Яков Кротов

ПОБЕЖДЁННЫЕ ДОБРОТОЙ

ВОЙНА

Предисловие. - Страны-армии. - Война - мачеха истории. - Иисус и мир. - 975 год: перемирие Божие. - 1030-е годы: от перемирия к миру. - 1382: Древо сражений. - Эразм: мир как исцеление. - Россия XV-XVI вв.: война как второе крещение. - 1560 год: "Домострой" как учебник военного дела. - Вторая половина XVII века: справедливая война в России. - Викторианский пацифизм - Миротворчество и Вторая мировая война. - Атомная бомба. - Христианство и пацифизм. - Мартин Лютер Кинг - Начало XXI века: миротворцы с умным оружием. - Библиография.

Cм. отдельно о России как стране-армии.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Самый большой успех миротворчества в том, что сегодня никто не скажет, как Токвиль в 1838 году: "Я не хочу дурно отзываться о войне: война почти всегда расширяет умственный горизонт народа, возвышает его чувства" (469).

Истинная суть человека видна из того, что старшие радуются первый улыбке ребёнка, радуются, когда ребёнок впервые сосредотачивает взгляд на чём-либо, откликается словом или жестом на обращение к нему. Противоположное поведение вызывает тревогу. Никто не празднует первый выстрел, который сделал ребёнок. К сожалению, взрослый человек часто считает нормой именно угрюмость, изоляционизм, равнодушие к окружающему и окружающим.

Впрочем, милитаризм способен исказить самую фундаментальную норму. Российское телевидение 2007 года, реклама сериала: "Лучший подарок ребёнку - оружие". С 2005 г. пошёл массовый поток фильмов (деньги - правительственные) о детях, которые якобы воевали во Второй мировой войне, о кадетских училищах и т.п. Этот сериал посвящён сиротам, из которых воспитывают спецназовцев - 5-6-летние дети учатся стрелять. Реклама сравнивала этот фильм с американским фильмом "Дети шпионов", но в американском-то фильме дети ни разу не выстрелили и даже ни разу не брали в руки оружия. Они побеждали ловкостью, дружбой, идеализмом. Любопытно, что российский милитаризм 2007 года - порождение общества, которое реально воюет намного меньше, чем ранее. Но хочет воевать - и эта страсть убивать приводит к сумасшедшим мечтаниям, как страсть иного рода приводит подростка (впрочем, иногда и взрослого, особенное если взрослый - солдат) к яростному самоудовлетворению, в котором физическое блуждание руками порождает (и, в свою очередь, вдохновляется) эротическими фантазиями.

Справедливая война - синяя птица. Даже не синяя птица (бывают синие птицы), а синяя кровь. Может, поэтому аристократы меча претендовали на голубую кровь? Врачи, правда, изобрели голубую кровь (перфторан). Справедливую войну изобрести ещё не удалось, так что "справедливая война" - "синяя краснота". Справедливых войн не бывало, нет и не будет.

Как может быть история того, чего чего? Тысячью разных способов - ведь тысяча есть способов у людей делать вид, что то, чего нет - есть.

Людоедство - бесчеловечность низшая, "справедливая война" - высшая бесчеловечность. Конечно, и людоед считает, что его людоедство - справедливо. Разве не справедливо утолять голод? Разве не справедливо победителю получить всё, вплоть до печёнки и сердца врага?

Признаков справедливой войны не случайно много. Война несправедливая старается возводить себя к одной причине: месть, несправедливое распределение богатств, самообороны, освобождение. К несчастью для милитаристов, всегда из под приличной причины вылезает неприличное причинное место.

Например, Россия и Америка гордятся тем, что освободили мир от "коричневой чумы". Означает ли это, что они вели освободительную войну? Но почему тогда они не начали освобождать мир, когда это было сравнительно легко? Почему русские начали "освобождать мир" только, когда Гитлер напал на Россию? Почему американцы начали освобождать мир только, когда на них напала Япония? И почему не прекратили "освобождать", когда уже освободили? Зачем русские завоевали Пруссию, Прибалтику, Польшу и т.д.? Зачем американцы стали переделывать Японию?

Это не означает, что Америка и Россия - одинаково агрессоры. Это означает, что хаки уничтожает не только формальную, но и содержательную разницу между свободным человеком и несвободным. Тот, кто стреляет, перестаёт быть демократом или коммунистов, становится просто тем, кто стреляет с намерением убить.

Война убивает людей, справедливая война убивает человеческое в людях. Вот защитник справедливой войны пишет:

"Насильно нельзя заставить свободу любить. Но можно показать "вблизи", "наощупь", что это такое, и что с этим можно делать. Так сказать, ткнуть неразумного, очумелого от голода котенка носом в молоко. Гарантии успеха нет, но есть хороший шанс (~100%), что без молока котенок не жилец. А если и выживет (упаси Бог!), то вместо мирной киски будет злобным, опасным зверем".

Эта та же логика, которая побуждала всевозможных "крестителей" тыкать людей носом в реку - а сопротивляющихся убивать. Эта логика рассматривает человека как нечеловека - котенка, змеёныша, волка, в общем: как нечто, поддающееся силе - либо подлежащее уничтожению. А человек и силе не поддаётся (если поддаётся - теряет человеческое), и уничтожению не подлежит.

Защитники справедливой войны используют для ее обоснования то, что составляет суть человека - способность мыслить, придавать бессмысленному миру смысл, оперировать словами. Но такое использование есть извращение. Начинать войну под предлогом "освобождения" - всё равно, что насиловать девушку, чтобы "просветить её". Что, между прочим, бывает сплошь и рядом. Македонец в Афинах, американец в Багдаде, русский в Варшаве, - все были убеждены, что показывают местным жителям истинную свободу. Насильник убеждён, что вид его похоти восхищает девушку, она просто для приличия плачет, а втайне любуется его силой и красотой.

Секулярный мир легко опознаёт безумие милитаристской психологии в религиозной сфере. Когда требуют "урегулировать свободу совести" (то есть, убить, уничтожить её), тоже всегда обосновывают это тем, что нужно же быть добрым к тем слепым, которые идут в пропасть, нужно же защитить нацию от чужеземных фруктов, которые хороши, может быть, в Канаде, но не в России. Что это логика бредовая, легко узнаётся в другом - но не в себе. Потому что недостаточно отстраниться от себя, чтобы оценить себя. Нужно подняться выше себя.

Труднее опознать безумие милитаризма. Милитаризм логичен в своих пределах, только он знать не хочет этих пределов. Милитаризм полагает, что борется за выживание, однако он борется за выживание того, что не имеет жизни - за "жизнь государства", "жизнь страны". Только поэтому война готова пожертвовать жизнью отдельного гражданина страны, отдельного человека - чтобы вечно жило целое. Но это целое такого рода, что оно жизни не имеет. Вечно живое государство - самое жуткое из всех фантазий.

Милитаризм постоянно твердит о недостатке земли, "жизненного пространства". Наука, однако, утверждает, что главная причина "земельной недостаточности" - сам милитаризм. Чем воинственнее население той или иной страны, тем меньше этого самого населения. Тут мальтузианство вполне оправдывается: земля не может прокормить всех - всех солдат. Всех изобретателей - отлично прокормит. Чем миролюбивее культура, тем больше людей могут прожить на земле. Даже если государство попросту отбирает у всех дубинки и оставляет право убить за собою - уже легче (Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. Синергетика социального прогресса. М.: Наследие, 1995). А если ещё и государство предпочитает не хвататься чуть что за дубинку, пряников начинает хватать на всех.

Когда учёные стали разбираться в милитаризме, они с ходу выдвинули ряд предположений: воинственность зависит от отношений ребёнка с отцом, от отсутствия отца, от суровости воспитателей и т.п. Самым важным фактором, однако, оказалась "социализация на агрессию". Роза есть то, что вырастает на розовом кусте, милитаризм есть то, что вырастает в милитаристской психологии. Если общество приучает решать все споры кулаками, обществу этому демографический взрыв не грозит. Мужчины в этом обществе будут жить недолго и плохо (Коротаев, 2005, с. 108). Лучше обстоят дела там, где появляется армия - тут насилию обучают далеко не всех, а большинству запрещают насильничать. Так что нет ничего более наивного, чем главный аргумент милитаризма: без насилия как защитить свою жену и детей? Да вот - никак. Если всех приучить самостоятельно обороняться, то скоро от "всех" останется очень мало.

Чем более централизованно государство, тем меньше оно страдает от внутреннего милитаризма. Есть дружина, профессиональная армия, она и воюет, а всем остальным - запрещено. Такая страна может десятилетиями воевать без потерь для своего населения (Коротаев, 2005, с. 243). Может - но редко получается остановиться. Российская империя начинала с завоеваний профессиональной армией - в XVI-XVII веках, а закончила в XVIII веке тем, что пришлось бросить на фронт тех, кто раньше сидел "в тылу". О том, как укоротился рост французов в результате наполеоновских "завоеваний" знают, кажется, все. Но ведь эти завоевания - лишь продолжение аккуратных, "шахматных" войн предыдущего столетия.

К тому же, проблема не в том, какой милитаризм опаснее для населения той или иной страны - внутренний или внешний. Возможно, что объединённая Германия даже в двух мировых войнах потеряла - в процентах - меньше населения, чем в мелких, но непрерывных феодальных усобицах. Однако, в междоусобицах немцы убивали друг друга, а во время мировых войн - иначе. С точки зрения статистики это не очень важно, а с точки зрения очень индивидуальной совести - принципиально. С точки зрения человечества в целом - тоже. Биологи ведь не считают отдельно численность русских тараканов и грузинских, не спрашивают прописку у китов. Они и на человечество глядят как на целое - многим бы религиозным фанатикам такому научиться.

Война есть эпистемиологический абсурд, потому что первое поле, которое вытаптывают военные, - информационное. Даже в мирное время всё, что имеет отношение к возможной войне, что изучается контрразведкой, является секретным. После начала войны секретность возрастает в геометрической прогрессии. Можно поэтому мечтать об оправдании войны как идеи, но любую конкретную войну оправдать невозможно, ибо невозможно оправдывать без доказательств. Осуждать без информации можно, об этом говорит принцип презумпции невиновности. Презумпция невиновности гражданина есть презумпция виновности чиновника, правительства - и армии, коли речь идёт о войне. О чём говорить с теми, кто предупреждает, что в принципе ничего о себе рассказывать не будет!

СТРАНЫ-АРМИИ

За рубежом первым поделил государства на военные и промышленные Герберт Спенсер (1820-1903) в своих «Основаниях социологии» (1896):

«Современные Дагомея и Россия, а также древние Перу, Египет и Спарта — в социальной системе этих стран жизнь, свобода и имущество гражданина принадлежат государству, целью которого является война».

Можно было бы упомянуть ещё и Пруссию – во всяком случае, немецкие историки Герхард Риттер и Вилфред фон Бредов считали, что прусский милитаризм кладет в основу политики интересы армии, а не государства в целом, военные отношения и военные ценности проникают в гражданское общество.

Спенсер все страны разделил на производящие и воюющие (промышленные и воинственные). Он прилагал к обществу метафору дарвинизма: борьба за существование может вестись через попытку уничтожить другого, а может – через попытку сотрудничества с другим. Спенсер не был социалистом, он был ярым противником социализма, но он был последователем Огюста Конта и считал, что налицо прогресс – появляются промышленные страны. Впрочем, одно то, что Спенсер выделял Спарту и Россию как страны милитаристские, показывает, что он не считал все страны вообще воинственными.

Милитаристское сознание первым делом пытается замаскироваться. Скрыть свой милитаризм можно двумя способами: объявив себя мирной страной или объявив все страны милитаристскими. Российская власть любит утверждать, что она - ещё не более всех военная, не более всех нарушает права человека. Такая маскировка возможна, потому что с точки зрения миротворческой все страны и древнего, и современного мира являются обществами насилия, более того - милитаризованными. США, классическая не милитаристская страна, воюют постоянно. Неправда же милитаристской маскировки в том, что есть качественная разница между милитаризмом как целью существования всего государства и сохранением войны в качестве политического средства. Это прежде всего выражается в качестве жизни граждан того или иного государства, а качество жизни при этом начинается со смысла жизни.

Можно сравнить страну-армию с человеком, проанализировав её, к примеру, с точки зрения "большой пятёрки" - психологической классификации, которая делит человека на пять основных уровней.

Во-первых, в стране-армии высший уровень человека тот, где он определяет смысл своего существования, "царственная ипостась". В стране армии этот уровень присвоен коллективным руководством. Цель существования человека определяет не человек, а система, ориентированная на войну. (Главнокомандующие, военные пропагандисты, штабы и т.п. являются лишь проявлениями этой безличной системы). В таком государстве существует представление о том, что жизнь каждого определяется некоей "общей идеей", "национальной идеей", и в эту идею непременно включается военная агрессия.

В стране-армии цель существования человека – не его существование, а существование страны. В нормальном обществе индивид не подчинён государству и права индивида защищены от посягательств государства

В стране-армии искусственно насаждается единство мировоззрения. Поощряется лояльность к начальству (такая, чтобы преобладала над лояльностью к семье и правде), конформизм, готовность к самопожертвованию.

