|
АКТЕРСТВО
АКТЕРСТВО
Актёрство - порок, сопровождающий прогрессизм. Не всякий идеализм обречён на
А., но идеализм, считающий допустимым насилие - над собой или окружающими - да.
Но вера в прогресс и есть идеализм, совокупившийся с насильственностью.
Актерство и артистизм, - эти слова-двойники напоминают о раздвоенности всякой
человеческой способности, более того - о раздвоенности всякого человеческого существа.
Добрый мистер Джекил артистичен, как и всякий джентльмен, его жестокая ночная
ипостась не столько злодействует, сколько актерствует. Актерство столь же ненавистно,
сколько восхитителен артистизм. Более того: ненависть к актерству сильнее любви
к артистизму, и люди предпочитают изгнать вообще всякую театральность, считать
все, связанное с театром, плохим, вести себя разболтанно, намеренно неуклюже,
антиартистично - и соглашаться на чужое хамство. Лучше хамство, чем притворство,
лучше пусть откровенно плюют в морду, чем изящно пронзают шпагой.
Разумеется, не притворство главное в актерстве. Актерствующий человек обычно
достаточно искренен, искренен и артистичный. Сама суть театральности не в притворстве
(так простительно думать лишь детям, но именно дети так не думают), а в раздвоенности.
Но раздвоенность лишь тогда притворство, когда отрицает себя, пытается казаться
цельностью. Театральность, однако, именно настойчиво подчеркивает раздвоенность.
Театр начинается даже не с вешалки, а с афиши, на которой уже раздвоенность обозначена:
роль такого исполняет такой-то. Не Онегина вы увидите на сцене, а Собинова в роли
Онегина. Человек актерствующий вовсе не притворяется кем-то, он неприятен именно
потому, что сигнализирует нам своим актерством - и мы этот сигнал понимаем прекрасно
- что он вовсе не такой, каким показывает себя в жестах, в речах, что он лишь
играет роль, шаржирует самого себя или кого-то еще. Поэтому же приятен и артистичный
человек: кто артистично режет хлеб не притворяется хлеборезкой, он играет хлеборезку;
артистично идущий не притворяется пешеходом, наоборот - играет идеального пешехода,
но так, чтобы ясно было, что идти для него - именно игра, а не сущность.
Кое-что в различии актерства и артистизма проясняют деньги. Притворство корыстное
- и, в частности, притворство за которое платят деньги - кажется особенно противным.
Точнее, кажется противным платить деньги за то, что должно быть безвозмездным.
Артистизм возможен всюду, но не сцене. Бывают актеры актерствующие - плохие. Но
и о хорошем актере не скажут, что он артистичен: ведь он получает за артистичность
деньги.
Где говорят о сущности вещей и о деньгах - там и религия недалеко. Актерство
противно всюду, но особенно - в церкви. Многие люди не идут в церковь из лучших
побуждений: во-первых, потому что в церкви берут деньги за то, что следует делать
бесплатно, во-вторых, потому что в церкви актерствуют. Те, кто ходят в церковь,
делают это не потому, что они идиоты, не замечающие того, что священники говорят
одно, а делают другое, да еще берут за это деньги. Большинство верующих, задумывавшихся
над проблемой театральности в церкви, признают наличие театральности. Внешнее
сходство велико, а уж внутреннее и подавно. Паникадило похоже на люстру, а становящийся
на колени человек сердцем обычно столь же далек от смирения как актер в шекспировской
пьесе - от шекспировских времен.
Признав факт театральности в церкви, некоторые верующие начинают осуждать театр
как чистое актерство. Они защищают церковь, отрицая театр, защищают ее как воплощенную
артистичность, отрицая театр как поганое актерство. Церковь - оригинал, театр
- кощунственная пародия, и актеров в церковной ограде хоронить нельзя. Таковых
ревнителей благочестия, к счастью, меньшинство, но они, к несчастью, громче всех
и самоувереннее всех говорят от имени церкви (так гомосексуалисты самоувереннее
нормальных людей рассуждают о смысле брака). Этим людям помогают древние церковные
каноны, резко осуждают театр, запрещающие священнослужителям (а следовательно,
и всем христианам) даже посещать театр, не то что играть на сцене.
Церковные каноны имеют в виду, разумеется, театр своего времени. Тот театр
был в лучшем случае - богослужением, в худшем - порнухой, либо проповедовал -
и, разумеется, проповедовал дохристианские истины, либо развращал. Современный
театр к тому отношения не имеет: он вырос из средневековых представлений-мистерий
и продолжает оставаться храмом (бывает и публичным домом, но это уж во все времена
неизбежно). Разумеется, современный театр вышел из Церкви и ушел довольно далеко
- в гуманизм, часто в гуманизм нехристианский. Но антихристианским, языческим
этот театр бывает крайне редко (хотя бывает, что греха таить). Это усложняет жизнь
актерам, зрителям, священникам: одно название носят три разных явления. Но, в
конце концов, слово "муж" тоже обозначает по крайней мере десяток разных
явлений, и ничего, используется без особых затруднений.
