Яков Кротов

СВОЙСТВА БЕЗ ЧЕЛОВЕКА

РУКИ ИЛИ ПОСРЕДНИК

ПОСРЕДНИК КАК ПРОФЕССИЯ

Все «публичные профессии» можно распределить по тому, насколько вежливыми или суровыми должны быть «профессионалы». На одном полюсе продающие. Они должны быть безусловно и предельно любезны к покупателю. На противоположном полюсе охраняющие порядок. Они должны быть строгими.

Заметим на тех, кто строгость отождествляет с грубостью, что невежливыми и грубыми не должен быть никто. «Строгость» есть линия, прочерченная хорошо отточенным карандашом. «Грубость» есть удар ножом.

Принцип распределения легче понять, если обратить внимание на разное отношение к идеалу врача и священника. Казалось бы, оба имеют дело с больным человеком. Однако, идеальный врач лишь чуть менее строг, чем полицейский.

Слишком ласковый врач подозрителен: не компенсирует ли нежность недостаток профессионализма? Вот медсестра – пожалуйста, будь будет ласкова. Доктор же должен быть гностик, и пресовершенный. Он – знает невидимый идеал и видит насквозь реальность, а это требует напряжения.

Неласковый или хотя бы недобрый священник вызывает недоумение. Ведь к нему приходит больной духовно, а духовная болезнь принципиально отлична от физической. Сердце лечат железом, дух лечат сердцем.

Раздражительность врачей и священников обычно вызвана путаницей. К священнику идут те, кому прямая дорога к врачу, и не всегда к психиатру, иногда достаточно зуб подлечить. А иногда человек, который отстаивает своё право и даже долг выстраивать отношения с Богом в одиночестве, идёт – нет, не в храм, а в больницу, но всё-таки именно потому, что одиночество во многих отношениях патология. Однако, это не телесная патология, и врач брезгливо отодвигается от пациента, который пытается вступить с ним в отношения, уместные лишь в семье («малой Церкви») или в религиозной общине.

Священник ближе к продавцу (и церкви постоянно тяготеют к превращению в пункты торговли благодатью), врач ближе к полицейскому. Полицейский поддерживает порядок внешний по отношению к личности, установленный коллективом. Продавец помогает личности поддерживать порядок внутренний, индивидуальный. Вещи приобретаются, чтобы стать частью личного пространства.

Мебель – горы, одежда – облака, посуда – деревья того маленького космоса, что каждый человек создаёт для себя.

Потребительство в религии плохо, но «потребительство» - такое отношение к религии, когда человек не сам отвечает на вопрос о Боге, а либо наследует от родителей имущество, либо покупает готовый комплект, не задумываясь над тем, всё ли в этом комплекте хорошо. Понятно, что уличные торговцы не будут продавать настоящие бриллианты. Менее очевидно, что в роскошном огромном храме могут всучивать подделки, а вот уличный проповедник как раз может предложить Того, Кого надо. Государство может и должно контролировать торговлю материальную, а в сфере религии именно государство по определению является самым опасным контролёром, контрабандистом и фальшивомонетчиком.

Далеко не все внешне «публичные профессии» являются именно публичными – то есть, обращёнными к публике. Военные имеют дело с людьми, но они, в отличие от полицейский, не охраняют порядок, а разрушают его, причём профессионально. Убийство человека есть такое нарушение порядка, в сравнении с которым любой иной беспорядок предпочтителен. С другой стороны, журналисты, общающиеся с множеством людей, являются стороной абсолютно пассивной. Они всего лишь микрофоны, передающие сообщения. Претензии к журналистом справедливы, насколько это претензии к качеству микрофона, да только обычно это претензии описываются максимой «неча на зеркало пенять». Особенно, если в этом зеркале отражается превознесённый тобою диктатор.

Не является частью этого спектра учитель. Ведь учитель адресуется не к человеку, а к ребёнку, к недочеловеку. Именно поэтому Иисус приказывал апостолам не считать себя учителями, скорее уж считать себя ногомойщиками. Учитель ниже того этажа, на котором человек – взрослый, совершеннолетний человек – живёт. Он готовит к жизни на этом этаже, не более.

Не является частью этого спектра и миротворец, хотя и продавцы, и священники, и врачи с полицейскими в какой-то степени участвуют в установлении и поддержании мира. Миротворчество вообще не может быть профессией, как не может быть профессией еда. Хотя бывают дегустаторы, как бывают дипломаты. Миротворчество есть жизненная функция каждого человека, принципиально важная для существования самого человека, как важны для него дыхание и любовь.

ОТКРЫТОСТЬ

Человек тогда невидим, когда прозрачен для окружающих. Физиологическая прозрачность важна для тех, кто боится убивающих тело или сам хочет поработить чужое тело. Вожделеннее и доступнее информационная прозрачность. Чем более человек сообщает о себе, тем более он свободен - если он сообщает это свободно и свободным.

Тоталитаризм пытается добиться информационной прозрачности, чтобы поработить и тем самым победить рабство порабощающего. Диктатор непрозрачен абсолютно и, как всякий рабовладелец, он и абсолютный раб. Диктаторы иногда этим пользуются, жалуясь на жизнь. Их жалобы плохи не лживы - они эгоистичны.

Человек рабский боится прозрачности как дикарь фотографирования. Это страх, что знание будет использовано во вред тебе. В пределе это приводит к тому, что у человека два имени - одно секретное, никогда не используемое, второе общедоступное. Суетливая вера в то, что знание о ближнем есть власть над ближним, есть сила руководить им, основана на суеверном представлении о человеке как существе безнадёжно порочном во всём, неспособном к добру, существе, которое нуждается лишь в руководстве, а не в творчестве. Это суеверие опровергается тем, что оно всегда обращено на посторонних, никогда не на того, кто хочет власти. О себе каждый знает, что он больше, сложнее и лучше суммы своих грехов и добродетелей.

Открытость, передача о себе знания в руки другого может уничтожить тело человека, но не человека. Более того, открытость не всегда освобождает внешне, но всегда - внутренне. Она делает человека - человеком. Человек призван к информационной прозрачности. Открытие себя похоже на археологические раскопки: нельзя добраться до глубины, не сняв верхних слоёв земли. Человек открытый выносит вовне то, что мешает добраться до своей глубины. Во всяком случае, человек, озабоченный секретностью, закрывается сам для себя.

*

Парность органов восприятия впечатлений (уши, ноздри, глаза, руки, ноги) издревле противопоставляли непарности органов, производящих впечатления (и не только) - языка и... и "второго языка". Или "нижнего языка"? Неважно, важна потребность в гармонии и, увы, отсутствие гармонии. Нормально поддерживать равновесие в общение, отвечая визитом на визит, поклоном на поклон, письмом на письмо. Очень много людей - особенно в таких травмированных странах как Россия - живёт иначе.

Многие понимают общение просто: "Когда ты ко мне приедешь? Мы уже полгода не виделись!" Моя община, моя семья, моя страна, - всё это оказывается так важно, таким пупом мироздания, что окружающие просто обязаны ими интересоваться, их посещать, за ними следить. Ответного интереса не предполагается - разве есть еще общины, семьи, страны, которые так же интересны, как моя? Это открытость односторонняя, в физическом мире вещь немыслимая, а в психологическом - запросто. Хотя - бывали чернильцы-невыливайки...

Другая противоположность - одностороняя закрытость, когда человек к себе в дом не пригласит никогда-никого, но будет очень обижаться, что его не приглашают, не зовут, не привечают.