Во-вторых, в милитаристском обществе прогностическая, разумная способность целиком подчинена страху. Милитаризм боится, милитаристский ум всю поступающую к нему информацию деформирует, оценивая с одной точки зрения - как угрозу. В быту человек с такой психологией называется параноиком, конспирофобом. Что бы ни происходило, во всём он видит заговор против себя, угрозу своему существованию. Нормальные пророки пророчествовали о разном, но прежде всего о спасении и наказании за маловерие в высшую силу. Милитаризм всегда пророчествует об одном: о неизбежности гибели, о спасении через нападение, о том, что надо полагаться лишь на себя. Это крайнее, патологическое выражение "болезни эксперта" (когда психиатр во всех видит сумасшедших, прокурор убеждён, что все - преступники). Именно этот аспект милитаризма побудил Дж.Маркса обыграть два значения слова "интеллект" ("интеллидженс") в английском языке - "разумность" и "разведка", заметив, что "армейский интеллект" есть противоречие по определению.

В-третьих, милатаризм подменяет совесть, способность человека выстраивать этические системы для взаимодействия людей. Суд упраздняется, остаётся трибунал, то есть личный произвол, нацеленный не на восстановление мира, а на уничтожение того, кто не слушается приказа. Это антиправо, оберегающее прежде всего произвол приказа. В стране-армии приказ, в нормальной стране – право. В первой что не разрешено, то запрещено, во второй – разрешено всё, что не запрещено.

Четвёртая "ипостась" человека - миротворческая. Это вовсе не обязательно пацифизм, это прежде всего сама способность (и желание) налаживать отношения с другими, быть сыном, братом, коллегой, мужем, другом, соседом. Нормальная страна основана на самоуправлении и самоорганизации снизу. Страна-армия запрещает самоорганизацию, она предельно централизована. Поэтому же в ней власть не избирается, а тяготеет к передаче по наследству, - как и в армии передача власти осуществляется не через выборы, а через назначение как замену наследства.

Пятая сторона человеческой личности - творческая, производящая, способность работать для достижения тех целей, которые ставят первые четыре ипостаси - осмысленности, разумности, справедливости, мира. Работа, конечно, и в милитаристском государстве остаётся насущной необходимостью. Более того: жизнь сводится к работе, работа становится оправданием существования и прикрывает милитаризм. Ведь булочник и в милитаристском государстве делает те же булки, что в нормальном. Стреляет меньшинство. Тем не менее, совесть подсказывает, что булки в воюющем государстве имеют несколько иной смысл. Булки, религия, спорт, педагогика...

Спенсер относил религию к особенностям «государства-армии», но речь, несомненно, должна идти о том, что милитаризм проявляется в религиозных формах, инфицируя веру. Христианство бывает и милитаристским, и нормальным. В обычном обществе могут существовать религии, обладающие всеми чертами милитаризма, хотя и не обладающие реальной властью и оружием.

Идеи Спенсера развил американский социолог Гарольд Лэссвил (1902-1978) в своей статье 1941 г. «Государство-гарнизон».  Главным, конечно, является вопрос о том, как отличить милитаризм от «обычной» армии. Вполне возможно, что ответа и не существует – с точки зрения пацифизма, любая ориентация на убийство, в том числе, ради «обороны общества», продуцирует милитаризм. На практике различие достаточно очевидно: американский историк милитаризм Альфред Вагтс считал, что «армия, устроенная так, что служит не целям подготовки к возможной войне, а интересам военных, является по своей сути милитаристской».

Насколько абсурдно выделять среди религиозных объединений "тоталитарные", "деструктивные", "сектантские", настолько же необходимо отслеживать "тоталитарное", "деструктивное", "сектантское" в жизни общества и личности. На сегодня всякое общество есть общество насилия, агрессии. Иное общество - общество мира - считается утопией. (Стоит заметить, что до сих пор и все "утопии" были обществами насилия).

Милитаризм, насилие поражают не одну какую-то сторону личности, а все стороны. Это не один грех, это порочность. Этим милитаризм неизмеримо хуже похоти, пьянства и т.п. Большинство грехов это та или иная форма зависимости и созависимости (используя психологический термин как метафору). Милитаризм же не ищет зависимости от другого, а ищет подчинения другого. Конечно, с определённой точки зрения и это - зависимость, зависимость рабовладельца от раба, судьи от подсудимого, палача от преступника, педофила от жертвы.

Милитаризм считается социальным явлением, однако исток его - личный. Так алкоголизм прежде всего - личное явление, и без личного выбора не будет алкоголизма как социального явления. Этим грех отличается от творчества, которое может быть и социальным. Невозможна индустриализация на уровне одной личности. Даже живопись или поэзия невозможны в одиночку - должны быть предшественники, слушатели, зрители, хотя бы воображаемые. А вот милитаристом можно стать безо всяких предшественников, проживая в совершенно нормальной стране (правда, "нормальных" в смысле "мирных" пока нет). Аналогично этому человек может стать сектантом, будучи членов нормальной религиозной организации, может стать развратником, не заходя в публичный дом.

Самый яркий признак милитаризма - первый у Вулф, 2007- создание образа врага. Человек теряет своё царственное достоинство, свою возможность создавать смысл, не потому, что доверяет другому пугать себя. Предательство человечности в том, что другому делегируется то, что делегировать нельзя. Если президент - или священник, или муж, или жена - будут создавать "образ друга", и это будет вести к агрессии, только иного типа, суицидальной. Никто, кроме самого человека, не имеет права определять его отношения с другими. Это - первое условие бытия человека человеком. В этом, как ни смешно, правда сектофобов, когда они ругают слишком слащавых проповедников любви (разумеется, чужого вероисповедания). Неважно, ненависть или любовь проповедуется. Важно, что проповедь не может отменять самостоятельный ежедневный выбор, совершаемый человеком и именуемый для скорости просто "жизнь".

Второй (по Вулф) неблагоприятный признак: "создание системы тюрем, на которую не распространяется закон", "произвольные аресты и освобождения". Это приём, а добивается он двух целей: разрушается правовое пространство, ибо двойной стандарт исключает право, и разрушаются межчеловеческие связи. И у тех, кто в "гулаге", и у тех, кто вне его начинает развиваться равнодушие друг ко другу, разобщённость, зэковская психология - "умри ты сегодня, а я завтра". В церковной истории этому соответствует анафематствование - человек выкидывается за пределы космоса, человечества, а общение с анафематствованным подразумевает заражение анафемой и смерть, хотя бы символическую. В семейной жизни этому соответствует бойкот - прекращение разговора с ребёнком, к примеру. Считается, что это средство наказания - с таким же успехом гильотину, как говорится, можно считать средством стрижки волос. "Создание штурмовых отрядов" (Волф). "Штурмовые отряды" - это Гитлер. Но принцип более широкий: насилие вне правовых рамок. В России при Сталине - это "тройки", в США при Буше - частные "охранники", которых правительство нанимает для определённых "миссий", в России при Путине - люди без имени, которые организовывают убийства политических противников режима (закон, который разрушает такие убийства правительству, был принят, но он секретный, что делает его, с точки зрения конституции, неправовым законом). Неправовое и непредсказуемое насилие создаёт атмосферу постоянной неуверенности, ведь расправы совершаются помимо суда. Так же и "секретная слежка за гражданами" разрушает социальную ткань, общество как общение, потому что общение возможно лишь там, где есть интимность. Другое средство разрушить миротворческую способность человека - травля общественных организаций, создаваемых гражданами и неподконтрольных правительству, и, наконец - "сосредоточение всей власти в своих руках". Вулф имеет в виду частный американский случай: президент получил право распоряжаться национальной гвардией. Отсюда до монополии на власть очень далеко, однако, начинать-то борьбу с диктатурой лучше в зародыше. Баобабы, правда, любят пищать - "мы-де маленькие", но, миленькие, вот пока маленькие, вас и следует корчевать.

Отдельный блок - те средства, которые направлены против учёных, журналистов, вообще тех людей, которые распространяют, обрабатывают и интерпретируют информацию. Это - мозги общества, его прогностическая часть, и они абсолютно не нужны тем, кто уже спрогнозировал: всегда будет вечная опасность, осаждённость, ужас, против которого надо воевать. Так, Вулф перечисляет (очень немногочисленные, по российским меркам) случаи дискриминации учёных, юристов, государственных служащих в США за неприятие правительственного произвола и формулирует отдельно: "Инакомыслие - синоним государственной измены".

ВОЙНА - МАЧЕХА ИСТОРИИ

Война - мать истории. Древнейшие исторические надписи, сочинения Геродота и Ливия, Повесть временных лет, - прежде всего о войнах. Война - источник свободы народа, война - объяснение его величия, война - выявление его лучших качеств.

Неправда этой истории вполне становится ясной лишь в двадцатом столетии. "Великая война", Первая мировая война убила миф о войне как о взлете. Это была первая война, участники которой оказались не безмолвной массой, а думающими, чувствующими, знающими, наконец, пишущими людьми. Они сказали правду: война - это болезнь, лихорадка, это падение, и как бы справедлива ни была война, она обнажает не лучшие, а худшие черты человека и нации, она не укрепляет, а заражает гнилью обе стороны.

История войны есть история болезни и греха, история кошмара и лжи. Человек не может долго жить в такой истории, и на войне человек меньше всего живет войной.

Дмитрий Орешкин вспоминает, что его отец-ветеран рассказывал о войне:

"Человек - скотина. А на войне - хуже скотины. Кто другое говорит - скотина втройне. Мы на передовой, а сзади особисты с пулемётами. Мы сдохнем, они выживут. И будут рассказывать. ... те, кто брал Рейхстаг, и не думали на стенах расписываться. Просто в голову сгоряча не приходило. Подавили сопротивление - и дальше. А вот те, кто пришёл потом, - они мыслили другими категориями. ... Чем позже, тем выше и размашистей. "Через неделю гляжу - а фамилия нашего особиста выше всех и метровыми буквами. Он ординарца послал, тот полдня трудился" (The New Times, 14.5.2007, с. 30-31).

Милитаризм начинается с фиксации того, что фиксировать нравственно недопустимо. История рождается как военная история - Геродот не описывает стремление греков к свободе, а фиксирует и развивает милитаристские мифы древней Греции. Он отец не истории, а военной пропаганды. Это не означает, что и здесь война оказывается источником всего положительного, что без необходимости увековечить подвиги трёхсот спартанцев не было бы истории. Как и стихи, история вырастает из сора. Мир вырастает из войны не потому, что война плодоносит миром, а потому что мир есть реальность, а война - бунтующая фикция. Войны убивали историческое сознание, и без войн историки появились бы намного раньше Геродота.

В девятнадцатом веке, который радовался тому, что воюет немного, некоторые мыслители боялись, что с исчезновением войн исчезнет история. Писать станет не о чем. Страхи эти не оправдались. Во-первых, войн мало не бывает - и одной войны, самой маленькой, слишком много. Во-вторых, история мира оказалась намного интереснее истории войны, как история миллиардов безвластных людей интереснее истории сотен князей и царей. В-третьих, история войны имеет свое место в истории.

Война, как болезнь и грех, есть история ненормального и худшего в человеческой жизни, но и через эту историю происходит открытие смысла в жизни. Страдание, поражение (а война - поражение и для победителей) обнаруживают в человеке свойства скрытые, пускай и не самые лучшие. Война испытывает человека, и после войны человек возвращается к миру не таким, каким он был прежде - если он проходит испытание с открытыми глазами.

ИИСУС И МИР

В русском языке два устойчивых выражения противостоят друг другу: "борьба за мир" и "лишь бы не было войны". Вроде бы они близки, но сойтись так же не могут, как Запад и Восток. В них и отлилось различие западного и восточного настроения. Запад - организованное движение, Восток - полувздох, полупожелание, полупроклятье. Россия больше Восток: "лишь бы не было войны" в самом худшем случае становится объектом доброй иронии, это свое, теплое, а "борьба за мир" - правительственное, холодное. Одно бессильное, но искреннее, другое насосалось из казны денежек, особняков, чинов, но осталось другим, не своим даже для своих "деятелей", лицемерным.

Советское движение за мир презирали как показуху, теперь горизонт расширился и показухой считают беспокойство Запада о мире. Между тем, социологические опросы (не говоря о повседневном опыте) показывают, что "западные люди" в большинстве своем действительно беспокоятся о мире, всерьез принимают разговоры о нем и попытки его добиться. Востоку это кажется наивностью, граничащей с самообманом, а восточная инертность кажется Западу в лучшем случае проявлением недостойной человека усталости.

Было же, однако, время, когда не было Запада в сегодняшнем смысле, а был сплошной Восток - по крайней мере, в отношении к войне и миру. Война была главным средством установления мира и справедливости, защиты слабого, отражения агрессии. Поскольку мир был высшей, религиозной ценностью, постольку освящалась и война - как нож, используемый при богослужении, освящается. Рим все войны вел исключительно из самозащиты. Огромное трансконтинентальное домино завоеваний, походов, сражений - великое переселение народов - было не вспышкой какой-то особой энергии, не жаждой наживы и крови (хотя так это воспринималось со стороны), а жаждой покоя, бегством от голода и насилия соседей.

