|
*
"Можно и без войска одержать победу", - писал Златоуст в толковании на
43 псалом. Златоуст, правда, имел в виду
победу "партизан", но всё-таки именно военную победу. Между тем,
именно в данном случае глубина Слова Божия ещё ждёт, когда человек в неё погрузится. "Восстань на помощь нам", - к кому обращено? К Богу как
Богу или к Богу как вербовщику солдат? "Помощь" - это
обязательно помощь в убийстве, помощь в победе на войне, или, может, всё-таки пошире - помощь жить, помощь любить? Может, оставить
Богу возможность поступить по Своему усмотрению, а не по человеческому? "Вся эта молитва есть ободрение воинам" (Златоуст) или эта молитва есть ободрение людям, которые могут быть воинами, а могут быть просто людьми? В конце концов, почему существует сегодняшний Израиль? Потому что евреи храбрые и могучие солдаты? Или потому что ООН проголосовала за создание этой страны и ООН поддерживает это существование? ООН, а не меч. Неужели свалка международных номенклатурщиков - оружие Божие? Но кто возьмётся ограничивать Бога?
*
Изречение якобы Пифагора (к сожалению, из тех сборников афоризмов, которые не указывают точно источника, а у Диогена точно нет): "Будь другом истины до мученичества, но не будь её защитником до нетерпимости". Наверное, короче было бы сказать: "Ради истины можно стать мучеником и нельзя стать мучителем". Только при этом исчезнет главная проблема: совместима ли дружба с насилием? Друг - тот, ради кого я могу кого-то убить? Тот, кто может позвать на помощь, если на него напали, с уверенностью, что я прибегу и врежу нападающим? Или друг - тот, кто уверен, что я прибегу и заслоню его, но не буду никого бить? Наверное, это два полюса представлений о дружбе, которые обозначил и Бердяев "Честь не в том, чтобы не давать себя ударить, а в том, чтобы не ударить никого". Это полюса не в пространстве, а во времени: человек растёт от подросткового представления о дружбе как взаимодраке до христианского представления о дружбе. Не случайно пацифисты квакеры называют себя "Общество друзей". Имеется в виду, конечно, "друзей Христа", но от этого лишь обостряется смысл дружбы как мира, а не дружной драчливости.
*
Средневековые схоласты разрабатывали теорию справедливой войны, представляя войну как явление рациональное. Мыслители же ХХ века заговорили о войне как о прорыве иррационального в мир.
Ближайшим поводом для открытия иррациональности войны стала неожиданная – с точки зрения благополучного викторианского XIX века – Первая мировая война. Она радикально отличалась от войн предыдущих эпох, напоминавших шахматные партии, и походила скорее на землетрясение.
Тем не менее, «иррациональность» есть понятие слишком широкое. Война, как и всякое человекоубийство, есть извращение сексуального влечения человека. Отчасти об этом успел сказать Фрейд, назвав стремление Гитлера к войне некрофилией. Определение не вполне точное. Война не нацелена на труп, она нацелена на живого человека. С трупом не воюют.
Война есть изнасилование. Это яркое проявляется в милитаристском дискурсе, в любом «оправдании» войны. Разговоры о защите слабых, о превентивном ударе, о расширении жизненного пространства находят себе очень точное соответствие в эротических фантазиях. Подросток, растущий в репрессивном обществе, пытается представить себе, почему лицо противоположного пола может допустить его к себе. С любовью он не знаком, зато хорошо знаком с репрессивными мерами – угрозами, шантажом, наказаниями. Так порождаются садо-мазохистские фантазии, когда одна или обе стороны вынуждены вступать в интимные отношения. Девушку шантажируют. Девушка отдаётся, чтобы покрасоваться перед подругами. Девушка зарабатывает. Девушка восхищается победителем. Всё, что угодно, только не любовь.
Все причины войн (человек не может не подыскивать причин для нападения, потребность в смысле, в причинности собственного поведения составляет саму суть человеческого) похожи на эти садистские фантазии и сводятся к тому, что «не виноватая я, он сам позвал». Кто-то позвал «защитить».