Выход простой, механический - просто соблюдать правила этикета, вежливости, поддерживать баланс общения. Конечно, лучше, чтобы это с детства было навыком - именно поэтому тоталитарная система так старательная контролировала воспитание детей, разрушая социальные навыки на корню. Есть и другой выход - человеческий, а есть и духовный, но они именно в силу своей человечности и духовности навязыванию не подлежат.

*

Классическая закрытость: уверенность в своей правоте, проявляющаяся как отсутствие потребности в общении. Остаётся лишь потребность поучать. Есть, правда, ещё и большая степень закрытости, когда потребность поучать сводится к поучению тех, кто приходит под твоё безусловно руководство.

Лев Айзерман (Известия, 17.5.3) об открытости - как качестве вопроса: темы сочинений носят закрытый характер - наводящий. Например, закрытая тема, аморальная: "За что я люблю Маяковского?" . Открытая тема: "Согласен ли ты с изречением "В жизни всегда есть место подвигу". Прозрачная тема: "Шариков - вина или беда профессора Преображенского?" Любопытно: открытость - оптическое явление. Прозрачен дверной проем, если дверь открыта. Христианство закрыто, когда утверждается, что Бога нельзя не любит, вопрос лишь в том - за что. Иисус, кстати, просит держать дверь открытой, а где видит закрытую дверь - стоит и стучит.

"Потребительское" общество породило в ХIX столетии открытку. Тысячелетиями человечество совершенствовало способы засекречивания информации, организации переписки таким образом, чтобы никто посторонний не мог в неё заглянуть. И вдруг - открытка. Конечно, большинство открыток содержат в себе такое банальное содержание, что читать открытку неинтересно даже тому, кому она адресована. Но бывают ведь и чрезвычайно интимные, а всё-таки открытые письма. В конце концов, открытки - лишь малая часть той открытости, которая отличает современное цивилизованное общество от всех прочих.

Открытость удобна в открытом обществе. Не запирать двери - удобно там, где нет воров. В открытом обществе нет психологических посягновений на чужое: там не войдут в открытую дверь, в открытую душу без позволения. Да и с позволения не войдут, остерегутся, ибо душу открывают не для того, чтобы в неё входили, а чтобы выйти из себя и встретиться с другим человеком в какой-то невидимой точке на нейтральной территории.

В закрытом обществе - в восточном обществе, что уж греха таить - открытость может превратить жизнь человека в кошмар. В закрытом обществе отсутствует цивилизованность как деликатность, щепетильность, уважение к чужому. Тут надо либо придерживаться политики "узкого фасада", притворяться бедняком, или надменным, или неприступным, либо быть готовым к тому, что в открытую душу будут плевать и гадить походя, просто потому, что она открыта. В закрытом обществе наибольшее возмущение вызывает открытый для посещения дворец, где так чисто, что "плюнуть некуда". Впрочем, плюют - если нет рядом смотрителя.

Конечно, русское общество переходное, в нём открытость и закрытость перемешаны, при господстве, безусловно, закрытости. Именно поэтому открытость тут тяжела. С другой стороны, "блаженны плачущие": не тому хорошо, кто ожесточился и забаррикадировался от других до такой степени, что его никто не посмеет довести до слёз, а тому хорошо, кто всё-таки не закрывается, даже будучи оплёванным - и именно потому в него плюнут, что накопилось много слюны, которую не смеют выплюнуть на важничающих.

Открытость (откровенность) и замкнутость - пронизывает каждого человека и пронизывают разом. В церковной истории их сосуществование особенно пряно, потому что сама Церковь есть плод максимальной открытости, открытости Самого Бога - Откровения. И одновременно Церковь совершенно чёткая, даже материальная ограда, в которой содержится откровение. Парадоксального здесь не больше, чем в том факте, что посылают другу бумажную открытку, а не собственное, к примеру, ухо.

Христос открыл все, что только можно открыть человеку, почему сразу потеряли смысл всевозможные закрышки, которыми люди обставили религию. Прежде всего, потерял смысл закон, и апостол Павел уже боролся с идеей: "Раз Бог есть, то все позволено" - речь, конечно, идет именно о Боге и Господе Иисусе Христе, вера просто в Бога Творца как раз вынуждена была стоять на запретах. Павел не отрицал, что все позволено тому, кого Христос освободил от рабства греху, но он отрицал, что все полезно.

Логика вседозволенности проста. Например, один из руководителей движения "Семья любви" (бывшие "дети Бога", обвинявшиеся в развращении малолетних и промискуитете) объяснял, что малолетних они не развращают, блудом не занимаются, но что иногда, только среди "своих" секс действительно может стать выражением любви не только к супруге, но и к единоверцу. Но апостол Павел разве не сказал: "Берегитесь, чтобы свобода ваша не послужила соблазном для немощных ... Если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек"? Если уж от котлетки иногда надо отказаться, то уж от объятий... "Не подавайте соблазна ни иудеям, ни еллинам, ни церкви Божией, - писал Павел, - так, как и я угождаю всем во всем, ища не своей пользы, но пользы многих, чтобы они спаслись".

Редчайший случай: на эту цитату из Библии руководитель "Семьи любви" - американец со вполне протестантским складом ума - ответил не Библией, не своим её толкованием, а светской притчей об отце, сыне и осле. Купил отец осла, посадил на него сына - а кто-то и сделал замечание: нехорошо младшему сидеть, когда старший стоит. Сел на осла отец - кто-то возмутился: здоровенный мужик слабенького мальчика согнал. В общем, потащили они осла на своем горбу... Так максимальная открытость рождает максимальную закрытость: человек закрывается от мнения окружающих, ему важны лишь члены его сообщества. На всякий чих не наздравствуешься... Собака лает, караван идет... Умного не соблазнишь, дурака не жалко... Или: хороший человек не соблазнится, плохой соблазнится и тогда, когда повода для соблазна нет.

Так рождается то дивное состояние, которое так замечательно выразил крестьянин в фильме "Чапаев": "Белые пришли - грабют, красные пришли - грабют... Куды християнину податься?..." Открывать другим душу, спрашивать их мнения и учитывать его или игнорировать? С одной стороны, ужасно плохо, когда тебя ставят ни во что и игнорируют, с другой стороны - если Господь станет опрашивать всех и каждого, стоит ли Ему приходить второй раз, приходить во славе и судейской мантии, то, пожалуй, Второго Пришествия вообще никогда не будет. Но с одной стороны, разве не потому Господь откладывает Свое возвращение, что всех и каждого невидимо опрашивает Его Дух, опрашивает, окатывая и вдохновляя, опрашивает, наблюдая, как распоряжаются люди вдохновением и благодатью? А с другой стороны, Бог идет Своим путем, тернистым и ухабистым, и не Его забота выравнивать этот путь, а людская. И не Христос виноват в том, что Иуда повесился - хотя, если бы Христос не пришел, то Иуда, глядишь, не повесился бы, а разбогател бы или стал национальным героем.

Единственный соблазн, который в этой безвыходной ситуации отвергнуть легко - соблазн цифры. Один православный определил секту как "группку людей, которые думают, что они одни спасутся". А если не группка, а группа, группища, да если целая нация думает про себя, что только она - всех милее и белее? А если всё человечество единогласно решит, что без Бога лучше? Сектой, тоталитарной сектой может быть и народ, и конфессия, и вся Земля. Привкус сектантства молниеносно появляется и там, где двое-трое, и там, где два-три миллиарда, - неважно, он появляется всюду, где собравшиеся перестают обращаться внимание на мнение окружающих (или Самого Бога), делают во имя Христово или антихристово то или другое, но, во всяком случае, перерезают какую-то невидимую пуповину, соединяющую между собою всех людей.