*

Христиане, как и всякие разумные люди, выработали множество вариантов отношения к войне. Разум человека достаточно ограничен, он легко справляется с двумя-тремя предметами или идеями. Поэтому многообразные ответы на вопрос об отношении христианина к войне разумно сводятся к трем основным: положительному, отрицательному и вопросительному. И проблема не в том, что есть христиане-милитаристы, христиане-пацифисты и христиане недоумевающие, а в том, что один и тот же человек к разным войнам относится по-разному, вольно или, намного чаще, невольно.

Библия, кажется, поддерживает такую непоследовательность. Единственная фраза из Нового Завета, которая может сойти за практическое указание, есть совет Иоанна Предтечи воинам: "Никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем" (Лк. 3, 14). Можно принять эти слова за одобрение порядочной службы в порядочной армии, но знание истории подсказывает, что те конкретные "воины" были, видимо, милиционерами. Обычный солдат не имеет много возможностей "клеветать", но любой постовой может из небольшого лжесвидетельствования (часто повторяемого) сделать приличные деньги. Кстати, и слова насчет меча, который носят "не напрасно" (Рим. 13, 4) имеют в виду меч, используемый не в сражениях, а при несении полицейской службы - отличие такое же, как наручников от гранаты.

Впрочем, как раз Спаситель не делал особого различия между войной "настоящей" и теми внутрисемейными "конфликтами", от которых гибнет больше людей, чем от войн. Он принес Своим ученикам меч, чтобы те защищали свою веру от "домашних", и не нужно большого ума, чтобы этим же мечом орудовать и против "дальних", если посягают на твои убеждения. Ум нужен, чтобы понять: "меч", о котором говорит Господь Иисус, не более материален, чем щит веры и шлем спасения, которые благословляет апостол Павел. Но это же не означает, что христианин в семейных ли конфликтах или в международных имеет право только на "меч духовный, который есть Слово Божие" (Еф. 6, 11).

Благодать не отменяет закона, чтение Евангелие не отменяет завтраков, обедов, ужинов и даже полдники могут иметь место быть, война духа накладывается на войну обычную. Если Павел говорит, что христианин отвечает за войну "не против крови и плоти, но против ... духов злобы" (Еф. 6, 12), это еще не означает, что христианину запрещено участвовать в "не нашей" войне против крови и плоти. И участвовали, как миленькие, не за страх, а за совесть. Под знаменами Муссолини было предостаточно католиков, под знаменами Гитлера - лютеран, причем настроенных столь же энтузиастически, как и православные казаки, пошедшие с нацистами против сатанинской советской власти. По другую сторону фронта конфессии были представлены столь же увесисто. Только иеговисты наотрез отказывались воевать на любой стороне, за что были гонимы физически - Гитлером, идейно - теми христианами, которые берут на себя труд помочь Богу отделять правоверных от неверных.

*

*

За эти слова Сенеке простится многое; их можно считать плачем обо всех распятых, о разрушенном Иерусалиме (хотя писано за несколько лет до разрешения), об армянской резне и украинском голодоморе:

"Мы безумствуем не только поодиночке, но и целыми народами. Убийства и отдельных убийц мы обуздали; а что войны, что истребленье целых племен - это прославляемое злодейство? Ни алчность, ни жестокость не знают меры. Убийства, совершаемые в одиночку и исподтишка, не так опасны и чудовищны; но жестокости творятся теперь по постановлению сената и народа, и запрещенное частным лицам приказывается от лица государства. За одно и то же преступление платят головою, если оно совершено тайно, а если в солдатских плащах получают хвалы" (Луцилию, 95, 30).

*

Христиане защищали войну, взывая к воскресению:

"В Евангелии сказано, что нужно больше бояться убивающих душу, чем убивающих тело. Физическая смерть менее страшна, чем смерть духовная. А до войны, в мирной жизни убивались души человеческие, угашался дух человеческий, и так привычно это было, что перестали даже замечать ужас этого убийства. На войне разрушают физическую оболочку человека, но ядро человека, душа его может остаться не только не разрушенной, но может даже возродиться. Очень характерно, что более всех боятся войны и убийства на войне-- позитивисты, для которых самое главное, чтобы человеку жилось хорошо на земле, и для которых жизнь исчерпывается эмпирической данностью" (Бердяев).

Само по себе бесстрашие оправдано, но не может быть оправдано бесстрашие по отношению к чужой жизни, к чужим страданиям. Это бесстрашие тех, кто утешает Иова, неугодное Богу. Бог сострадает, а не утешает в страданиях. Если бы и было верно, что войны больше боятся неверующие, то это означало бы позор не позитивистам, а христианам. Из осуждения мещанства и материализма вовсе не следует скакать в оправдание войны, а следует подыматься туда, где не материальное является критерием, будь то материальное изобилие или материальное обнищание. Христианин видит, что зла в мире больше, но это не делает его более терпимым к злу поверхностному, — тогда бы христианин уподоблялся гностику, презирающему материю, и не шел бы в больницу ухаживать за больными. Следует помнить, что несправедливую агрессию часто оправдывают именно тем, что враг причинил "тонкое", "нематериальное" зло, оскорбив честь — такие оправдания есть последнее прибежище людоедов. А впрочем, увы, наверное не последнее.

На самом деле, именно Воскресение Христа есть главное, что делает войну невозможной. Логические и религиозные аргументы пацифизма возможны были и до Христа, возможны помимо Христа, но они бессильны. Воскресение Христово делает войну бессмысленной, ибо если Христос воскрес, если я воскресну, если ближний мой получит вечную жизнь, значит, можно потерпеть. Можно потерпеть свои страдания, можно потерпеть и страдания ближнего. Между тем, до сих пор у христиан действует настоящий двойной стандарт: когда мы не затронуты, мы призываем ближнего терпеть страдания, нищету, несправедливость. Когда затрагивают нас (или нам кажется, что нас затронули), мы призываем положить свою душу на поле брани — якобы за ближнего, якобы защищая женщин и детей. Но всякая война есть мученичество, всякий убивающий на войне есть всего лишь палач, действующий от имени общества, не от имени Божия, пытающийся предупредить еще несовершенное преступление. Христианин же не может быть палачом, а потому не может быть и солдатом, он не может убивать, а мучительную смерть принимает и не очень этим гордится, потому что его ждет Воскресение.

Того же, кто убил, ждет не вечная жизнь. И если кто-то убил, защищая слабого, это ничего не меняет, ибо слабого защищает Бог, надежда слабого лишь в том, что есть вечная жизнь. Когда защита жизни делается высшей ценностью, оправдывающей убийство, мы свидетельствуем не о своем уважении к жизни, а о своем неверии в вечную жизнь, в Воскресение.

*

Сперва христианство ничего не изменило. Об отношении к войне, правда, христиан и не спрашивали, а они протестовали только, когда войну освящали языческими религиозными обрядами, и торжествовали, когда войну стали освящать обрядами христианскими. Часто защитники христианства перепихивают вину за такую воинственность на светскую власть, с Константина Великого начиная, но ведь и в посланиях апостолов не без воинственности. О, конечно, это воинственность против тех, кто нападает на истину Евангелия, извращает ее, это воинственность для защиты веры - так ведь это и есть в чистейшем виде психология войны, пусть лишь словесной.

Новое проклевывается постепенно, причем из очень древней скорлупы: необходимости в материальном обряде выразить высшие ценности. Высшей ценностью христианства было Воскресение Христа. Соблюдение субботы подчеркивало святость Творца, соблюдение воскресенья подчеркивало святость Воскресшего. В субботу, например, нельзя было воевать не потому, что воевать плохо, а потому что война есть работа. Воскресение Христово было не творением, а освобождением творения, тут уже было недостаточно просто отдыхать, и не в отдыхе было главное, поэтому обозначать в поведении воскресенье стали иначе.

В Византии воскресенье отмечали запретом судебных процедур и народных гуляний, тогда сосредотачивавшихся вокруг скачек и цирковых представлений. В идеальном случае, по мнению канониста XIV в. Матфея Властаря, "в этот день никому не делается напоминаний, ни от кого не требуется поручительство, ни казенный, ни частный долг, никто не подвергается суду, ни совершается позорищных представлений, ни травли зверей, ни конского ристалища; если даже и день рождения царского случится в воскресный день, позорищное представление отменяется. А кто делает позорищные представления в воскресный день, тот лишается воинской службы и имущество его отбирается в казну" (Матфей Властарь. Алфавитная синтагма. М., 1996. С. 306).

Примечательно, что здесь запрет человека воевать - это наказание и позор. Военная служба поставлена наравне с собственностью, основой жизни. Понять это легче, чем смысл, который византийцы придавали скачкам: их-то за что запретили? Разве Господь запрещал соревноваться или болеть за соревнующихся? Очевидно, для византийцев скачки не были просто спортом, театр не был просто театром - они были чем-то хорошим (ведь и суд - отличная вещь), но хорошим лишь для обустройства в этой жизни, а не для жизни вечной, о которой напоминало воскресенье. Взыскание долга обижало должника (иначе бы - сам заплатил, без суда) - так, может быть, проигрыш на скачках обижал проигравшего и его партию. Театральное представление (и приравненная к нему травля зверей) никого не обижали, но были слишком близки к языческим обрядам, от которых, собственно, и произошли. Во всяком случае, пахать и воевать по воскресеньям не возбранялось ничуть.

В XII веке русский священник спрашивал византийца, ставшего новгородским епископом, можно ли по воскресеньям резать скот и птицу. Византиец отвечал, что можно, вряд ли поняв, что именно беспокоит собеседника (и стоящую за ним психологию). А беспокоило переживание крови не просто как символа жизни, а как жизни. Это переживание старо, как человеческая духовность. Оно вдохновляло ветхозаветные предписания об обращении с кровью, собственностью Божией, оно вдохновляло кровавые жертвы многих религиях. В благодарность за рождение Иисуса принесли в жертву двух птичек - их не выпустили на волю, их зарезали. И если христиане не режут скот в жертву Богу, то не потому, что они добрее иудеев, а потому, что разрушен храм в Иерусалиме - и первые христиане, иудеи от иудеев, несомненно, продолжались не только молиться в храме Соломона, но и приносили там в жертву животных.

Все это нелегко вспоминать иудеям и христианам в современном мире, где полагают, что кровь - не символ жизни, и не средоточие жизни, а скорее признак повреждения жизни, признак смерти и гибели, в лучшем случае, попытки излечить болезнь. Перелом, очевидно, связан с переживанием Распятия, пролития крови Христа, как события ужасного, неправедного, спасающего не благодаря пролитию крови, а вопреки ему - через Воскресение. Воскресший Христос не был бледным бескровным телом, в Нем была кровь, и именно поэтому центром христианской обрядности стала Бескровная Жертва - так называют Евхаристию, одновременно парадоксальным образом подчеркивая реальность претворения вина в Кровь. Реальны и Кровь, и бескровность. А потому, как писал еп. Никодим в XIX в., "каким бы образом клирик ни убил человека, он всегда должен быть извержен ... потому, что пролитие человеческой крови стоит в решительном противоречии с службою, совершаемой священником вообще, главным действием которой служит принесение бескровной жертвы в таинстве евхаристии" (Правила православной церкви с толкованиями Никодима, епископа Далматинско-Истрийского. Т. I. Спб., 1911 (репринт 1994), с. 144). В нынешнем мире, вроде бы отошедшим от христианства, отношение к кровопролитию такое, словно каждый - священник.

Жертва Христа не была бескровной - кровь была пролита, но не чужая. Это и было единственное тончайшее изменение, которое событие Распятие принесло в мир. Понимание же того, что случилось, приходило постепенно и не всюду одинаково. За признанием того, что священнику не пристало проливать кровь, по логике должно было бы последовать признание кровопролития запретным для всякого христианина - но этого не признано и поныне. Освободили для мира небольшой участок социального пространства - и этим знаком ограничились.

ПЕРЕМИРИЕ БОЖИЕ

Следующим шагом оказалось освобождение участка времени, тоже акт вполне символический: всякий христианин в воскресный день (точнее, от девятого часа воскресенья до первого часа понедельника) не должен проливать кровь. Это уже было похоже на некоторое перемирие, правда, запрет был очень робким, почти смешным. Например, в 860 году папа Николай I пишет в Болгарию:

"Во время войны не следует сражаться по воскресеньям и в постные дни, разве только для защиты страны или по другим причинам. Не подымать оружия в таких случаях означало бы искушать Бога" (Письмо 96.24 (PL CXIX, 993). Цит. по Bredero, 110).

Как будто кто-нибудь подымает оружия ради того, чтобы напасть! Всякий защищает свою страну, свою сторону или имеет другую вескую причину, чтобы рисковать жизнью. Это лишь о враге воображают, что тот воюет из-за своей воинственности (и ошибаются), а о себе каждый знает, что воюет по необходимости. Очень мало стремления к миру и в постановлениях Вьеннского собора 892 г., которые требовали во время войны не трогать духовенство - то есть, тех, кто принимал постановления. Это было проявление самого обычного клерикализма, что в лучшем случае можно истолковать как заботу о Боге и Церкви, в худшем - как заботу о себе.