Милитарист удачливый быстро забывает, что насилует. Он с восторгом рассказывает, как обходительно обращается с покорёнными землями, как ему рады, как налаживаются контакты. Поэтому одно из средств миротворчества – последнее для покорённых, к сожалению – это слёзы. Большинство насильников боятся слёз, истерик, у них пропадает потенция.
Миротворчество должно сегодня уже отказаться от идеи «права войны», которая в XIII-XIX веках колоссально ослабила милитаризм. Пора идти дальше. Нет права на войну как нет права на изнасилование. Нет чести оружия, как нет чести насильника. Есть обязанность не воевать. «Военное преступление» есть не только преступление, нарушающее правила войны. Сама война есть одно огромное преступление. Что будет, если люди примут такой взгляд? Это не настоящий вопрос, настоящий вопрос: «Что будет, если не все примут такой взгляд?» Этот вопрос и предстоит решать, но отказываться от его решения означает терять энергию миротворчества.
*
На поверхности русской православной традиции – милитаризм. Ничего православного в этом нет. Соединение милитаризма с религией уничтожает своеобразие религии. В армии все веры хаки. Католичество и милитаризм неотличимы от индуизма с милитаризмом.
Оправдание зла всюду одно: как, мол, не оборонить слабого! А если на твоего ребёнка хулиган с ножом!...
Грань между милитаризмом и реальностью там, где человек озадачивает вопросом не другого, а себя: «А если я на ребёнка с ножом?...»
Кто думает, что неспособен броситься на ребёночка с ножом, тот и есть самая страшная угроза.
О том, что убить ребёночка, даже родного, даже единственного родного, может каждый, повествует Священное Писание в рассказе об Аврааме. Конечно, большинство людей считают себя святее Авраама и решительно не допускают мысли, что могут зарезать Исаака. Христианский же реализм только для краткости говорит: «Боже, милостив буди ми, грешному». Полностью это означает: «Боже, милостив буди ми, способному убить ребёночка». Нож, конечно, - это поэзия. Обычно убивают деньгами или, точнее, их отсутствием.
Помнить про Исаака и ножичек полезно, чтобы известные нам наши конкретные грехи не заслонили печального факта: большинство наших грехов похожи на наши уши, их видят только окружающие. Конечно, это не означает, что нужно помнить только про Исаака и ножичек и не каяться в конкретных грехах.
*
Американский юрист Роджер Фишер (р. 28.5.1922) учился в Гарварде, всю жизнь преподавал в Гарварде, а прославился (вместе с Уильямом Юри) книгой "Путь к согласию": о том, как вести переговоры к выгоде обоих сторон. На английском это звучит немножко смешно и похоже на итальянское "чин-чин": "вин-вин" (win-win negotiations).
Смысл советов Фишера и Юри сводится к попытке учить юмору. Насколько насмешка есть агрессия, настолько юмор есть путь к миру. Юмор, конечно, шире миротворчества. Переговоры могут быть неудачными, но юмор не пропадает, - весёлый человек всё равно счастливее своего насупленного победителя.
Фишер в одной из своих статей о миротворчестве предложил (в шутку, конечно) побудить сильных мира сего ответственнее принимать политические решения. Чтобы начать атомную войну, не нужно даже произносить слов "начать войну!" Нужно назвать код, цифру, словно в гардеробе пальто получаешь.
"Необходимо поместить требуемые коды в маленькую капсулу и зашить её добровольцу около сердца. Доброволец, сопровождая президента, будет всегда носить с собой большой нож. Если когда-нибудь президенту захочется нанести ядерный удар, то сначала ему непременно придется убить одного человека своими собственными руками. "Джордж, — скажет президент, — мне очень жаль, но десять миллионов должны умереть, а первым будешь ты". Затем президент посмотрит на него и ощутит, что такое смерть — что такое безвинная смерть".
Фишер тут точно следует собственному совету: надо не уменьшать, а увеличивать количество возможных вариантов. Сатана предлагает выбор из двух мохнатых лап - мы должны быть сороконожки. Впрочем, сатана обычно предлагает одно копыто, и то не раздвоено.