Замкнутость отвратительна и в частной жизни, и в политической, замкнутость есть суть тоталитаризма и клерикализма, когда какая-то часть общества завертывается в темную неизвестность, недоступность остальным - и при этом претендует быть максимально всем открытым. Замкнутость - это когда все хором кричать о несправедливости, но совершающий несправедливость вовсе никого не слышит. Хуже этого - только открытость несправедливого, преступника, грешника, когда человек вместо покаяния выворачивает миру свое нутро, свои эмоции и требует принять их в качестве оправдания и доказательства своей благости.

Обычно с открытостью борются открытостью, на замкнутость отвечают замкнутостью. Всё это напрасный труд. К примеру, царь игнорирует мнение своих подданных; что же? им кричать под окнами дворца об этом, называя его мерзавцем? или им повернуться к власти спиной и ее игнорировать, как она игнорирует его? Оба пути бесперспективны; первый рождает революционеров, второй - подонков.

Невозможно жить наружу, постоянно оправдываясь, хамелеонски изменяясь, отказываясь от Истины ради спокойствия окружающих или визгливо вступаясь за Истину только ради внимания друзей, соседей, собратьев. Но невозможно и жить внутрь, ведь самоизоляция, какими бы идеями она ни оправдывалась, проповедует презрение к людям: соседям, подчиненным, родственникам, пасомым. Надо осознать обе эти невозможности, вывариться в них и изнемочь, поразиться, как мог апостол Павел быть "всем для всех", не переставая быть проповедником Христа и именно Христа, чтобы понять: нет выхода логического, нет поведенского стереотипа и сценария, который может выручить. Есть единственное, евангельское: "Невозможное человекам - возможно Богу", и есть свидетельство апостола о том, что эта невозможная возможность действительно осуществляется, когда, если и насколько мы идем к Богу через Христа. "Куда христианину податься", как не за Христом? И недаром Павел, сказав, что он готов мяса не есть вовек, докончил все-таки не рецептов воздержания, а: "Подражайте мне, как я подражаю Христу".

Бог стал человеком, хотя это невозможно и соблазн, Христос остается среди нас и все же не смущает никого, хотя не всех привлекает (чем и отличается от христиан), Иисус любит, и только Его любовь показывает, как вырваться из ловушки, в которой и замкнутым, и открытым быть одинаково опасно и порочно: любить чисто, без малейшей мысли о собственной персоне и выгоде, любить другого ради другого и Бога, и каждый свой новый шаг совершать вослед Христу, а не привычке и человеческим стереотипам.

Открытость есть состояние духовной обнажённости. В Раю открытость — единственно мыслимое состояние, на земле открытость часто признак адского разврата. Библия осуждает Хама, открывшего наготу Ноя, но не считает нужным говорить об отцах, не скрывающих своей наготы от детей, потому что хамство детей — порок, но хамство отцов есть нечто неизмеримо более скверное, содомское. Среди сексуальных расстройств есть эксгибиционизм — выставление наружу половых органов, того, что должно быть скрыто. Тут уже открытость переходит в откровенность, становится агрессивной, навязчивой и вдвойне предосудительной. Но ведь порнографические открытки запрещено продавать, - вот и весь ответ тем, кто под предлогом охраны нравственности попытается запретить все открытки вообще и вернуть общество и душу в закрытое состояние.

ЧИСТОПЛОТНОСТЬ

Посредник заметен обществу прежде всего как политик - тот, кто посредничает между самыми разными, непримирёнными группами общества. Главное свойство политика - чистоплотность - очень странное. Он пожимает руки всем и при этом должен не только сохранять свои руки чистыми, но должен так пожимать руки другим, чтобы у тех становились чистыми и руки, и сердца. Это очень напоминает обряд исповеди в древности, когда исповедующий сравнивал себя в молитве с рукомойником, куда стекает грязь с чужого сердца - и при этом сам исповедующий не загрязняется, и исповедующийся очищается.

Пушкин советовал судить писателя по тем законам, который устанавливает для себя этот писатель. Так же только можно - и нужно - судить политика. Невозможно обвинить в безнравственности политика, который прямо называет политику грязным делом, манипуляцией и т.п. Но вот Борис Ельцин: "Политика, грязная она или нет, зависит от человека, от самого политика" (Интервью 7.11.1993. The New Times, 30.4.2007, с. 4). Говорил он это в тот самый момент, когда его политика оказалась кровавой, и оправдывался: "Иногда приходится идти на компромисс, но компромисс не с собственной совестью, а с обстоятельствами - обстоятельства такие сложились, что надо идти на компромисс для того, чтобы было лучше. И я иду на это, но не до того предела, когда этот компромисс становится нечистоплотностью". В результате расправы Ельцины со своими политическими противниками (и с зачатками парламентаризма в России) погибло не менее ста человек. Очевидно, он не ощущал кровь погибших как нечто, прилипшее к нему. "Грязь" воспринималась им как то, что на другом. Очевидно, что если компромисс определяется как учёт "сложившихся обстоятельств", а не как учёт абсолютного закона совести, всякое моральное суждение перестаёт быть возможным. "Нечистоплотность" возможна лишь там, где происходит сравнение плоти (тела) с душой, с совестью. Если совесть предполагается всегда чистой, то становится возможной любая грязь - ибо плоть как плоть грязной или чистой не бывает. "Грязь" есть результат взгляда на плоть глазами совести. "Чистая совесть" обычно есть совесть без глаз, у которой на месте глазных впадин - чистое, ровное место.

ПОРЯДОЧНОСТЬ

Порядочность есть свойство посредника, ибо порядочный человек - тот, кто соблюдает порядок, сам находясь вне его. Порядочный человек собирает пожертвования и передаёт их по адресу, не оставляя себя "на чай" (на квартиру, на машину и пр. - с полным списком можно ознакомиться у многих "активистов" милосердия, миссионерства, просвещения и пр.).

Бертран Рассел отмечал, что в европейской философии господствуют два отношения к порядку: одни вслед за Руссо отвергают порядок, другие хотят навязать порядок сверху. Очень редко в философии – но, к счастью, очень часто среди европейцев в быту – встречается третья концепция, которую для Рассела олицетворял писатель Джозеф Конрад: «Он презирал разболтанность, но ненавидел порядок, навязываемый извне». Увы, искушение навязать порядок – величайшее из всех, это искушение властью и справедливостью. Этому искушению поддавалась и поддаётся Церковь, а марксизм этому искушению даже не поддаётся, а попросту делает его своей сущностью. (Разница, соответственно, между церковным авторитаризмом и марксистским – пребольшая, ибо первый можно изжить и Церковь от этого лишь станет более Церковью, а марксизм без авторитаризма – как кислородный баллон без кислорода). Порядочность, как и святость, знает, что люди греховны до омерзения, но знает она и то, что можно и нужно жить так, чтобы люди не стали ещё хуже. (Святость, не очень уверена, что так жить нужно, но зато знает, что так жить можно).

НОНКОНФОРМИЗМ ИЛИ ДИССИДЕНТСТВО

Вацлав Гавел о диссидентстве в похвалу: вовсе диссиденты не по непрактичности оказались не у дел после наступления свободы. Просто общество - и после освобождения от нацизма, и после освобождения от большевизма - "испытывало психологический дискомфорт и искало таких лидеров, с которыми каждый мог бы идентифицироваться в духе "общей судьбы". ... Брандта в свое время упрекали, что он во время войны был в эмиграции и тем самым "оторвался от своего народа" (- Новое время. - №7. - 2003. - С. 21).