Лишь в 975 году на юге Франции епископ Ле Пюи на соборе обязывает знать поклясться, что они не будут нападать на собственность Церкви, а кроме того, и на нищих, что будут отдавать захваченное у бедняков. Четырнадцать лет спустя в тех же краях, на соборе в Шарро епископы провозглашает, что берут под свою защиту крестьян, бедняков, что осуждают угон скота - ведь это обрекало ограбленных на смерть. Герцог Вильгельм V Аквитанский (по прозванию "Фьер-а-Бра" - "Железная Рука") был на соборе в Шарро и созывал соборы в Лиможе и Пуатье в 1000-1014 гг., где также принимались постановления о соблюдении мира, причем наказывать нарушителей должен был герцог. Впрочем, следить за соблюдением мира на подвластной ему земле было ведь так естественно для правителя.

Наиболее четко идею Божьего Перемирия выразил собор в Тулуж-Российон в 1027 году, запретив нападать на врагов от 9 часа воскресенья до первого часа понедельника из уважения к воскресенью, запретив нападать на безоружных священников и монахов, на каждого, кто идет в церковь или возвращается из нее, нападать на мужчину в присутствии женщины, и, наконец, запретив нападать на церковные здания и на здания, стоящие в радиусе 45 метров от церкви (Mansi XIX, 483. Цит. по Bredero, 109). Так перемирие было установлено и по социальному признаку, и по признаку пола, и в пространстве, и во времени. Разумеется, от идеи перемирия, даже столь развернутого, до идеи мира было так же далеко, как от необходимости перевести дух между двумя стопками водки до трезвенничества.

1030-Е ГОДЫ: ОТ ПЕРЕМИРИЯ К МИРУ

Лишь в 1030-е годы сразу в нескольких местах на юге Франции начинается движение за мир, которые многие историки считают первым массовым религиозным движением в истории Европы. В 1080-е годы монах Герард из Корбе, позднее аббат Сен-Савье под Бордо, вспоминал, как в дни своей юности, примерно в 1030-м году на всю Галлию обрушились несчастья, семь лет был голод в Амьене, в Корбе сгорела главная церковь св. Петра. Тогда люди решили, подобно жителям Ниневии, принести покаяние, прибегнув к помощи святых и реликвий.

"Вот почему люди из Амьена и Корбе собрались со своими святыми покровителями и заключили общий мир, то есть мир на все дни недели. Они обещали Богу, что будут каждый год сходиться в Амьене в праздник святого Фирмина, чтобы возобновлять этот завет. Об этом они дали обет и скрепили его еще раз клятвою. Обновленный этот обет утверждал, что они не будут в случае какого-либо несогласия требовать полагающегося им по праву посредством грабежа или поджога, но подождут, пока в присутствии епископа и графа в назначенный день не состоится суд о мире" (PL CXLVII, 1066ff. Цит. по Bredero, 115).

Стоит отметить, что Герард писал полвека спустя после описываемых событий, а за полвека память может подвести любого. В изложении Радульфа (Рауля) Глабера, монаха Клюни, который писал около 1040 г., движение за Мир Божий началось по прямо противоположным соображениям - не для того, чтобы прекратить несчастья, но чтобы отблагодарить за их прекращение:

"В 1000 году после Страстей Господних, когда голод, о котором мы писали, прошел, и ливни стали менее разрушительными, небеса вновь явили свой радостный лик. Тучи рассеялись и повеяли благоприятные ветры. Создание вновь обнаружило свое почтение к Божией благости и состраданию, явив милосердие Творца. Вся земля процвела вновь и принесла изобилие плодов, так что всякая скудость исчезла.

Тогда епископы, аббаты и прочие люди, посвятившие себя служению Церкви, стали собирать народы и устраивать соборы. На эти собрания они приносили останки святых и многочисленные реликвии. Сперва это сделали в Аквитании, которая послужила примером другим диоцезам, провинции Арля и Лиона, затем Бургундскому королевству и даже более отдаленным областям Франкской державы, где в заранее назначенных местах прелаты и князья собирали соборы для восстановления мира и утверждения веры. Когда люди услышали об этом, все, и великие, и средние, и малые, с охотою шли на эти собрания, готовые все повиноваься тому, что могут указать пастыри Церкви. Голос с неба не мог бы добиться большего. Ибо все помнили о недавних несчастьях и боялись, что они не смогут собрать явившийся изобильный урожай" (Цит. по Bredero, 113).

Впрочем, не исключено, что в разных местах причины для движения были разные. В любом случае, не ожидание конца света в 1000 году, как это иногда ошибочно считают, было его причиной.

Насколько оригинальным было движение Божьего Мира видно из сопротивления ему. Очень четко возражения против нового феномена сформулировал епископ Герард из Камбрэ (Камбрэ был тогда частью Германской империи, и Герард, скорее всего, выражал не только свою точку зрения). Герард справедливо указывал, что не нужно мешать людям, которые призваны охранять мир силой меча. Воин не должен указывать священнику, когда молиться, крестьянину - когда пахать, но, конечно, справедливо и обратное. В общем, всяк сверчок знай свой шесток. Ограничивать можно грех, а защита слабых - не грех.

Впрочем, самым опасным для движения за Божий Мир было не прямое его отрицание, а, напротив, чрезмерный энтузиазм. Миролюбие с чрезвычайной легкостью вновь и вновь соскальзывало в обычнейшую агрессивность. Так, в 1038 году епископ Эмо собрал своих викариев и епископов своей митрополии и наложил на всех лиц от 15 лет и старше обязательство сопротивляться тем, кто нападет на собственность Церкви. "Если понадобится, они должны были сражаться с нарушителями мира оружием. Даже совершителей таинств не освободили от этой обязанности: когда было нужно, и им следовало выступать вместе с прочими против нарушителей объявленного мира, неся с собою хоругви храмов Божиих". Что характерно, сразу из-под новозаветной шкуры вылезли ветхозаветные ассоциации: Эмо сравнивал воюющих за мир с израильтянами, предписывая сносить крепости возмутителей спокойствия. Над мощами св. Стефана Первомученика все участники собора принесли клятву, по образцу клятвы самого Эмо:

"Я, Эмо, милостью Божией архиепископ Буржский, в присутствии Бога и Его святых, обещаю и с радостию подтверждаю, что буду делать следующее с ревностью и без обмана или лицемерия: Без всякого колебания буду я сражаться со всеми, кто захватывает церковную собственность, кто подстрекает других грабить, кто наносит обиды монахам, монахиням, духовенству, кто угрожает матери церкви, пока они не образумятся. Я не дам отклонить себя с истинного пути, принимая дары, я не дам склонности к семье или друзьям поколебать меня, не позволю никаким другим соображениям отвести меня от справедливости. Но я обещаю сопротивляться тем, кто не будет повиноваться этим ограничениям, оставаться непреклонным во всем, пока пренебрегающие своим долгом не вразумятся" (Цит. по Bredero, 114).

Описывать, что такое движение за Божий Мир, "Пакс Деи", можно по-разному, и вряд ли современники четко понимали, что это такое. Божий Мир больше Божьего Перемирия, это не просто пожелание, чтобы в определенное время, в определенных местах, по отношению к определенным местам оружие не применялось. Но и употребление оружия, в том числе духовенством, для обуздания воинственных феодалов - это нечто большее, чем Божий Мир. Для историков Божий Мир - это прежде всего массовое движение, демонстрации, которое духовенство возглавляло, принося на демонстрации мощи святых из приходских и монастырских храмов. Особенно часто в роли святого, покровительствующего жаждущим мира, упоминается св. Марциал. Епископы в знак подтверждения канонов о мире поднимали к небесам свои посохи, люди кричала: "Пакс, пакс, пакс" (Friedrich Kempf. Renewal and Reform from 900 to 1050. In: History of the Church. Ed. H.Jedin. New York: The Seabury Press,1969. P. 345). Однако, это вовсе не означает, что духовенство было инициатором движения. Скорее движение нашло себе выражение в имевшихся церковных формах.

Через несколько десятилетий движение растаяло, хотя духовенство продолжало делать вид, что ничего не изменилось. Более того, именно тогда, когда стали приниматься на самом высоком уровне каноны о Мире Божием, движение как таковое уже прекратилось. В самом конце XI века Иво Шартрский зафиксировал в собрании канонов предписание Папы Урбана II соблюдать "Перемирие Божие, которое длится с захода солнца в четвертый день недели до второго дня [следующей недели], между Адвентом и восьмым днем Богоявления, от Великого поста до восьмого дня Пятидесятницы". Кто в эти дни ведет военные действия, анафематствуется после трех предупреждений.

В более короткой форме то же предписание содержится в постановлениях Великопостного собора 1093 г. (Mansi XX, 716. Цит. по Bredero, 126). Правда, такого канона почему-то нет в постановлениях Клермонского собора 1095 г. (тот самый, который принял решение о проведении крестового похода), но его материалы вообще сохранились недостаточно хорошо. Первый Латеранский собор в 1123 г. не принимал особого канона о соблюдении мира или перемирия Божия. В 1130 и 1131 на соборах в Клермон-Ферране и Реймсе Иннокентий II провозглашал канон о мире и четко сформулировал запрет на христианское погребение погибших в турнирах.

Эти каноны звучали в 1139 на Втором Латеранском соборе, в 1170 на Третьем, но к тому времени совсем уже потеряли актуальность: поддержание мира и соблюдение правил ведения войны взяла на себя усилившаяся королевская власть. В 1144 г. в знаменитом сборнике канонов Грациана почти ничего о Мире Божием не говорится, а соответствующие каноны толкуются как часть общей обязанности епископов заботиться о мире. В 1149 на соборе в Реймсе под председательством Евгения III текст канона о мире Божием был значительно изменен: период перемирия вообще не упоминается, просто епископу поручено подавать в церковный трибунал иск против феодала, во время войны напавшего на гражданское население.

В 1155 на синоде в Суассоне король Людовик VII провозгласил своей властью мир в своем королевстве на десять лет: это означало, что его вассалы должны были гарантировать безопасность всем гражданским лицам, вообще всем, кто их об этом просил, своей властью наказывая нарушителей мира. Выражение "завет Божий" при этом вовсе не употреблялось, равно как и какая-то особая миссия духовенства в поддержании мира. Феодалы с тем большей охотой взялись за поддержание мира, что это расширяло их судебные права: многие преступления, вполне уголовные по современным представлениям, стали рассматриваться как преступления против мира в стране.

Историки стали изучать движение Божьего Мира в конце XIX века, когда началось уже вполне секулярное движение за европейский мир. Правда, в отличие от событий тысячелетней давности, нынешнее движение за мир было и остается явлением элитарным, рассматривающим мир как результат договора лидеров о регуляции войны. Меньше всего массовости и миротворчества было, конечно, в коммунистической "борьбе за мир", как и в нынешней анти-западнической истерии, когда защищают не мир, а право безнаказанно истреблять граждан собственного государства. В этой истерии столь же мало жажды мира, как и в эсесесерной "борьбе за мир". В конце XX века впору уже суеверно бояться движения за мир: как за порывом к Божьему миру последовали крестовые походы, так за миротворчеством девятнадцатого столетия последовал двадцатый век с двумя мировыми войнами. Неужели и религиозный, и секулярный порыв к миру оборачивается еще большей воинственностью?

Циничная поговорка гласит, что нельзя что-либо отчистить и при этом ничего не запачкать. Если в 1054 году Нарбоннский собор своим первым каноном провозгласил, что ни один христианин не имеет права убить другого христианина, поскольку убивающий христианина проливает кровь Христа (Mansi XIX, 827. Цит. по Bredero, 107), развив идею времен Карла Великого - что крещение вводит в семью христианских народов - значит, жди, что сейчас начнут убивать тех, кто некрещен? Но, между прочим, Клермонский собор 1095 г. не повторил этого канона, этот текст вообще остался уникальным, и собратьев по вере продолжали убивать оптом и в розницу. В 1063 г. папа Александр II даровал индульгенцию участникам армии, собравшейся на юге Франции для похода в Испанию, однако при этом и убийство язычника воспринималось как убийство, как грех, а не как подвиг святости.

Крестовые походы безусловно были связаны с движением Божьего Мира, были порождены одной культурой, одним новым духовным движением - верой в возможность установления лучшего, более справедливого, более святого порядка на земле, при которой христианские святыни будут у христиан, сильный не будет насиловать слабого, христианин не будет убивать христианина. Это было утопично, это было начало той веры в прогресс, которая найдет себе словесное выражение лишь полтысячелетия спустя, это нарушило исконное социальное, даже биологическое равновесие, которое поддерживается в традиционных социумах механизмами не идеологизированными. Если говорить о Западной Европе накануне II тысячелетия, то там обычное право германских племен вполне регулировало человеческую агрессивность, удерживая ее на каком-то уровне, более низком, скажем прямо, чем уровень крестовых походов или мировых войн. Шаг вперед от такого равновесия был попыткой взлететь, обернулся падением в пропасть. И все-таки противно опускать руки сегодня, когда Восток вновь и вновь восстает против западной мечты о мире, когда большие и маленькие владыки мечтают вернуться к извечному, средненькому уровню агрессивности, при которой вообще не бывает мира, а лишь случаются перемирия. Отказаться от строительства международной системы поддержания мира, которая бы смела называть изверга - извергом? Признать нормой войну всех наций друг с другом, которая порождает лицемерие куда большее, чем лицемерие интернациональной бюрократии?