Материальный мир конечен, подчёркивает Фишер. Если человек хочет купить дом, а денег у человека всего лишь на бутылку, то не стоит ожидать от переговоров с продавцом дома результатов. Человек, однако, бесконечен и духовен. Поэтому он может не реагировать - не обижаться, не сердиться, не поддаваться на оскорбления. Камень отлетает, если его пнуть ногой, а человек может и не отлететь, и должен не отлетать. Камень не растёт, а лишь уменьшается под воздействием ветра и температуры. Человек растёт даже тогда, когда стареет - если, конечно, не становится злее, чем в юности. Но дряхление само по себе не делает человека злее, скорее наоборот. Человек может дорасти до того, что научится профессии, заработает денег, бросит пить - и купит дом. Может, для этого придётся переехать в другую сторону, так ведь это не грех. Человек может дорасти даже до того, что потеряет потребность в доме и будет жить на паперти. Но такое, конечно, можно желать лишь себе, а не другому, не другу и не врагу.
*
Папа Войтыла 17.12.2002 объяснил, что мир возможен при четырех условиях («четыре
столпа мира»): (1) истина – чтобы каждый сознавал не только свои права, но и обязанности;
(2) любовь – чтобы чувствовать нужды других и делиться с ними духовным и материальным;
(3) справедливость – чтобы уважать права других; (4) свобода – чтобы мир созидался
ответственно и разумно. Папа напоминает Сахарова после ссылки: на вид - маразматик,
по содержанию - железная логика. Тем не менее, настораживает меня, что все эти
условия сформулированы очень объективистски, тогда как проблема не в том, чтобы
придерживаться высоких идеалов, и даже не в том, чтобы следовать идеалам согласно
указаниям начальства. Мир кончается там, где кончается общение, и мир начинается
там, где восстанавливается общение - общение, а не благотворительность, добродетель,
дисциплина и пр.
*
*
«Добро и зло», «доброта и ненависть», - слова симметричны, а явления нет. Доброта есть «явление», зло и ненависть это «исчезновение».
Если сто разных людей скажут человеку доброе слово, если один человек сто раз проявит свою доброту к нему, человеку этому будет всё лучше и лучше. Возможно, ему не будет лучше в сто раз, а всего лишь в двадцать, - ведь доброта есть теплота, которая не просто согревает ближнего, но которая должна начать передаваться от ближнего в окружающий мир. Если человек только потребляет доброту, его способность наслаждаться добротой снижается.
Если сто врагов скажут человеку злое слово, если один враг сто раз обругает человека, ему не будет хуже в сто раз. Даже наоборот: появится комический, клоунский эффект. Если человек один раз показывает язык, это вызывает оторопь, если сто раз – или сто людей разом показывают язык – это вызывает смех. Ведь ничего, в сущности, и не показано, во всяком случае, опасного.
Отсутствие у зла кумулятивного эффекта объясняет, почему бессмысленно – чисто технически, прагматически бессмысленно – пытаться сопротивляться злу через зло. Злодей после первого шока очень быстро привыкнет к оскорблениям и нападкам, они станут развлекать его.
Тем не менее, необходима некоторая смелость, готовность к неожиданностям, коли уж человек решится противостоять злу добром, добротой. Дело в том, что человеку свойственно ошибаться, а у грешного человека способность нарастает. Нужно быть готовым к тому, что при сопротивлении злу добром окажется, что зло-то вовсе и не зло. Добро, которое оказывается другому, может показать, что другой – вполне добрый, нормальный человек, а вот те, кто считал его злодеем, были не то чтобы злы, но, во всяком случае, не совсем точно видели положение дел.
Если бить злую собаку палкой, она непременно убежит. Если попытаться приласкать злую собаку, может оказаться, что она не только не зла, но что она вообще не собака, а кошка или даже кот, и лишь, к примеру, опьянение побудило увидеть собаку в мяукающем и кротком, хотя и относящемся ко львам, животном.
|