Об особенностях диссидентов как политиков: "стараются привнести в новую, прагматичную политику свойственный диссидентскому сообществу дух терпимости и свободы. ... Очень часто - и в годы диссидентства, и после - я сталкивался с обвинением, что, дескать, столь завышенная нравственная планка, постоянное выпячивание собственных принципов и идеалов есть не что иное, как проявление эксгибиционизма; что я таким путем стремлюсь возвыситься над ближними. Должен признаться, подобные упреки всегда склоняли меня к рефлексии. Я задумывался, нет ли в них доли истины. Однако в конце концов пришел к выводу, что все же нет. ... Говорить вслух непопулярные вещи бывает полезно. Ибо приходит день, когда общество, прежде тысячу раз впадавшее в ярость, слыша о чем-то подобном, вдруг начинает понимать" (С.21).

"Аутизм" - оскобительное наименование "нонконформизма". "Несговорчивый", "неконструктивный" - так все диктаторы именовали всякого, кто не желал безусловно им подчиняться.

БЕСКОМПРОМИССНОСТЬ

Уже статуты судов Прованса XII в. знали, что суд может быть коррумпирован, и подробно описывали эту коррупцию: разные манипуляции с документами, латинские названия которых не нуждаются в переводе: "фабрикацио", "махинацио", "фальсификацио", и - самыей опасный - сговор между судьями, адвокатами, чиновниками. Виды сговора - замечательные слова, обознающие способность человека к миру с другими ("кооперацио", "конвенцио", "социетас", "пактум"). Только вот мир - за счёт третьей и слабейшей стороны.

См. о Компромиссе - Муравьев, 2003.

ГИБКОСТЬ

Нет такого приёма в общении, который не имел бы своего аналога в отказе от общения. Например, несомненной патологией следует признать "текучую" психологию, которая не может удержаться на одной теме. Такой человек может предложить разговор о кварках или пневматологии, но если начать с ним разговор всерьёз - он сразу переключится на разговор о шкварках или пневматическом оружии. Вы переключитесь за ним - тогда он найдёт третью тему для беседы. Гонка будет бесконечной, предлоги для перетекания на новый этаж - внешне логичными. Внутренне же человек просто боится серьёзного разговора, обычно неосознанно.

В нормальном состоянии эта же самая способность уходить от разговора дана человеку для пресечения агрессии. Некоторые темы заведомо слишком рискованны в этом отношении - поэтому за столом, где собрались не самые близкие люди, о религии и политике говорить не рекомендуется. Хорошая застольная беседа течёт, как река, огибая камни. К счастью, кроме застольных бесед есть и диспуты. Конечно, нельзя убедить человека с текучей психикой, что в данном случае налицо диспут, а не застольная беседа. Но предложить ему чашку чая - можно; конечно, неудобно пить чай, стоя за трибуной, но это лучше, чем за трибуной говорить о погоде, если собрались для диспута о политике.

"Змея верёвки не родит" (Петроний). Образ поэтичен. Прозаик бы сказал: "Верёвка не сбрасывает кожу". То, что из мёртвого не бывает живого - банальность, что живое не всегда может стать мёртвым - парадокс. То есть, отчасти, ложь. Если убить змею, из неё можно сделать и верёвку. Правда, "убить" и "родить" немножко противоположны. Змея не родит, но змея, полезно помнить, и не убивает. Петроний, во всяком случае, не боится, что змея убьёт человека. Он боится, что человек превратится в змею. Гибкость, умение извиваться, чтобы проползти, подползти, спастись - спасти могут, но только самого обладателя гибкости. Гибкость прекрасна для выживания, но непродуктивна для жизни. Иногда нужно стать мёртвым, стать верёвкой, дать вить из себя верёвки - чтобы другому эту верёвку бросили. Жизнь ведь редко строится как в буддийском загадке: висишь над пропастью, держишься за кустик, у тебя осталось две минуты, скажи, в чём смысл жизни. Это не жизнь, это "кончина жития", сколько-верёвочке не виться. Жизнь это когда ты на краю пропасти, а другой за кустик цепляется и просит у тебя верёвку, а у тебя есть только ты. Не нужно рожать верёвку, а вот побыть верёвкой иногда нужно. Только не для виселицы.

КОНФОРМИЗМ

Конформизм – полезное явление, средство коммуникации. Конформизм, правда, формален, он даёт преимущество ближнему, точнее – толпе. Но преимущество опасно и безнравственно лишь тогда, когда его предоставляют сильному, а слабому – почему бы и нет? Толпа сильна только с точки зрения человека толпы. Настоящая личность знает, что всякая сумма людей меньше слагаемых, меньше даже одного человека. Она преходяща, она бестелесна, она фиктивна. Но именно поэтому не надо бояться толпы и коллектива, и полезно давать ему некоторую – не абсолютную, осознанно условную – фору. Например, когда появился интернет, огромное количество новичков следовало указаниям немногих первопроходцев. Предполагалось, что на сайте обязательно должен быть форум, «карта сайта», книга отзывов, указатель линков. Лично мне понадобилось девять лет, чтобы осознать: для большинства сайтов указатель линков не нужен вообще, для сайта, который содержит в себе нормальный научно-справочный аппарат, указание интернет-линков должно быть встроено в традиционную библиографическую структуру. Линки так же не следует указывать особо, как не следует особо указывать книги, напечатанные на мелованной бумаге. Напротив: линки на собрания материалов, на отдельные монографии или статьи безусловно нельзя объединять в одну категорию. Мышление – процесс всегда личный, и такой мощный, что конформизм играет роль противовеса, удерживающий не мысль, но мыслящего от крушения. Беда только, если противовес есть, а вес – отсутствует.

*

Компромисс есть объединение. Этим он ценен, это делает компромисс подчас невозможным.

Могут сыграть в футбол - одной командой или двумя, неважно - любители острого и любители соленого, но только, если каждый из них считает футбольное поле футбольным полем. Если какой-нибудь из них решит, что футбольное поле - это бассейн с водой (или, что еще хуже, что бассейн - это футбольное поле), игры не будет. В первом случае человек будет у всех путаться под ногами, во втором - просто утонет. Первое комично, второе трагично, но и то, и другое непрактично.

Подлинное единство возможно лишь там, где есть различия. Не говоря дурного слова про однополые браки, можно, видимо, утверждать, что все-таки разнополые браки все-таки как минимум интереснее в смысле качестве единства. Можно назвать сочетание двух кусков хлеба бутербродом, еще смелее можно назвать бутербродом сочетание двух кусков колбасы, но все-таки в строгом смысле слова для бутерброда нужен "бутер", то есть масло, и "брод".

Однако, различия бывают различными. Даже однополый брак будет прочнее, чем брак гомосексуала и лесбиянки. Стандарт потому и ценят (а нестандартное - терпят), что нестандартное редко совпадает между собой.

Объединяться гордыне и греху так же трудно, как лошади, уже пришедшей к финишу (неважно, пришла она первой или ей только кажется), трудно стартовать одновременно с лошадью, которая еще и не покидала стойло. Если, конечно, бегут не по кругу.