Сегодня мечтая о мире, мы пытаемся понять, что вдохновляло движение за Божий Мир тысячу лет назад. Некоторые историки подчеркивали, что это движение появилось там, где ослабевала центральная власть и при этом уже не работали архаичные родовые механизмы установления мира, так что общество начинало балансировать на грани анархии. Но ведь движение за Божий Мир распространялось и там, где была сильная власть, хотя и не всюду. Объясняли это и экономическим подъемом, который вызывал у людей потребность защитить нажитое, и экономическим упадком, который вызывал потребность защитить немногое оставшееся - но с таким же успехом можно и войну объяснить и расцветом, когда некуда силы девать, и упадком, когда остается лишь грабить соседа.

Объясняли движение за Божий Мир и его парадоксальное сочетание с крестовыми походами растущим в XI веке чувством единства "Христианского Мира" - чтобы отвести от единоверцев агрессивность феодалов, их и послали в крестовые походы против неверных. Но источники XI века об этом ничего не говорят. Да и то: мысль, что рыцари, которым запретили убивать единоверцев, вынуждены были обратиться к войне с иноверцами, исходит из посылки, что в человеке есть некий физический запас агрессивности, который он должен потратить. Это совершенно ошибочный вгляд, характерный для механицизма XVIII-XIX веков, когда, кстати, и формировались многие мифы, которых слишком много в наших школьных учебниках истории. Тогда же считали, что каждый мужчина обладает строго определенным "запасом" половой энергии, которая можно "растратить", а можно "сэкономить". Тогда детей пугали тем, что занимающийся в юности онанизмом растрачивает невосполнимый запас "актов". Все и хуже, и лучше: хуже, потому что агрессивность ненасытна, реализуя агрессивность (или похоть, или властолюбие), мы вовсе их не "удовлетворяем", а прямо наоборот - раскармливаем так, что они требуют все больших и больших жертв. Лучше: потому что бездонна не страсть, бездонна энергия, которой Бог оделил человека, и благодать может освободить эту энергию от греха, направив ее на творчество.

Более всего историков удивляло то, что движение Божьего Мира ни по составу участников, ни по идеям вроде бы не связано с другими, хорошо известными духовными движениями того времени - с открытием Христа как живого и страдающего человека, а не только Царя на небесном престоле, с интеллектуальным взрывом, породившим университеты, с попыткой клюнийских реформаторов освободить Церковь от подчинения светской власти и даже сделать ее лидером светского мира. Движения действительно различны, но связь между ними уловить все-таки можно: все они начинают иначе воспринимать мир в целом и человека в особенности.

Мир более подвластен человеку, человек свободнее от стихий и страстей, от рода и судьбы, чем это казалось и кажется многим по сей день - свободнее сделать выбор и в добре, и в зле. По мере обретения свободы человек оказывается и более оригинальным, в нем открывается нечто, не сводимое к обстоятельствам, вероисповеданию, сословию, нечто особенное и иное, что стоит защищать от уничтожения в войне, что может быть источником бесконечных размышлений интеллектуалов и вдохновения для мистиков, что уничтожает претензию любой элиты господствовать над собратья по человеческому роду как над быдлом. Это Иное не только открывается, оно творится по мере открытия - или уничтожается, насколько грех, исконный эгоизм и равнодушие к ближнему берут верх, и тогда вновь агрессивность и война оседлывает жажду Иного, жажду мира. Вся надежда на то, что в следовании за Христом люди еще не дошли до конца, что не только зло, но и святость еще не обнаружили всей своей мощи, и что в миллиард раз возросшей мощи войны мы не только должны, но и можем противопоставить возрастание мощи Божьего и человеческого мира.

1382: ДРЕВО СРАЖЕНИЙ

Оноре Бонне (ок. 1340 - ок. 1410), аквитанский геральдист, в сочинении "Древо сражений" (написано в 1382-1387 гг.) утверждал, что война основана и на божественном праве, и на человеческом, и на законе природы. Бог не просто терпит войны, как могли бы подумать невежды. Бог поощряет войны, ибо войны устанавливают справедливость - как война за обладание Святой Землёй. Кроме того, война есть наказание за грех - поэтому войн так много. Многие войны порождены грехом непослушания - непослушание подданных властителю. Однако, сама война не есть грех! Природа вся стоит на конфликтности и раздоре (а войну Бонне определяет как вид конфликта). Бонне здесь понимает природу в духе философии Аристотеля - всякое движение есть проявление несовершенства, раздора, в том числе, между небесными телами. Бонне писал о геральдике, на разговорном французском, и в XV веке его книга стала популярным чтением среди рыцарства. Примечательно, что на подлинной XV века иллюстрации к его сочинению древо жизни изображено вырастающим из пасти ада-змия и верхушкой оплетающим колесо Фортуны - девушки в повязке. На иллюстрации, видимо, сделанной в XIX веке в поучительных целях, но с определённой цензурой, нет дракона, вместо Фортуны восседает старец, изображающий Создателя. От первоначального рисунка осталось собственно дерево и - оригинальная черта - сражаются на его ветвях не только военные. Короли с короля рубятся, солдаты с солдатами, женщины с женщинами, и даже епископы бьют друг друга посохами. Но соблюдается строгий иерархизм. Всякий сверчок буквально знает свой шесток, и воюет каждый лишь с равным себе.

ЭРАЗМ: МИР КАК ИСЦЕЛЕНИЕ

В 1518 году Эразм писал о том, что политики заслуживали бы восхищения (и помещения во "второй круг" приближённых ко Христу,

"если бы они одолевали врага в справедливых войнах ... . Однако, ... надо, чтобы они вели войну не себе на потребу, а за государство, чтобы под прикрытием справедливости не ярились против тех, кого можно исцелить снисходительностью" (Послание Вольцу // Философские произведения. М.: Наука, 1986. С. 76-77).

Эразм "предупреждает", что властитель может в борьбе с подонками опуститься ниже подонков. Если бы не боязнь костра, он вместо "может быть" поставил бы "неизбежно". Вот уж чудо: верх горшка не может опуститься ниже дна горшка, как ни бей, а социальные верхи без всякого постороннего усилия легко опускаются ниже дна того общества, которым "руководят".

*

Эразм и Монтень - пацифисты до пацифизма, может быть, первые настоящие пацифисты. Иренисты XVII века лишь техники, воплощающие то, что открыли эти двое. Главная и самая популярная книга Эразма, открывшая XVI век - "Оружие христианского воина". Иронии в названии нет, Эразм вполне серьёзен. Он берёт совершенно традиционную, вполне милитаристскую метафору войны с грехом. Его фанатичные современники - как из лютеранского лагеря, так и из антилютеранского - тоже смотрели на мир как на театр военных действий, тоже сражались с грехом. Пацифизм Эразма в том, что он как раз не утрирует метафору, а оставляет её метафорой. Война с грехом - метафора лишь до мгновения, когда начинается война с чужим грехом. С чужим грехом нужно воевать не метафорически, а вполне прозаически: увещанием, наказанием, законом, тюрьмой, пулей, петлёй и т.п. Бессмысленно! Оставь другого в покое!! Не превращай нарисованное ружьё в настоящее!!! "Будто мало того, что столько врагов грозят нам отовсюду, - внутри, в самой глубине души, мы к тому же носим врага более чем домашнего, более чем родственного. Как ничего не может быть ближе его, так ничего не может быть опаснее" (1987, 91). Здесь и начинается гуманизм, и в этом смысле всё монашество - гуманистично и гуманно, поскольку не заглядывает под чужую рясу, а лишь под свою. Не секуляризм, не ислам, - ты сам главный враг мира. Вот - индивидуализм. Вот - атомизация общества. "Царство Божие внутри вас" - исток секуляризации.

См. Эразм "Жалоба мира".

РОССИЯ XV-XVI ВЕКОВ: ВОЙНА КАК ВТОРОЕ КРЕЩЕНИЕ

Возникшее в Х столетии в Западной Европе движение за «Божий мир» и «справедливую войну» на Руси отсутствовало. Б.М.Клосс, собравший все упоминания о «миротворческой роли Церкви» в XI – начале XV века, не нашёл ничего, кроме выполнения епископами функций посредников при мирных переговорах (функция естественная не в силу христианского призвания епископов, которое ничем не отличается от призвания князей и других верующих, а в сил их иммунитета от насилия) (Клосс, 2003). Естественно, наибольшее число упоминаний о епископах как «умиротворителях» приходится на долю новгородских владык, поскольку те пользовались в Новгороде большим влиянием, чем епископы в других русских регионах.

Клосс даже считает «миротворчеством» те случаи, когда церковные деятели Москвы вмешивались в борьбу князей на стороне московского князя, понуждая соперников к сдаче. Он обходит молчанием и совсем уж позорные случаи, когда московские епископы поощряли клятвопреступления московских князей в их агрессии против других русских областей. Церковные деятели Руси оценивали свой миротворческий потенциал скептически. В Своде митрополита Фотия автор (по мнению Клосса, преп. Епифаний Премудрый) ввёл в рассказ о битве при Липице боярина, якобы призывавшего к примирению сторон – боярина, не епископа. Этого боярина он наградил именем «Творимир» (Клосс, 2003, С. 37).

В Византии была унаследована римская традиция, требовавшая вести лишь оборонительные (справедливые) войны (Vieillefond, 1935). Византийцы строго придерживались правил, согласно которым духовенство не могло воевать (83 ап., 7 канон 4 вселенского собора 451 г.). Они осуждали католических епископов за активное участие в военных походах (Beck, 1981). Особым авторитетом пользовалось 11 правило Василия Великого, налагавшее три года отлучения за убийство на войне. Епископат решительно выступил против предложения императора Никифора II Фоки причислять к лику мучеников убитых на войне солдат (963 год). Византийские теоретики войны запрещали убивать пленных после битвы, что выполнялось далеко не всегда. Бывали случаи отлучения священников за участие в вооружённом сопротивлении мусульманам (Белякова, 2003. с. 54).

Создание российской империи сопровождалось неслыханным для Византии освящением войны. В XVI в. в требнике из библиотеки Софии Новгородской срок отлучения по 11 правилу снижен до двух лет (Белякова, 2003, с. 52).

Митр. Иона в 1450-е гг., призывая тверского князя присоединиться к завоеванию Казани, писал: «Верую Христу моему Владыце, что кому случится от православных на том великом деле, на той брани и умерети, и тии за святы Божиа церкви и за все православное христианство пострадавше, якоже прежнии великомученици Христови будут и венец мучения восприимут от Христа» (АИ, 1, 269. Послание еп. Тверскому Илии).

Еп. Ростовский Вассиан в знаменитом «Послании на Угру» призывал выступить против ордынского повелителя Руси, о котором более двух веков в русских православных храмах молились как о законном царе, обещая, что солдаты, как и при Дмитрии Донском, "сподвизающиися ему, иже до смерти, от Бога согрешением оставление приаша и венци мученискыми почтени быша, равно якоже и первии мученицы, иже веры ради пострадаша от мучителей, исповедание ради Христова умроша". Даже ранение на войне оказывается "православной индульгенцией": "А иже тогда от съпротивных уязвляеми и по победе живи обретошася, сии кровию своею отмыша перваа съгрешениа и яко победители крепци врагом явишася, и великим хвалам и чести достойни быша не токмо от человек, но и от Бога".

Митр. Макарий писал Ивану Грозному во время завоевания татар 13 июля 1552 года, воспроизводил концепцию Вассиана:

"Аще случится кому от православных христиан на той брани до крови пострадати за святыа церкви и за святую веру христианьскую и за множества народа людей православных и потом живым быти, и те по истинне пролитием своеа крови очистит прежние свое грехы, имиже по святом крещении согрешали и оскверенены были. О всем о том от Господа Бога прощении будут.

И не токмо прощение грехов от Бога получат за пролитие своея крови, но и сугубы мзды от Бога восприимут в нынешнем веце, приложение лет и здравие животу, но и в будущем веце сугубы мзды восприимут за пролитие свое якрови.

А иже случится кому ныне от православных христиан на том вашем царском ополчении не токмо кровь свою пролиати, но и до смерти пострадати за святыа церкви и за православную веру христианьскую и за множества народа людей православных, их же Христос искупи от мучителства честною своею кровию, и Его Христово слово исполните: ничто же тоя любви болше еже положили душу свою за брата своего".

Макарий, однако, дополнил Рыло, введя понятие "второго крещения" для погибших в бою с "сыроядцами":

"Той по реченному Господню словеси второе мученическое крещение восприимет и пролитием своея крови очистятца и омыет от душа скверну своих согрешений и добре очистят свою душу от грех. И восприимут от Господа Бога в тленных место нетленная и небесная, и в труда место вхождение вышняго града Иерусалима наследие. А за оружие и за благострадание телесное вечных благо восприятие. А за мечное усечение и копейное прободение с мученикы и с ангелы радость восприимут" (ПСРЛ. СПб., 1904. Т. 13. Ч. 1. С. 96).

Вполне это учение догматизировано не было. Его логическим продолжением стало бы одобрение любого, кто и помимо государственной власти отправился бы на бой с неверными. Богословие российского милитаризма, однако, признавало "вторым крещением" лишь смерть по приказу земного командования.

Е.В.Белякова отмечала и новизну, и иррационализм этой теологии: "Война, хотя и была наступательной по существу, но объявлялась войной "за веру православную" ... мы можем говорить не о воспроизведении "византийской модели", а о создании новой идеологии "священной войны", чуждой Византии" (Белякова, 2003, с. 59-60).

