку нет, а это ведь - всё равно, что игра. Игра - тренировка, упражнение в чём-то, что ещё впереди. Посадить цветок - преддверие рая. Человек тем ближе к норме, чем более он играет в детстве, и норма - вечная жизнь - есть вечная игра, есть вечный рост, и Мессия придёт не вытаптывать посеянное, а благословить, что посеянное росло не для серпа, а для красоты. Примечательно, что другой мудрец Талмуда сказал, что о рае напоминают "шабат,
шемеш и ташмиш": суббота, солнце и эякуляция (русское "семяизвержение" какое-то не столько неприличное, сколько громоздкое и маловразумительное слово). Позжнейшие комментаторы, правда, истолковали "ташмиш" как отправление малой нужды - ханжество, достойное христианских ханжей.
*
Где Сенека говорит, что не верит в "вечность души" ("aeternitate animarum"), русский переводчик ставит "бессмертие души".
*
Человек, узнавший, что ему осталось жить недолго (например, он болен раком), пересматривает всю свою жизнь. Бог через Иисуса сообщает, что мне жить долго - очень долго - вечно. Это трудно понять. Большинство христиан начинают с того, что переоценивают свою жизнь и, что ещё печальнее, жизнь окружающих так, словно осталось существовать недолго. Они требуют "подтянуться", жить "совершенно". Достоевский описывал такое шоковое состояние у себя, когда он узнал, что помилован и не будет казнён. Если это состояние аффекта затягивается, оно называется фанатизмом. Настоящий же христианский подвиг в другом: постепенно принимать вечность как часть своего существования здесь и сейчас, примиряясь со многим и со многими, потому что вечность делает бессмысленными многие споры, всякую агрессивность, торопливые попытки сделать окружающий мир и окружающих людей совершенными - сделать поскорее, "пока не поздно".
После Христа "поздно" не бывает. |