Белоцерковский замечает, что американцы сохраняют дружеские отношения между собой, даже если расходятся во взглядах на 80%. У нас - рвут отношения, если взгляды разошлись хотя бы на 20%. Это, конечно, нездоровая психика, параноидальная: мол, если ты не пойдешь на выборы, то жизнь кончится, ты лично укрепишь диктатуру и прррр.... а потому я с тобой больше не разговариваю! Так если не разговаривать, это же как раз то, что является главной целью любой диктатуры! Что пользы, если все будут разумно голосовать и политически верно себя вести, если это будет куплено ценой сплочения в духе Ульянова? Но и в России умеют сохранять дружеские отношения, даже когда 99% расхождений - только со властью. Проблема не в том, идти на компромисс или нет, а с кем - с равным, со слабым или с сильным.

Бескомпромиссность (как и противоположные свойства - уступчивость, а то и расчетливость) лечится восхождением к некоей добродетели, которой на русском языке и названия-то порядочного нет. Она может быть названа порядочностью, честностью, но такие имена хороши в тех далеких странах, где на личность аккуратно давит общество, соглашается на то, что и личность временами давит на общество, а не в России, где и общество, и личность одинаково раздавлены в лепешку государством. Иосиф Бродский, описывая своего отца, в полной мере обладавшего этим прекрасным свойством души в самую страшную из всех российских эпох - сталинскую, назвал это гордостью: “Когда что-либо постыдное или отвратительное подбиралось к нему, его лицо принимало кислое и в то же время вызывающее выражение. Словно он говорил “испытай меня” чему-то, о чем уже знал, что оно сильнее его. “Чего еще можно ждать от этой сволочи” — была его присказка в таких случаях, присказка, с которой он покорялся судьбе”. Разумеется, на самом деле это не гордость, это смирение, кажущееся гордостью из-за нечеловеческой, сатанински извращенной обстановки жизни. “Не оставалось места для какой-либо позы или философии, даже самой непритязательной, в реальности того времени, способной скомпрометировать любые убеждения или принципы требованием во всем подчиниться сумме их противоположностей. (Лишь не вернувшиеся из лагерей могли бы претендовать на бескомпромиссность; те, что вернулись, оказались податливы не меньше остальных). И все-таки цинизмом это не было тоже. Скорее - попыткой держать спину прямо в ситуации полного бесчестия; не пряча глаз. Вот почему о слезах не могло быть и речи”.

Это смирение, подобное смирению раба, который, став христианином, сознательно остается рабом, сознавая гнусность рабства. Это защита истины без оружия, просто хранением истины в самом опасном месте - внутри себя, где обычно и совершаются всевозможные компромиссы. Власть сатаны это очень тонко чувствует, и именно в душу человеческую направляет главные свои удары, не ограничиваясь формальной данью. такая безудержная власть не обязательно ставит на колени тело, не обязательно стремится поставить на колени душу. Вот почему, удивительным образом, в поединке с сатанинской властью нравственными оказывались вовсе не те, кто шел на маленький компромисс в душе (такие люди часто были диссидентами и не шли ни на какие компромиссы в поведении), а те, кто, хотя бы сдавался “сволочам” и “жил по лжи” (отец Бродского был в этом смысле обычнейшим советским человеком), но в душе отрицался сатаны и всех дел его совершенно бескомпромиссно. Поэт и в прозе пропел этому смирению гимн лучше любого проповедника:

“Мужчины того поколения всегда выбирали или — или. Своим детям, горазо более преуспевшим в сделках с собственной совестью (временами [временами! всего лишь временами!! - Я.К.] на выгодных условиях), эти люди часто казались простаками. ... Они не очень-то прислушивались к себе. Мы, их дети, росли, точнее, растили себя сами, веря в запутанность мира, в значимость оттенков, обертонов, неуловимых тонкостей, в психологические аспекты всего на свете. Теперь, достигнув возраста, который уравнивает нас с ними, нагуляв ту же физическую массу и нося одежду их размера, мы видим, что вся штука сводится именно к принципу или — или, к да — нет. Нам потребовалась почти вся жизнь для того, чтобы усвоить то, что им, казалось, было известного с самого начала: что мир весьма дикое место и не заслуживает лучшего отношения. Что “да” и “нет” очень неплохо объемлют, безо всякого остатка, все те сложности, которые мы обнаруживали и выстраивали с таким вкусом и за которые едва не поплатились силой воли”

(“Полторы комнаты”, главка 25).

УСТУПЧИВОСТЬ

Компромисс, если он не обоюдный, тем более – если он за чужой счёт, есть попросту капитуляция. Иногда и такой компромисс помогает сохранить голову, потеряв лицо. Но если компромисс заключен не с порядочным человеком (а с порядочным человеком с какой стати идти на компромисс? с ним можно просто жить), то теряется не только лицо, но и голова.

Блум не англичанам православие принес, а православным принес и привил английскую - шире, европейскую - культуру мысли и поведения. Его "русскость" уже сугубо искусственная, он такой же русский, как Монтень - древний римлянин. Мало ли какие идеалы у родителей бывают...

Блум привил православию и культуру компромисса. Конечно, его отношения с Патриархией столь же безнравственны и противоправны, как выдача английскими военными казаков советским властям. То, что из компромисса Блюма проистекло созидание и жизнь, а не смерть - не оправдание ему. Но в этом-то и таинство компромисса: оправдания компромиссу нет и быть не может, но лучше компромисс, чем бездушие. Другое дело, что в России советский дух, большевизм заключается в том, чтобы выдать за компромисс предательство. Но это тень, которая пародирует жизнь и свет.

Компромисс Блюма святой, а то, что с чем он шел на компромисс - сатанинское зло. Так ведь не с Богом же на компромисс идти, это был бы полный улет от Бога! Компромисс Блюма оправдан Блюмом, тем, что он стал личностью, в нем перестала доминировать озабоченность "русскостью", которая вдохновляла его на компромисс. Компромиссы различных персонажей осуждены тем, что они сами стали безликими и других вовлекли в безличность. И если раньше можно было говорить, что Блюму следовало бы не идти на компромисс, потому что он в свободном мире и не имеет большой нужды в целовании плечика злодею, то сегодня - так уж и быть, соглашаюсь - Россия тоже свободная страна, и те, кто сегодня здесь плечики целуют, осуждены по полной программе, ибо делать сие вовсе уже необязательно.

Уступчивость как конформизм.

Партизан - в подполье, конформист - в кармане у начальства.

Дохлая рыба плывет по течению. Гуго Штейнгауз (Новая Польша, №2, 2003, с. 38)

ДОНОСИТЕЛЬСТВО

*

Пытки заменили в европейском судопроизводстве "божий поединок". Поэтому считалось, что преступник обязан признаться. Нет признания - значит, невиновен, не потерпел поражения, значит, Бог на его стороне. Во Франции этот принцип закрепился к концу XIV в. Замена была неравноценна: судья и обвиняемый всё-таки находились не в равном положении. Поразительно, что из двухсот дел в Париже того времени в семи случаях обвиняемые нашли в себе силы не признаться. Иногда родственники обвиняемого жаловались на "чрезмерность" пыток. Например, в 1369 г. парижский парламент рассмотрело иск к судье, который оторвал обвиняемому половой орган.

О.Тогоева отмечала, что обвиняемых раздевали, что лишало его каких-либо признаков социального статуса: "Единственное, чем он реально обладает в данный момент, - это половая идентичность ... Агрессию судьи против половых органов обвиняемого можно, таким образом, рассматривать как перенос понимания мужской потенции на понимание потенции власти. За ней кроется неуверенность судьи, страх оказаться бессильным перед молчанием заключённого" (Тогоева О.И. Пытка как состязание: преступник и судья перед лицом толпы // Право в средневековом мире.СПб.: Алетейя, 2001. С. 69). В одном из исков подобные пытки были названы "негуманными" - "inhumanitas" (Тогоева, 72).