Православный милитаризм, как и всякий милитаризм, не знает удержу. Меч, поднятый против "сыроядца", обрушивается потом и на "своих". Причём, в начале XV cтолетия летописец обличал только светские междоусобицы

"Жалостно видети и позор, и плачя достоин: подоимет бо руку хрестьанин на христианина ... и правоверный единовернаго посекаеть, .. и раб Божии раба Божиа не пощадит".

Те же самые евангельские слова, которые российский церковный милитаризм использовал в своих целях, хронист (по мнению Клосса, Епифаний Премудрый) обращал против милитаризма:

"Да где есть любовь совершеная, ю же Христос в Евангелии предаст нам, глаголя: "Заповедь нову даю вам, да любите друг друга", и паки: "Болше сея любви никто же имать, да кто положит душу свою за ближняго". Мы же токмо не полагаем душя своеа за ближняго, но из ближняго извлачим ю, хотящи изяти ю оружием заколениа" (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 189).

Спустя сто лет, Максим Грек обличал российских епископов за то, что они выступают во главе собственных маленьких армий ("архиерейских детей боярских"), причём армии эти нужны не для борьбы с иноверными, а для усмирения архиерейских рабов:

"Божественному же закону повелевающу кормити вдовы, и сироты, и убоги. А та аки нароком противяся тому, вооружати паче изволила есть на мужеубительныя брани полки ратныя. Ими же провожаема, и служима, и окружаема во время мира радуется зело, брани же наставши, изъоруживши их зело бодренно и изъостривше молитвами, и благословенои, и словесы подвижными убивати, пленяти абое их отпусти" (Максим Грек. Сочинения. Казань, 859. Т. 2. С. 39).

1560: "ДОМОСТРОЙ" КАК УЧЕБНИК ВОЕННОГО ДЕЛА

Милитаризм стало постоянным фоном российской жизни, настолько постоянным, что он почти не замечается даже русскими пацифистами. Российские либералы много критиковали "Домострой" за указание бить детей и жену, но никто не обращал внимания на сам дух "Домостроя" - а это обеспечение "мира в семье" (как назвала это одна исследовательница - Найденова, 2003), но "мир" при этом понимается по-генеральски, как порядок в казарме. Домашних предписывается беречь - как берегут солдат разумные генералы. "Мир" там, где "покорение" и "повиновение" духовенству - как в армии порядок зависит от принятия пропагандитских концепций.

Любовь к ближнему определяется тем, какое место это ближний занимает в иерархии. "Старейшим себе честь воздавай и поклонение твори, средних яко братию почитай, маломожных и скорбных любовию привечай", - так новобранцу объясняют, кого как из офицеров положено приветствовать ("отдавать честь"). Разумеется, отдельно упоминается необходимость молиться за "христолюбивое воинство".

Домашним категорически запрещается обсуждать происходящее в доме за его пределами - секретность вполне военная. При этом в доме всё ценное должно быть под замком - как в казарме оружие. Свой дом должен быть хорошо огорожен, а если сосед не огородил своё имущество, то... Судебник 1550 года оправдывал потраву поля, если оно было плохо огорожено. "Не укради" - но только, если чужое хорошо лежит. Что плохо лежит - не грех взять.

ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XVII ВЕКА: СПРАВЕДЛИВАЯ ВОЙНА В РОССИИ

В России XVII века вера в святость воюющего не исчезла. Семен Иванович Пожарский, племянник Дмитрия Пожарского, возглавлял части русской армии (в основном, драгун), осаждавшие в 1659 году Конотоп во время одного из этапов завоевания Россией Украины. Объединённый отряд крымских татар и казаков 8 июля разбил драгун, взял в плен Пожарского и двух других воевод. В России князя почитали как святого страстотерпца, потому что тот якобы обругал матерной бранью крымского хана Махмет-Гирея, к которому его привели, за что и был обезглавлен. В России о Конотопской битве предпочитали не вспоминать, это было поражение, во многом вызванное неумелым руководством воевод. Пожарский дал заманить себя в ловушку. Серг. Соловьев назвал эту битву "случайным делом".На Украине, напротив, сторонники независимости вспоминали это сражение как одну из немногих побед над Россией. В Летописном своде 1652 г. находятся тропарь и кондак "новому страстотерпцу многострадалному благоверному князу Симеону Пожарскому" (ГБЛ. Ф. 722. Д. 320 // Записки ОР ГБЛ. Вып. 46. М., 1987. С. 40. Песня, посвященная Пожарскому, оп.: Русская народная поэзия. Т. 1. Эпическая поэзия. - Л., 1984, c. 239 - 243). К святым народ причислил не всех погибших в крымском плену, а только того военачальника, который и в плену продолжал воевать, пусть даже словесно и самым неприличным для христианина образом.

По мере завоеваний на Западе Россия знакомилась с учением о справедливой войне. Например, приехал в Россию хорват и католик Юрий Крижанич (1617-1683), в своём огромном опусе "Политика", предназначавшемся для царя, упомянувший о делении войн на "праведные" и "неправедные". Но это учение уже было милитаризмом переварено. Белорус Симеон Полоцкий (1629-1680), увлечённый чтением Эразма, написал "Трактат о брани" (неопубликован; цит. по: Пушкарев, 2003). Симеон, одобряя деление войн на праведные и неправедные (вполне по католическому учению: война должна объявляться законной властью, в порядке самообороны, ради достижения мира, а не причинения вреда, и вестись "приличным образом", не ущемляя штатских), с Эразмом спорил, отстаивал "справедливую войну" как часть человеческой природы: "Свободно есть царству гражданы своя защищати", самооборона - "то закон есть естества, никако верити мощно есть, еже ему Евангелием упразднену быти". Христианское богословие говорит о том, что Христос освятил человеческую природу. Если война есть самооборона, есть война есть мир, если война есть любовь, то можно предположить, что и в раю война должна будет остаться - какой же рай без любви.

Придворный "просветитель" Карион Истомин, преподнося царю перевод древнеримского трактата о военном искусстве, взывал к Петру: "Приличествует бо Вашей богоправимой тишине книгу сию имети, наипаче же ради хотящих брани врагов злочестных и проклятых махометанов или каких-либо буди востающих злодеянных иностранских человеков" (Цит. по: Пушкарев, 2003, с. 95). Тем более в XVIII веке "мир" придворные апологеты понимали исключительно как результат "справедливой войны", а таковой оказывалась всякая война России. Как писал в 1748 году Ломоносов:

"Российская тишина пределы превосходит
И льет избыток свой в окрестные страны,
Воюет воинство твое против войны,
Оружие твое Европе мир приводит"

(Ломоносов М.В. Стихотворения. Л., 1954. С. 1860.

ВИКТОРИАНСКИЙ ПАЦИФИЗМ

Викторианцы гордились тем, что XIX век не был слишком кровопролитным. Сравнивали, очевидно, с "мрачным средневековьем", с наполеоновскими войнами. Колониальные войны, на которые так был щедр XIX век, как-то выпадали из поля зрения. Победоносная война, да ещё война с "дикарями", так же не война, как побитие тараканов тапком - не война с тараканами. В результате викторианцев страшно напугала Первая мировая война. Впрочем, даже этот страх был далеко не цивилизованным: напугались не своего милитаризма, а чужого. Были испуганы крахом лазурного счастья, которое и до войны стояло на весьма сомнительном фундаменте и было уделом меньшинства. Арнольд Тойнби, родившийся в 1894 г., подчёркивал:

"Англичане, подобно современным американцам, не обладали милитаристским складом ума в том смысле, в каком им обладали тогда немцы и японцы. ... На протяжении столетия, закончившегося в 1914 году, Соединённое Королевство вело больше колониальных войн, нежели любая другая великая держава того времени. В Великобритании эти английские колониальные войны не принимались во внимание, считаясь "малыми войнами" - эвфемизм, подразумевающий выгодный контраст с "большими войнами", которые вели другие державы. Разумеется, эти войны не казались "малыми" из жертвам, и по крайней мере две из них, Опиумная война 1839-1841 годов и Южно-африканская война 1899-1902 годов, справедливо осуждались миром в целом как безнравственные - и это в ту эпоху, когда война сама по себе по-прежнему повсеместно считалась вполне законной и заслуживающей уважения практикой" (Тойнби. Пережитое. С. 192).

Тойнби указал на единственных пацифистов эпохи - квакеров. "Это закваска, которая пока ещё не разрыхлила плотный ком", - с сожалением писал он. Сам Тойнби стал пацифистом в том отношении, что даже оборонительную войну оценивал как "трагическую необходимость". Война для него - "массовое самоубийство" человечества. Не слишком много, но не так уж и мало - ведь разрыхление кома процесс долгий.

*

Декадент Александр Добролюбов ценился современниками как поэт, но был прочно забыт вместе с этими современниками (например, Брюсовым). Однако, Добролюбов отличался от прочих декадентов не только туманными рассуждениями о мистике. В июле 1901 г. он был отправлен на восемь месяцев в тюрьму за то, что убеждал новобранцев в городе Троицке Оренбургской губернии, что «воевать — грех и носить оружие тоже грех».

Глава военного духовенства Шавельский вспоминал, как в Первую мировую свящ. Сергей Соколовский получил Георгия 4-1 степени за то, что вызвался идти разрушать "неприятельское проволочное заграждение" и успешно выполнил задание. Командир полка спросил его: "Ваше ли это дело, батюшка?" - на что Соколовский ответил: "Это уже не убийство" (Т. 2, с. 103). Верно, однако означает, что всякое другое участие в военных действиях священник признавал именно убийством.

Но не духовенство было инициатором "братания" и отказа идти в атаку - своеобразной стихийной формы пацифизма времён Первой мировой войны. Как и в случае со смертной казнью, духовенство не убивало, но поддерживало тех, кто убивал - палачей и солдат.

Флоренский в 1915 г. недоволен крестьянином-солдатом: "Вздыхает о замирении и о прекращении войны. ... Все твердит о земле: "Вот как бы ее разделить". Все мысли его в пределах земного, трансцендентная оценка жизни чужда его душе; весь он пропитан запахом трехкопеечных брошюр о свободах и т. п.". Флоренский настолько воинственен, что даже забыл о своих собственных (дешёвеньких) брошюрах о свободе ("Вопль крови" о лейтенандте Шмидте и пр.). Россия дореволюционная была военной империей, но она была и аграрной страной; абсолютное большинство населения было крестьяне, и это помогало стране сохраняться как культуре. Крестьянин шокировал Флоренского своим отрицательным отношением к горожанам как к паразитам, но крестьянин был не так уж неправ: в дореволюционной России, как и в послереволюционной, и в нынешней, города - не "бурги", оплоты свободы, а римские "каструм" - военные лагеря.

Природу войны помогают понять эротические фантазии Флоренского:

"Мужчина, добровольно идущий на смерть, мужчина, полный сил и вот-вот имеющий умереть, должен быть непреодолимо привлекателен для женщины. Сама смерть такого мыслится как брачная ночь - с землею ... Есть и иной случай, где говорит едва ли не то же влечение. Это - монашество. И тут мужчина умирает, по крайней мере в половом смысле; и тут он навек теряется для женщины. И тут женщина теряет свой естественный для нее стыд, преодолевает свою робость и буквально или метафизически садится на колени монаху".

Фантазия (реальная женщина, конечно, совершенно не испытывает никакого особо влечения ни к солдатам, ни к монахам) мазохистская, при которой секс воспринимается как нечто настолько запретное, что он дозволяется только тому, кому уже "нечего терять". Последнее желание приговорённого к смерти. Классическая истерия, оборотная сторона викторианского милитаризма: я сейчас умру, значит... "Я тварь дрожащая, поэтому право имею".

Это эротизм, лежащий в основе милитаризма и всякой агрессии: если я не убью, не ударю, то я не буду "достоин любви". "Стать мужчиной" означает "убить", а уж если убью, то женщина обязательно обратит на меня внимание. При этом происходит хорошо знакомая психологам инверсия: человек говорит "меня убьют", а подразумевает "я убью". Монах - не тот, кто лишён полового влечения, а тот, кто лишает другого этого влечения. Ярче всего это в легенде о монахе, который якобы так ударил собрата по монастырю, что тот навсегда излечился от блудных мыслей. Монашество - те, кто призван оскопить мир, убить брак, "воины Христовы". Только такой "Христос" - вовсе не настоящий Сын Божий и Господь Иисус, а подмена.

МИРОТВОРЧЕСТВО И ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Христианские лидеры во время Второй мировой войны не отличились миротворчеством. "Слава Богу, они уже не освящали пушек, как это бывало в предыдущую мировую войну" (Волосюк Лешек. Бог пишет прямо по кривым линейкам // Новая Польша. - №7-8. - 2005 г. С. 84). Правда, их и не просили об освящении - попросили бы, не отказались бы. На этом фоне выделяется митр. Андрей Шептицкий. Он и до войны не боялся идти против течения. В 1930-м году он протестовал против польских операций по усмирению украинцев. в 1937-1939-м годах - против сноcа польскими католиками православных церквей на Волыни и Холмщине. Он запретил священникам входить в Организацию украинских националистов, призывал их сотрудничать с ОУН только, чтобы влиять на националистов в христианском духе. 1 июля 1941 года он выпустил заявление. приветствовавшее немецкую армию как освободителей от советской оккупации, но вскоре он признал свою ошибку - в письме Папе, в разных выступлениях: "Немецкая власть - плохая, почти дьявольская, и, пожалуй, в ещё большей степени, чем большевистская" (85). Он посылал капелланов в армию, но для того. чтобы сдерживали "неописуемую деморализацию, какой подвергаются простые и слабые люди", которые "учатся злодейству и преступлению народоубийства, теряют чувства справедливости и человечности" (90).