Театры и церкви помогают понять, что не деньги (точнее, бескорыстие) и не искренность
- главные признаки добра и истины, и уж подавно не составляют они ее сути. В нашем
мире, в мире падшем, искренним бывает зло. В раю зло быть искренним не может,
потому что там оно просто не может быть. А у нас - пожалуйста. Большинство революционеров,
к примеру, были очень искренними людьми, и когда многие из них после победы Октября
стал актерствовать, то это противоречило самой сути их революционных убеждений
и идеалов. Были они и бескорыстными - во всяком случае, поэтому им пришлось учиться
называть корысть "нормальными условиями работы". Умеют прикидываться
бескорыстными и священники, и агностики, и даже диалектические материалисты. Более
того, все они умеют и искренне быть бескорыстными, хотя сатана подзуживает не
верить в это.
Проблема не в искренности и бескорыстности, которые суть только методы, приемы,
"как" - а в том, "что" возвещается и является. Театральность
возвещает миру самую печальную весть о нем: что мир лежит во зле, что мир сам
раздвоен, расколот, что в нем свет светит во тьме, что не может быть рая на земле,
что человек не может быть совершенным, вездесущим и всеведущим здесь, что здесь
невозможно преобразиться, невозможно любить другого как Бог тебя любит, можно
лишь притвориться, сыграть другого. Но театральность возвещает миру и весть радостную,
почему театральность изначально была связана с религией (когда-то театр и храм
были просто тождественны), да и в христианской церкви присутствует театральность,
а в театре и сегодня присутствует нечто храмовое. Эта радостная весть заключается
в том, что, хотя мы не можем преобразиться в то, что о нас задумал Бог, но мы
можем понять эту невозможность, смиренно принять ее и, не притворяясь совершенными
по природе, делать кое-что совершенно: изображать собаку или Гамлета, стрелять
из пистолета, проповедовать Евангелие или мыть машину.
Различие между актерством и артистизмом, следовательно, не в степени совершенства,
не в отношении к деньгам, даже не в искренности. Артистичность делается актерством,
когда к нему примешивается гордыня. Невозможно актерствовать в одиночку (а вот
быть актером без зрителей, артистично петь без слушателей - очень даже возможно).
Гордыня не знает пределов - поэтому и в церкви можно встретить актерство; стоит
проповеднику подумать, что он произнес совершенную проповедь, потому что ее произнес
он - и из артистичного человека он становится актерствующим. Мы раздвоены и тогда,
когда живем под властью сатаны - ибо мы лучше чертей, его единственных "естественных"
подданных. Но мы раздвоены и тогда, когда сочетаемся со Христом, "облекаемся"
в Него - раздвоены так же, как раздвоен актер, играющий Цезаря, облекшийся в его
доспехи. "Благодать Его во мне не была тщетна, но я более всех их потрудился",
- если бы апостол Павел, сказал только это, он был бы актерствующим пошляком,
каким много, но он артистично добавил: "не я, впрочем, а благодать Божия,
которая со мною" (1 Кор 15.10). Артистичный человек смиренно ждет Страшного
суда, после которого актерствующие пойдут в геенну огненную, а актерствующие перестанут
быть раздвоенными и станут такими, что и вообразить невозможно. И, если мы поймем
это, мы не осудим театра за театральность, и с благодарностью примем театральность
даже в храме - как возможность быть совершенными, не будучи гордыми.
*
Религиозная реакция не любит театра - во всяком случае, "европейского". Самое большее, на что реакционер
может согласиться, это какое-нибудь пещное или свещное действо, или назидательная драма, которую можно только
читать, если бессонница. Реакция бросает театральному искусству упрёк в неискренности и утере актёром "я".
Это ничего не говорит о театре, а вот о реакции говорит многое. От своего архиерея, да и просто от единоверца
реакционер не требует искренности, требует лишь точного исполнения обрядов. Он считает аккуратность и стабильность
- искренностью, а если священник вдруг искренне закричит посреди службы, как кричали, наверное, апостолы во
время Пятидестяницы (а с чего решили, что они пьяны?), - выйдет скандал. Реакционер всегда неискренен сам, он
по определению - идеолог, подчиняющий мир взгляду, а не взгляд - миру. Для него искренность и верность - не
гармония с тем, что есть, а гармония с тем, что должно быть. Театр кажется реакционеру конкурентом. Бедненький!
Театр как раз ни на что не претендует, в отличие от пышных зрелищ, которые так любят люди тяжёлого, властного
духа.
|