Другим результатом перелома стало появление доносов и поощрение доносов. В Средние века обвинитель не мог быть анонимом - напротив, он должен был обладать хорошей репутацией, включён в группу, иметь "горизонтальные связи", подтверждающие его доброе имя. В XIII веке донос входит в европейское законодательство (постепенно), причём разрешаются анонимные доносы. Вертикальная связь - доносчика с королём - становится важнее связей горизонтальных, с общиной. Доносчику иногда заранее предназначается часть имущества нарушителя закона. В сущности, доносчик тут - будущий полицейский. Только будущее это очень-очень далёкое.

Идеологи доносительства, которые, как А.Кураев, утверждают, что они тщательно избегали давать властям опасную для наблюдаемых информацию, опаснее традиционных доносчиков. Человеку легче противостоять вербовке, когда его призывают именно «доносить», пытаются сделать единомышленником тайной политической полиции. Тут ясно: речь идёт о предательстве. Когда же человеку объясняют, что от него требуется лишь объективная информация, и даже не о политических анекдотах или поступках, а «в целом», то это уже как бы и не предательство. Это – безобидно. Это – не опасно для того, о ком что-то сообщают. Лукавство в том, что никто, даже сами сборщики доносов, не могут твёрдо сказать, какая информация опасна, какая нет. Десять таких «невинных» информаторов могут причинить более вреда, чем один полновесный Иуда.

РУКОПОЖАТНОСТЬ

Человек склонен во всём своём теле усматривать соответствия, подобия, проводить оси симметрии. Руке достаётся много. Например, в русском языке оборот "я ему руки не подам" взаимозаменяем с оборотами "я с ним рядом с...ть не сяду" и "я с ним в разведку не пойду". То есть, рука сопоставляется с ногами.

Это ещё цветочки, иногда рука отождествляется с тем, что у мужчины между ногами. Когда средневековые феодалы приносяли вассальную присягу, они вкладывали руку между ног господина. Потом - не между ног, а между рук, но смысл оставался один: прикоснуться к источнику силы либо к его символу. В Библии клялись, возлагая руку на, мягко говоря, "лоно" отца.

Феодальная верность была замечательным явлением - только не для крепостных. Руки коротки - и это выражение какой-то изначальной кургузости человеческой души. Если уж кляться в верности, так всем. Если уж пожимать руку, так всем. Любая избирательность оказывается проявлением греховности, ненависти. Либо всех называют господами, джентльменами, сэрами, сеньорами - либо всем капут.

Европейская цивилизация приходит к тому, что - всех называть одинаково почтительно. Цивилизованный человек - тот, который не будет устраивать публичного скандала, подаст руку даже лютому врагу. А если подаст руку публично, так с глазу на глаз чего ж не подать? Весь смысл нерукопожатия - в демонстрации своего отношения не врагу (он и так прекрасно осведомлён), а окружающим.

Смысл цивилизованности обнаруживается, когда она кое-где отсыхает и люди возвращаются в средневековую дикость. Например, в России после революции и даже до сего дня от цивилизации остались лишь внешние формы: телефон, железные дороги, зубные щётки. Рукопожатия большевики сперва упразднили, потом возродили вместе с погонами, присягой и прочими прелестями царского режима.

При этом рукопожатия не просто дозволялись, они стали обязательными для всех, своего рода партийной книжкой даже для беспартийных. Руку не пожимали разве что заключённому: враг народа держал руки за спиной.

Впрочем, когда все обязаны всем пожимать руку, появляются особые рукопожатия - или другие знаки доверия. У большевиков таким знаком доверия была сперва водка, совместная выпивка, а когда они повзрослели, то охота, а когда постарели - баня.

Впрочем, и рукопожатия тоже сохранили свою функцию различения "свой-чужой". Масоны добивались этого, сопровождая рукопожатие особым дополнительным микрожестом. Советские люди и такого не могли себе позволить, они ухитрялись делать рукопожатие признаком "свойности" какими-то совсем уж микроскопическими деталями: взглядом, изгибом бровей и так далее.

Конечно, так делали не все. Советский человек был достаточно ломан-переломан, чтобы пожимать всё, что ему суют - так, на всякий случай, чтобы не посадили. Правда, у советских была гордость, но особая. Иногда это была гордость людей, которые ломают других, но чаще - людей сломанных. Для таких рукопожатие превращалось в символ единства в беде. Например, советские журналисты, люди, изначально предавшие то, на что намекало название их профессии - истину, очень ценили возможность пожимать друг другу руки.

Они даже иногда пугали друг друга тем, что такого-то будут считать нерукопожатным. Выглядело это так же трагикомично, как заявление гебистов в рясах об отлучении от Церкви исповедника, отсидевшего за правду о Церкви не один год.

Парадоксальным образом, торжественно возвещали о том, что отказываются кому-то подавать руку, люди, которым самим руки-то подавать не стоило бы. Люди же вполне совестливые оказывались одновременно и вполне цивилизованными и своё неприятие поведения человека выражали словами, статьями - но не жестами. Но что делать человеку, который настолько трус или даже подлец, что готов вступить в любой политический союз, что не смеет написать ничего, что идёт против желания власти? Человек, который погружён в сочинительство лжи как муха в янтарь?

Это хорошо объяснил Рустам Арифджанов, один из правильных "журналистов" крипто-советской России: мы-де ("журналисты") не критикуем друг друга, "потому что мы иногда встречаемся и нам, коллегам, хотелось бы глядеть друг другу в глаза и подавать руку, несмотря на задор противостояния" .

Линии этой советские журналисты и их преемники (впрочем, большинство журналистов 1990-х годов начинали ещё при Брежневе, да и новое пополнение быстро усвоило холопскую этику) придерживались твёрдо. Тем более, что возможностей подать руку порядочным литераторам у них не было. Правительство, жизнь, совесть жёстко развели по совершенно разным социальным нишам тех, кто писал что угодно, лишь бы питаться в приличных заведениях, и тех, кто питался, чтобы писать правду.

Разумеется, в нормальной журналистике не может быть и речи о запрете на взаимную критику. Если журналист соврал или превратился в пропагандиста, об этом следует говорить громко и внятно. Руки подавать подлецу не следует особенно, если он твой коллега. Речь идет о сохранении чести профессии и доверия читателей. Советским пропагандистам до чести и доверия дела не было, их интересовало только мнение начальства. Они не сообщали читателям важную информацию, они доводили до них руководящие установки. Людям такой профессии, конечно, совершенно ни к чему "гнать волну".

Проповедники нерукопожатности - гениальные люди. Их представления о порядочности как-то удивительно совпадают с мнением сильных страны сей. Любимец Арифджанова Максим Соколов от души топтал журналиста, которого Кремль арестовал, отобрал у него паспорт, чуть не посадил за отсутствие этого самого паспорта в тюрьму, но милостиво ограничился позволением убежать из России. И если Соколов обвинил коллегу, что тот "готов обслужить ... хоть самого Вельзевула" (Известия, 2.2.2000), то Александр Архангельский подытожил: "адвокат дьявола" и гордо заявил, что при случае "не готов" Бабицкому руку подать (Известия, 12.2.2000; тонкость формулировки-то какая необыкновенная). Но то не в счет - нельзя топтать коллег, а адвокат Вельзевула коллегой быть не может.