Митрополит Андрей издал послание "Не убий!", в котором - что было редкостью и в более поздние времена - напомнил, что заповедь Божия относится не только к личной жизни:

"Удивительным образом обманывают себя и других те, кто считает, что политическое убийство - не грех. Как будто политика должна освобождать человека от обязанности соблюдения Закона Божия и позволять ему оправдывать подлые поступки, противоречащие человеческой природе. Это не так. Христианин обязан соблюдать Закон Божий не только в частной, но и в политической и общественной жизни. Человек, который проливает невинную кровь своего врага, политического противника, - такой же убийца, как тот, кто делает это с целью грабежа. Он точно так же заслуживает наказания Божия и церковного проклятия" (87).

Шептицкий был очень конкретен: кто убивает во имя политики - а именно так оправдывали убийства евреев, коммунистов, поляков, русских - тот обманывает себя. Его не идея интересует - а убийство. Вся Вторая мировая война, наиболее политизированная из всех войн, где сражались не за землю, а за свободу - как каждая сторона её понимала - была всего лишь дракой вампиров.

"Жажда крови может стать ничем не сдерживаемой страстью, при которой самое большее наслаждение - мучить и убивать людей. ... Подлый поступок становится ... необходимой, повседневной пищей, без которой он страдает и мучится, будто его терзает какая-то болезнь жажды и голода" (88).

Митрополит был очень конкретен: он призвал крестьян, чьи односельчане участвуют в гитлеровских расправах, бойкотировать их:

"Когда никто из деревни не поздоровается со злодеем, никто не впустит его в дом, никто с ним не станет разговаривать, когда ... даже в церкви христиане будут от него отодвигаться, когда на дороге люди будут избегать встречи с ним, когда никто ему ничего не продаст и ничего у него не купит - тогда, может быть, он обратится и начнет жизнь в раскаянии и труде над исправлением" (89).

Гитлеровская и советская реальность были, однако, иными. Какое уж тут "не разговаривать"! Это "злодеи" не разговаривали с нормальными людьми, а допрашивали их, отбирали у них дома и церкви, поездами отправляли их на каторгу и гибель, ничего им не продавали, а что хотели взять - отбирали. Расстреливали, наконец. Шептицкого не тронули - умирающий параличный старик и его призывы показались менее опасными, чем риск преждевременно задеть временных союзников.

МАРТИН ЛЮТЕР КИНГ

Община в Монтгомери, в которой стал в 1954 г. пастором Мартин Лютер Кинг-младший,была в десять раз меньше прихода его отца в Атланте - всего 300 человек. Но это была интеллектуальная элита, преподаватели и студенты университета Алабамы. Приход был "вещью в себе", Кинг же превратил его в "людей для других", заведя комитеты помощи беднякам, по культуре, даже социально-политический. Начинал Кинг не с нуля: в том же 1954 г. Верховный суд США отменил своё решение 1896 г. о допустимости сегрегации (расы равны, но "отдельны"). Даже расисты теперь говорили о том, что хотят "расовой справедливости" - только справедливость они понимали по-своему. На уровне телесном не изменилось ничего: тщательно следили, чтобы негры не соприкасались с белыми. Система защищала себя именно на телесном уровне: Кингу угрожали расправой. Угрозу выполнили, правда, лишь через 10 лет. Кинг уже в 1955 г. просил: "Если вы в один прекрасный день обнаружите, что я мёртв, я хочу, чтобы вы не совершали в ответ никаких актов насилия". Когда его убили, в беспорядках было убито 35 негров и 5 белых. Это было предсказуемо. А вот что было не предсказуемо - что не были убиты тысячи людей.

Кинг подчёркивал: ненасилие - телесный, бездушный акт, механический. "Приёмы ненасилия, лишённые духа ненасилия, могут превратиться в новый тип насилия". Ненасилие из материального акта становится духовным, когда ставит перед собой духовную цель: примирение, создание гуманного общества.

В ненасилии Кинга примечателен прагматизм. В отличие от Толстого и Ганди, Кинг считал насилие возможным - только непрактичным. В отличие от Ганди, Кинг не был аскетом и не стремился к мученичеству. Он был таким же жизнелюбом, как убитый в 1990-м г. русский священник А.Мень. Возможно, поэтому в его проповедях звучали ноты, характерные для духовности свободного человека в тисках рабства: "Незаслуженное страдание обладает спасительной силой". С точки зрения "нормального американца" это было патологией, и биограф Кинга У.Миллер писал в 1968: "Неспособность принять собственное человеческое несовершенство и неумение вполне освобождаться от страха, свойственного ему как и всякому другому человеку, воспринимались им как роковая слабость". Кинг начинал каяться - странное занятие для американца. Он каялся в том, что любуется своей готовностью к гибели, что сознательно добивается сочувствия окружающих, развивая в себе комплекс мученика.

Изначально для Ганди война с расовой несправедливостью была важнее войны с войной. Однако, после начала войны во Вьетнаме он стал активным её противником, хотя это вредило борьбе с сегрегацией: ведь негры оказывались плохими патриотами. Однако, иракцу или вьетнамцу, которого убивает американский негр, совершенно неинтересно, будут ли этого негра в его Америке пускать в тот же автобус, что и белого. Расовая сегрегация - зло второстепенное в сравнении с войной, как и сама война - зло меньшее в сравнении со смертью как общечеловеческой судьбой.

Сам Кинг был довольно традиционным и скорее консервативным пастором, близким к Билли Грэму по духу. Скорее интеллектуал, далёкий от масс, натасканный по учебникам риторики XIX столетия. Мог и Карлейля процитировать. Впрочем, когда от проповедей Кинг перешёл к делу, быстро произошло размежевание Билли Грэм публично посоветовал Кингу "нажать на тормоза", многие белые священники, которые отважно пускали в свои храмы и негров, призвали их не уаствовать в демонстрациях протеста.

Религиозная окраска движения Кинга была очень сильной, но, видимо, по той простой причине, что в эти годы ещё не сформировался тот секулярный язык, на котором могли бы обсуждаться вопросы свободы и жизни. Многие священники поддерживали негров: в одной из демонстраций участвовали 450 белых и негров поровну - патеров, монахов и монахинь, пасторов, раввинов. Куклуксклановцы забили до смерти дубинами унитарианского священника Джеймса Риба из Бостона. Они кричали: "Белые ниггеры! Где же ваши серпы и молоты?" Здесь уже прощупывается та возможность соединения расизма и нацизма с русским империализмом, которая реализовалась в 1990-е годы под лозунгами защиты России от коммунистов и пацифистов. Кинг говорил нечто, прямо противоположное милитаристским призывам Солженицына: "Мы не победим коммунизм с помощью пушек ... Мы можем одолеть его только тем, что заставим демократию работать по-настоящему".

"Вы превратили христианство в непонятно что", - скаал один из полицейских пасторам-непротивленцам. "Понятно" было христианство как идеология власти, иерархии, упорядочивания мира через насилие. Ещё менее понятным стало христианство, когда началась "революция Иисуса". Больших плодов это "революция" не дала. Но она и не могла дать никаких организационных, видимых плодов. Было бы странно противопоставлять иерархическому христианству силы и коллективизма - иерархию и насилие персонализма. Просто люди поставили архаичные церковные структуры перед выбором: либо превращаться в ожесточённые секты, во всех видящих враги, либо строить своё общение с людьми на новых основаниях, не через приказ, а через диалог. Иначе - Христос ушёл в личную жизнь миллионов людей за границами внешней Церкви, ушёл, к счастью, не прощаясь и с готовностью вернуться.

В 1960-е года христианство было не столько верой, сколько общепонятным культурным кодом. Поэтому о Евангелии говорили и верующие, и те, кому вообще-то Евангелие было безразлично, но кто понимал: проще всего донести свою мысль до слушателя, прибегнув к религиозной терминологии. Западная Европы после религиозных войн XVII века избавилась от такой ситуации. Это и есть секуляризация: когда всякую мысль можно выразить не на религиозном языке. Это освобождение мысли, но это и освобождение религии.

Салтыков-Щедрин в 1860-е годы критиковал православие как средство социального угнетения, как средство усмирить потенциального бунтаря. Сто лет спустя американские борцы с сегрегацией (сторонники насилия) критиковали за то же самое христианство: для себя-де белые исповедуют одно христианство, воинственное, агрессивное, а неграм навязали другое - поощряющее холопство, религию "дяди Тома". "Дядей Томом" обзывали и Кинга. Своя правда в этом была, - только высшая правда заключалась в том, что именно "белое христианство", христианство рабовладельцев было извращением, а вот христианство смирения было христианством Христа.

КОНЕЦ XX ВЕКА: МИРОТВОРЦЫ С УМНЫМ ОРУЖИЕМ

За полвека со времени Второй мировой войны изменилось многое, и миротворцам от этих изменений легче не стало. Мы, христиане, много говорим о кризисе гуманизма, и можно привести в доказательство кризиса и упадок пацифистского, антивоенного движения. Оно есть, но оно несравненно слабее, чем в начале нашего века, мнение пацифистов о войне в Сербии почти не слышно, если оно и есть, им не интересуются - в отличие от позиции христианских лидеров. Но проповедовать Евангелие от этого ничуть не легче, напротив. Пацифизм как движение бунтарей-интеллектуалов стал слабее, но пацифизм как основа мировоззрения и основанной на мировоззрении политики стал намного сильнее. Гуманизм из яркого, напористого фейерверка идей превращается в ровное тепло, которое тем и неуязвимо, что не связано с отдельными персонажами, а питается общим умонастроением.

Быть христианином означает прежде всего быть честным, и вот честность требует признать, что нынешняя война между НАТО и Сербией не есть обычная война. Лукавят люди (к сожалению, среди них есть и христиане, хотя христиане среди них - меньшинство), которые говорят, что в этой войне секулярная цивилизация показала свой звериный оскал, что все разговоры о правах человека, о свободе и мире оказались ложью. Да, натовские бомбежки убивают и мирных жителей, убивают тех, кого хотят защитить. Но страны НАТО не ставят своей целью того, что спокон веку было целью войны: истребить как можно больше врагов, захватить его земли и богатства. Да, страны НАТО жалеют своих солдат до такой степени, что летчика посылают бомбить с тем расчетом, чтобы летчик уцелел, пускай даже его бомбы упадут на головы невинных людей. Но во всех предшествующих войнах генералы не жалели даже своих солдат. Да, страны НАТО могут отступиться, могут "проиграть" из-за нежелания жертвовать жизнями своих граждан ради косоваров. Но это ведь означает, что изменилось само представление о том, что такое победа и что такое поражение - изменилось у них, к сожалению, не в России.

Войну в Сербии бранили с двух противоположных позиций, и к сожалению, эти позиции довольно четко разделены географически. На Западе этой войной возмущаются те, кто возмущался бы любой войной, на Востоке - прежде всего, в России - этой войной возмущаются прежде всего милитаристы, возмущаются как ребенок, который не успел на карусель и с завистью глядит на успевших. Возмущаются те, кто не возмущался войной в Чечне. Много лукавства и в миротворческих призывах, в том числе от христиан, которые сегодня раздаются, потому что и миротворчество бывает разное. Многие христианские лидеры призывали к миру во время войны в Чечне, призывают к миру и во время войны в Сербии - но как же различен тон этих призывов. Тех, кто бомбил Грозный, не бранили - тех, кто бомбил Белград, бранят. В Грозный никто из религиозных лидеров не поехал, знали, что российские генералы преспокойно разбомбят их и даже не заметят - иное дело в нынешнем конфликте.

Миротворческие призывы российские светских и, увы, религиозных деятелей лукавы и потому, что зазвучали только тогда, когда началась война НАТО с Милошевичем, а не когда началась война Милошевича с косоварами. Но честность заключается в том, чтобы говорить правду всегда, а не проблесками. Правду можно говорить тихо, можно говорить громко, неважно - важно говорить ее одинаково тихо или одинаково громко. Наши же "миротворцы" к миру в одной войне призывали вяло, к миру в другой войне призывают с неизвестно откуда взявшейся энергичностью. Современный мир называет это двойным стандартом и осуждает как смертный грех, и современный мир прав. Библия осуждает двойной стандарт на своем языке: "Неодинаковые весы, неодинаковая мера, то и другое - мерзость пред Господом" (Притч. 20, 10). Двойной стандарт скверен и на рынке, но для христианина это скверна вдвойне, потому что, если нас поймают на лукавстве в одном, земном, то как поверят нам в небесном?

*

Основы европейской цивилизации - евангельские, но именно поэтому эта цивилизация противоречит своим основам. Афинская демократия спокойно вела самые разнообразные войны, иногда чистосердечно объясняя их жаждой славы и завоеваний, иногда - самообороной. Но никогда афинская демократия не вела войн ради распространения свободы среди других народов. Современная демократия считает возможным говорить о таких войнах.