О чистоте рук заботится прежде всего нечистая совесть. Арифджанов понимает, что сотрудник его газеты Андрей Солдатов печатает в нужные Лубянке мгновения весны протухшие, еще 1920-х годов чекистские выдумки про шпионские замысла Ватикана? Понимает. Он понимает, во что превратилась его газета? Понимает. Поэтому так болезненно ему хочется рукопожатий. Но поскольку возможностей оказаться рядом с приличным человеком и удостоиться его рукопожатия у таких журналистов почти нет, они начинают предаваться фантазиям о том, кому из порядочных людей они откажут в рукопожатии. И это очень хорошо, потому что нечистая совесть - все-таки совесть, а ведь есть еще и феномен Павловского, которого напрочь не интересует, пожмут ли ему руку, а интересует только показать кукиш - буквально, физиологически, ну и словесно тоже, конечно.

Рукопожалость противоположна возмужалости, она есть свидетельство инфантилизма. Взрослые люди, бывшие журналистами, возвращаются в лоно совкового патернализма, причем возвращаются в качестве инфантильной, пассивной стороны. И как мальчику очень льстит, если ему жмут руку, так и этим людям становится безумно важно, кто, чего и сколько жмет.

Особенно щепетильны в вопросах чести те, кто честь потерял недавно. В 2000 году Арифджанов, в отличие от Соколова и Архангельского, подписал протест против издевательств Лубянки над Бабицким. Прошло два года - прошла охота протестовать. Лет через пятнадцать у Арифджанова, можно надеяться, пройдет и потребность в рукопожатиях. Павловского тоже ведь Лубянка опустила еще в середине 70-х, и он довольно долго не кукищи показывал, а радовался, если приличный человек ему руку пожимал.

А почему бы и не пожать, кстати? Да уже по одному тому стоит пожать руку бедолаге, чтобы не гордиться элементарной порядочностью, не строить из себя бесстрастного или, еще хуже, Высшего судию. В конце концов, у нормальных людей не принято устраивать публичные скандалы - пожал, коли столкнулись, и тихонечко вышел. Место встречи ведь изменить нельзя, а обойти - запросто. Точки, где ободряют друг друга рукопожатиями застрельщики нашего будущего, известны, и обогнуть нетрудно.

*

Интересно, как тоталитарная среда деформирует этические представления. Я впервые столкнулся со своеобразным пониманием гласности как доносительства еще в начале 1990-х годов, когда либералы застойных лет стали превращаться в то, чем они стали (к сожалению, вместе со страной) сегодня. То есть, если человек украл в благотворительном фонде несколько тысяч долларов, то считалось доносительством об этом сообщать фонду. Коллективизм формирует собственные критерии добра, в целом сводящиеся к заповеди не выносить сор из избы. Что вполне нормально, но только тут довольно маленький коллектив устанавливает порядки для довольно большой избы, в которой живут и те, кто в коллектив не входят и входить не желают.

То же с "порядочностью". Отлучить отца Глеба Якунина от Церкви - это и не "порядочно", и не "непорядочно", это как бы вне этики, это работа, исполнение должностной инструкции. Публично оправдывать это отлучение или высылку из России католического священника - это (вполне искренне) тоже не рассматривается с точки зрения "порядочности". Это все по ведомству - "старик, ну ты же понимаешь". То есть: старик, ты же понимаешь, что с этим отлучением просто надо было швырнуть кость радонежцам, но никто же всерьез этого воспринимает. На всякий случай, чтобы опять не обвинили в доносительстве: никто передо мной именно так не оправдывался, я ко времени отлучения Якунина уже давно был вне круга "порядочных православных либералов", но логику либералов, делающих подлости, я знаю хорошо с советских времен.

Одной рукой брать с католиков деньги, другой рукой заушать католиков, не говоря уже о фантастических речах об обижании православных евреями, украинцами или эстонцами - это вне этики, это казенная работа. Зато как гордятся эти люди тем, что они не антисемиты, что они держат вилку в левой руке и знают, зачем в мартини кладут оливку (кстати - зачем? и положено ли эту оливку съедать? почему-то в фильмах никогда не показывают до конца обряд потребления мартини). Чем больше верблюд, которого человек ест, тем мельче комары, которых он с гордостью отцеживает.

Миф о "порядочности" своего круга, и о том, что эта порядочность - эталонная, создается, чтобы компенсировать раздвоенность между либеральным прошлым, либеральным сознанием и антилиберальным настоящим. Чем глубже человек увязает в тумане, тем больше у него потребность в самоуважении и уважении. Так бандиты повышенно сентиментальны, а представления об этике в банде намного строже фарисейских. Человек зарезал и украл, сел в тюрьму, но он себя уважает, его все уважают... Все, с кем он в одной камере. Большевики, уморившие голодом десятки миллионов людей, очень гордились, наверное, тем, что не рассказывали посторонним о составе своих продовольственных пайков. Разве порядочно заниматься доносительством?!

Порядочный человек может себя не уважать; пожалуй даже, должен себя не уважать и не искать уважения у других, а просто жить по совести. Ну что такого во мне, чтобы я себя уважал? Разве что за то, что я доставил хорошему, но казенному человеку возможность с чистым сердцем бойкотировать меня. То есть, он и раньше меня бойкотировал, но по воле начальства, и это, видимо, его мучило (верно, вспомнил: лет пять назад на какой-то конференции я Балашова спрашивал, готов ли он дать интервью - он от ответа воздержался). А теперь уже он меня бойкотирует, потому что я плохой и его обидел. Как легко облегчить жизнь некоторым людям!

ДРУЖЕЛЮБИЕ

Многие люди переживают мир как театр, как сцену и как драму. Но есть ли зрители в этом театре? Ощущает себя человек взывающим актёром перед затихшим залом или зрителем орущим, вопиющим и улюлюкающим?

Чудо человека в том, что он способен и даже обязан, чтобы полноценно быть человеком, одновременно находиться и на сцене, и в зале, не только по очереди меняя маски, но одновременно обладая разными сущностями.

Начинается жизнь, и крошечный человек одним взглядом с высоты невероятной горы охватывает всю вселенную, видит огромное пространство от преисподней до Полярной звезды и себя в этом пространстве. Где-то за спиной находятся родители, становясь всё меньше. Две одинаково великих и связанных между собой задачи стоят перед человеком: увидить Единого Невидимого и увидеть миллиарды других людей.

Словно в театре постепенно заполняется безбрежное пространство группками друзей, кучками товарищей и коллег, единомышленников, наконец, просто людей. Выдержать и принять в сердце это множество Других, столь похожих на тебя и столь отличных, так же трудно, как принять Единого. Поднять только веру в Бога без принятия человечества (и наоборот) - всё равно, что поднять штангу, держа её не за середину, а за один из концов.

*

Человек начинает свой выход в человечество с выбора друзей. Этот выбор всегда совершается в условиях несвободы: выбирают не из человечества, а из современников, да что уж там - из соседей по дому, двору, из одноклассников, однокурсников, коллег. Какое удовольствие - сделать волевое усилие, сделать выбор, основываясь на простом человеческом "нравится", на близости взглядов и вкусов. Сколько острейших разочарований следует почти всегда за таким выбором - "нравилось" внешнее, искусственное, а сущность человеческая непредсказуемая. Среди интеллигентов и рабочих присутствует одинаково всё многообразие личностей, и невозможно предугадать, как бы ни развита была интуиция, точно ли выбран друг.