Война с Гитлером велась ради самосохранения, но объяснялась как война за освобождение немцев, а то и всего мира, от ужасного тоталитаризма. "Освобождение" Германии привело к порабощению коммунизмом многих других стран Европы. (Единственное, чем могли бы похвастаться "импортёры свободы" - Япония; однако, Япония и не была тоталитарной даже в такой степени, в какой тоталитарной была франкистская Испания, а уж цена "освобождения" - Хиросима и Нагасаки - заставляет скорбно молчать).

Такой же парадокс заключался в войне с Ираком в 2003-2005 гг.: сперва она велась под предлогом самообороны от "исламского терроризма", от угрозы "создания оружия массового поражения", но постепенно верх взяла риторика, связанная с "освобождением иракцев" от диктатора.

Иррационализм, противоречие собственным основам тут не только в том, что из множества диктаторских режимов был выбран не самый опасный, не самый диктаторский, не самый слабый, а - самый важный для коммерческих интересов части американской номенклатуры. Главный же парадокс в том, что именно та свобода, которую исповедуют политики Запада, не может быть навязана насильно. Такое "освобождение" так же противоречит свободе, как принудительное крещение - святости. Так что милитаризм европейских демократий несовместим не только с евангельским пацифизмом - он несовместим с европейской демократией. Он должен быть неприемлем не только для христиан (которых так мало в мире, что статистически они величина ничтожная и в расчёт могут не приниматься), он должен быть неприемлем для демократов, если только эти демократы видят свободу не как Перикл, а как Эразм.

* * *

Двойной стандарт в отношении к разным войнам обнаруживает, насколько христианство лучше христиан. В каждом христианине сидит неверующий, и иногда весьма упитанный. Формально-то вопрос об отношении христианина к войне обычно исходит от нехристиан. Даже когда мы сами задаемся таким вопросом, мы словно репетируем, что ответить неверующим в Христа. Такая "репетиция" есть полезнейшее духовное упражнение. Ведь большинство людей отношение к войне или к другим пограничным ситуациям жизни определяет четко, проблема в том, что не всегда удобно это отношение осознавать или высказывать. Наши религиозные убеждения могут быть наносными, да наша вера всегда лучше наших животных инстинктов, предрассудков, нашей злобы и слепоты.

Если бы мы выдумывали Бога, Он был бы всего лишь справедливым, но жестоким созданием, вроде тибетских идолов, обвешанных бусами из черепов. Наше же упование на Бога любви, и, чтобы дать окружающим отчет в нашем уповании, нужно прежде всего дать самому себе отчет в том, что наше упование превосходит наш разум, превышает наши силы, противоречит нашим страстям. И тем не менее, это именно наше упование, не чужое, не навязанное сверху - это и есть чудо Божией благодати. Давая отчет в нашем уповании, мы бессильны изменить окружающих (меняет их та же благодать), но зато мы меняем себя. Слова о Боге, которые мы произносим, высвечивают в нас то, что противоречит Откровению Божию - ненависть, страх, агрессивность, притворяющиеся принципиальностью, героизмом, состраданием.

Мы должны победить двойной стандарт в отношении к разным войнам, чтобы победить лживого и лукавого нехристя внутри себя. Мы должны осуждать войну всегда, когда она заслуживает осуждения - а она заслуживает осуждения всегда. Учение о справедливой войне, которое веками разрабатывали именно христианские богословы, в конце концов ведь пришло к тому, что справедливых войн не бывает. Достаточно из дюжины признаков справедливой войны достаточно назвать один: в справедливой войне нельзя убивать невиновных. Нет такого оружия, которое действует столь избирательно, потому что нет человека, который способен безошибочно отделить виноватых от невинных. Чтобы убежать от этого факта, люди вновь и вновь подменяют понятие справедливой войны понятием войны оборонительной, что, конечно, возвращают нас к временам людоедов, потому что в любой войне каждая сторона уверена, что она обороняется. "Оборона" - понятие не логические, а эмоциональное.

Лучше всего это видно на примере тех войн, которые ведутся не генералами, а обычными людьми ежедневно, дома и на работе. Именно эта война каждого против каждого уносит больше всего жертв, причиняет больше всего горя, и в этой войне каждый считает себя обороняющимся, а другого - жену, товарища по работе, начальника, сына - считает агрессором. Из этих "малых" войн складываются большие. Но если большие войны уже бесполезно прикрывать религией, то в малых, "кухонных" войнах еще очень часто христианин лжет себе, полагая, что его, бедненького, преследуют домашние, атеисты они разэдакие, за его христианство. Это ведь удобно, можно сослаться на евангельское "Враги человеку домашние его" (Мф. 10, 36). Возможно, именно такие домашние войны в современном мире есть главный источник разделения христианства, потому что, если "домашние" - христиане, с ними вроде бы неудобно воевать. Но если близкие - православные, то достаточно стать католиком, и опять кухонная война превращается в религиозную.

* * *

Можно и нужно одинаково относиться к разным войнам, но нельзя, однако, одинаково относиться к разным людям. В том-то и кошмар войн, что они все - одинаковы, что война сглаживает различия между людьми, уничтожает то, что и делает каждого человека единственным в своем роде, ставит родовое, животное, выше личного. Поэтому говорить о своем отношении к войне мы должны по-разному в зависимости от того, кому говорим. Иначе мы будем не миротворцами, а начетчиками. Задача христианина не прокукарекать о том, что воевать плохо (да это, по совести, каждый знает, хоть и не каждый принимает). Надо соединять разделенных линией фронта. Но это означает, что мы должны говорить разные вещи тем, кто находится по разные стороны фронта. Кому-то нужно напоминать о страданиях сербов, кому-то - о страданиях косоваров.

У христианина здесь критерий, сулящий нескучную жизнь: заступаться не просто за тех, кого обижают, а за тех, кто дальше всего от тебя по убеждениям, за тех, кого давит большинство из окружающих лично тебя. Лучше защитить кошку в своей квартире, чем слона в Африке. Если христианин в России, он должен заступаться за чеченцев и косоваров, если христианин в Америке - наверное, за сербов. Англичане со свойственной им сдержанностью называют это "честной игрой", "fair play", но вообще-то это и есть христианство, следование за Христом. Нас должен больше волновать сучок в глазу ближнего, а не бревно в глазу дальнего. А уж ближний позаботится распять нас на кресте из тех бревен, которые мы носим в своих ясных очах. Когда христианин решит для себя вопрос о своем отношении к войне, начнется решение другого вопроса: как война относится к столь решительному христианину. Но это уже совсем другая история.

*

Милитарист - это ужасно, но самое ужасное - когда в милитаристе просыпается от бессилия пацифист.

*

Не христианство принесло в мир идею права и справедливости. Не христианство принесло в мир идею справедливой войны. Но вера в Сына Божия, унизившегося до рождения в Вифлееме, освободила человека от магии чести, от колдовства коллективной гордыни. Благодаря этому перестали быть справедливыми войны, которые ведутся ради мести, ради защиты оскорбленного национального достоинства, ради создания империй. Христос освободил человека от обаяния силы, от трепета перед государством: если власть может ошибиться настолько, что распяла Иисуса, то власть может ошибаться и в оценке той или иной войны. Так стала справедливой та война, которую оправдывают граждане, а не государство. Вера в Воскресение есть вера в то, что спасение осуществляется не силой, а Духом, и верующий в Воскресение видит мир иначе, чем тот, кто верует лишь в материальное могущество. После Бога, который совершил невероятное, став человек, заняв место противоположное Себе, посочувствовав нам, уже невозможно с прежней наивностью считать справедливой всякую свою войну и несправедливой – всякую чужую. При свете воскресения абсолютное большинство войн оказываются несправедливыми, а оставшиеся тоже становятся сомнительными, тускнеет величие войны, и этого не нужно бояться, как не нужно бояться смерти, а нужно бояться только греха, разлучающего с Богом.

Всякая проблема для христианина, прежде всего, потому что сражающие стороны нарушают не только заповедь "не убий". И всякой войне предшествует нарушение других заповедей, так что напрасно в России ссылаются как на догмат поэтическое изречение Бродского ("ворюга мне милей, чем кровопийца"). Война начинается прежде всего из-за лжи, когда одна сторона научилась не называть геноцид геноцидом, а другая научилась не называть войну войной (а "операцией"). Война слов, и слов лживых, предшествует войне людей. Сердце христианина уже поэтому не может быть ни на чьей стороне. Увы, это не так трудно.

Настоящая проблема в том, чтобы не быть против ни одной из сторон. Например, один мой знакомый православный священник (не русский), живущий в Нью-Йорке, из стыда за очередную военную эскападу США перестал поминать на службе власти и воинство. Вспомнилось, как оправдывал эту молитву митр. Сергий Страгородский, когда власть сменилась и молиться пришлось за большевиков: не здоровые, но больные нуждаются в молитвах. О воинстве молятся не потому, что его враги сильные, а потому что армия как таковая — явление болезненное и самоубийственное.

Беда в том, что с возмущения войной начинается обычно не пацифизм, а милитаризм, и именно такого возмущения очень много и в России. Но с духовной (и психиатрической) точки зрения возмущение войной чаще всего есть крик "держи вора". Люди пытаются сделать вид, что они живут в мире, который кто-то нарушил. Между тем, мира в мире практически нет, а есть ежедневная война, война человека с самим собой, с домашними, с ближними и дальними. Эту войну боятся увидеть, бояться признать себя воюющей с миром стороной. Между тем, именно эта личная война есть исток войны как политического явления.

Очень добрые люди сравнивают жизнь с кругом, все радиусы которого ведут к центру. Кто бы, мол, во что ни веровал, все равно спасется. Но ведь справедливо и обратное: по радиусам можно и уйти из центра. Именно это постоянно и происходит: грех начинается с малого отклонения, с выхода из яблочка. Чем дальше, тем катастрофичнее отклонение. Если бросить камушек на метр в сторону от цели, он упадет не более чем в нескольких метрах от нее, но если при запуске космической ракеты ошибиться на сантиметр, ее отклонение от цели может составить миллиарды километров: слишком далеко она летит.

Так и в жизни человечества: личный грех причиняет сравнительно мало вреда самому человеку и его ближним — сравнительно с тем, сколько несчастий причиняют наши грехи дальним. А грехи похожи больше не на камень, брошенный в воду, круги от которого затухают, расходясь, а на артиллерийский снаряд, который попадает в артиллерийский склад.

Война есть взрыв, первопричина которого — в том насилии, что исходит из человеческих сердец ежеминутно. Накричав на ребенка, ударив женщину, обругав соседа, мы начинаем цепную реакцию, которая заканчивается чаще всего за тысячу километров от нас — войной в стране, о которой мы и слыхом не слыхивали. Впрочем, и на нашу долю взрывчатки найдется.

Двадцатый век начался с войны, которая еще традиционно осмысливалась как христианская, когда солдатам раздавали иконки. Но уже участники Первой мировой не имели той наивной самоуверенности в угодности своих дел Богу, которая была характерна для солдат всех предыдущих эпох. Было ясно, что идет христианство превратилось в орудие национализма. Во Второй мировой война национальная сменилась войной идеологической. Парадоксальным образом именно нацизм развязал войну, ответственность за которую менее всего можно было возложить на нацию, и антигерманизма во Второй мировой войне было неизмеримо меньше, чем в Первой.

Постиндутриальное, информационное общество увидело новый тип войны, в которой защищается частное, а не идеологическое, не национальное или государственное. В 1914 году война началась из-за убийства не личности, а должности. В наши дни оправдывают войну все же не местом человека в иерархии, а тем, что он — человек. В начале века войну оправдывали расовым принципом, говорили о дряхлости латинской расы или о свежести славянской расы. В конце века эти слова забыты, ибо ясно, что нет никакого "исторического антагонизма славян и германцев", что кто находится в антагонизме, тот уже национальности не имеет, уже скорее животное, нежели человек. Нельзя теперь оправдывать войну как проявление возрастных энергий народа ибо ясно, что "народ" возраста не имеет, что возраст есть лишь у человека, что славянин, который стреляет — старик, а итальянец, который отказывается стрелять — молод. Мысль о том, что участие в войне, в армии есть посвящение в мужчины, есть мысль неверная и выдает людоедское сознание. Именно ребенок не понимает смысла войны и потому готов воевать и играет в войну.

Однако, пост-индустриальная война есть все-таки война, хотя она стыдится этого. В обществе, где пытаются сексуальные извращения объявить не сексом, войну пытаются изобразить как бы не войной. Но поступать так означает закрыть дорогу к подлинному, не на словах избавлению от войны. Самые же громкие возражение против такой войны исходят не от тех, кто выше ее, а от тех, кто ниже. Отвратительна современная война, но втройне отвратительны протесты против нее, исходящие от носителей архаичной, людоедской психологии, которые  удовольствием бы развязали войну куда худшую. К правам человека вообще громче всех взывают те, кто презирает саму идею прав человека. Скрупулезно подчитывают число раненых те, кто убивал десятки тысяч без всякого сомнения. Против двойного стандарта протестуют те, кто предпочел бы соблюдать один стандарт: убивать врагов. Упрекают защищающих гонимое меньшинство в одной стране не потому, что хотели бы видеть меньшинство всегда защищенным, а потому что хотели бы не видеть благородства никогда и нигде.

Лишь в статье "Дух и сила", напи