К счастью, человек способен ещё и любить, преодолевая свою свободу выбора и отказываясь от неё. Но эта способность обращена к уникальному человеку и не решает проблему дружбы, а лишь обостряет её - по контрасту. "Стерпится - слюбится" есть отчаянная ложь, но в дружбе это часто высшая правда. Друг не должен быть выбран, друг должен быть принят, и принят не благодаря взрыву чувств, влюблённости и головокружению, а благодаря срастанию, смирению, самоумалению. Друг - тот, кого приняли не из мазохизма, не уступая настойчивости другого, а тот, кого приняли, уступая дружбе, верности. В этом есть алогичность, когда то, что нужно доказать - дружба - оказывается единственным доказательством. Такова дружба, и антоним ей не равнодушие, а - предательство.

*

Дружелюбие бывает праздничное, а бывает - повседневное. Точнее, праздничное дружелюбие - бывает, а вот повседневного всегда не хватает. Праздничное дружелюбие, видимо, первично. Это грустно (хотелось бы, чтобы дружелюбны были все и всегда), но, с другой стороны, подтверждает веру в то, что изначальное состояние человека - рай, то есть вечный праздник.

Конечно, праздник как перерыв в повседневности - вовсе не то, что праздник как вечность. Дружелюбие праздника плохо именно тем, что это - психология перерыва. Над такой дружбой висит тень завтрашней и вчерашней вражды. На празднике чужака приветствуют, сажают за стол, веселятся с ним вместе. Но этот "праздник" - время "пустоты", "опустошённости". В праздник убираются в сейф злоба и насилие, которые в обычное время составляют закваску жизни. В праздник снимается запрет на веселье, который действует во многих культурах для обычного времени. Чем жёстче культура, чем больше в ней табу, тем веселее праздник. Римский карнавал был намного веселее русской масленицы, потому что у римлян было запретов больше. К людоедам вообще стоит приходить лишь на праздничный пир, чтобы не оказаться на том же пиру блюдом.

Дружелюбие, однако, проверяется временем и пространством. Временем - потому что лишь то дружелюбие доброкачественное, которое не только по выходным дням, но которое ежедневно. Пространством - потому что лишь дружелюбие просторно, которое и к другому придёт в праздник и в будень.

Дружелюбие проверяется не только географическим пространством, но и социальным. Во многих очень недружелюбных организациях дружелюбие есть, только оно густым слоем лежит внизу, а вверху отсутствует. Начальники друг с другом воюют, а внизу мир и гостеприимство. Но в частной жизни разве мы считаем другом того, кто никогда к нам в гости не придёт, хотя всегда с удовольствием примет у себя? Кто заведомо, открыто предупреждает нас, чтобы мы не рассчитывали на его помощь, если мы окажемся в беде, потому что у него есть более важные люди, которые ему действительно важны, потому что выживание его идеи, его близких ему дороже нашей жизни?

Русский язык в этом смысле не слишком благоприятен: страна рабская, тут "дружба" такой же редкий цветок, как и "честность". "Дружелюбный" на языке рабского народа означает "чиновник, который откажет тебе в наиболее щадящей твои чувства форме". Может, ещё и чаем угостит.

Дружелюбие, таким образом, проверяется после праздника, проверяется поведением властных, а не подчинённых (не тех, кто прячет свою человечность за свою подчинённость).

ВОВЛЕЧЁННОСТЬ

"Молодость есть вовлечённость" (Гарегин I). При этом молодость как эмоциональное состояние - "способность к действию, энтузиазм, порыв, увлечённость" - отождествляется с самим действием. Между тем, подлинная вовлечённость экзистенциальна. Она может случиться в любом биологическом возрасте, может не случиться никогда, она бывает разного цвета и разной толщины. Молодость - "это мужество отвечать на любой вызов, а не избегать его" (Гуайта Дж. Жизнь человека: встреча неба и земли. Беседы с Католикосом Всех Армян Гарегином I. М., 1999. С. 161-162). Но "вызов" и "ответ" - понятия, легко подделываемые. Ругань, вообще агрессия - не вызов, а молодость по детской привычке именно опасное склонна считать вызывающим. Да ни на что хамство и палачество не вызывают. Они просто убивают. Если мы при этом будем трепыхаться, они, возможно, получат удовольствие, но не обязательно. Да и что нам от их удовольствия! Более глубокая проблема в том, что агрессия часто прикрывает вызов, который уже прозвучал - возможно, не к нам лично обращённый - и который остался без ответа. Как в сказке о джинне, который после много веков клятв о вознаграждении тому, кто ему поможет, поклялся - со злости за промедление - убить любого, кто его освободит. Чем и спекулирует высокомерие, рассматривая всякий бунт как антивызов, считая всё нервозное - ничтожным. Между тем, ресентимент часто несёт в себе вполне разумный текст. Да и понятие "ответ" глубже, чем кажется: ответ прорастает из формальной, эмоциональной реакции, часто очень героической, в многолетнее проживание, творческое созидание всей жизни. Что, конечно, не означает, что можно не отвечать на приветствия, поскольку ты углублён в молитву. Надо и отвечать, и молиться успевать одновременно, это возможно.

ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ

Человеколюбие появляется там, где исчезает любовь к человеку.

Лев Толстой, ненавидевший филантропию (например, Гааза) был слишком ещё к ней близок и не мог выразить это с такой чёткостью, ограничиваясь критикой симптомов болезней. Симптомы эти: поверхностность, бессистемность, аполитичность - когда человеку дают хлеб, а не свободу. Такой филантропией был полон древний Рим, кормивший миллионы люмпенов ради сохранения империи, такой филантропией была полна Советская Россия - ради той же самой имперской цели. Но это пороки филантропии сильных, вышестоящих, а есть ведь и филантропия среди слабых и угнетённых.

Человеколюбие не есть любовь к человеку, ибо любовь возможна там, где между людьми есть расстояние, словно между атомами. Но иногда гонения так сжимают людей, что те теряют "промежуточное пространство" (Арндт называла его "миром", имея в виду внешний мир):

"При этом возникает теплота человеческих взаимоотношений, поражающая тех, кто имел случай общаться с такими группами. ... Я не собираюсь отрицать величие этой теплоты. В своём полном развитии она иногда воспитывает добрых и просто хороших людей, какими обычно люди едва ли способны стать. Часто она оказывается также источником витальности - радости просто оттого, что ты жив, как если бы жизнь полностью вступала в свои права лишь среди тех, кто - в категориях мира - унижен и оскорблён. Но при этом нельзя забывать, что обаяние и насыщенность той атмосферы, которая здесь возникает, вызваны ещё и тем обстоятельством, что париям этого мира дана великая привилегия - с них снято бремя забот о мире" (Арендт Х. Люди в тёмные времена. М., 2003. С. 23).

Такое взаимное человеколюбие задавленных антисемитизмом евреев прекрасно описано Шолом Алейхемом. Такое человеколюбие, наверное, бытует сегодня среди арабов, которые чувствуют себя угнетёнными евреями. Такое человеколюбие вдохновляло Руссо. Только вот беда: именно из этого человеколюбия вышли кошмары французской революции, русской революции, палестинского террора. Арндт упоминала, что такое человеколюбие ведет к атрофии здравого смысла, чувства прекрасного, к варварству. Оно ведёт и к насилию, когда ради сострадания ко всем убивают миллионы. Человеколюбие любит всех подряд, то есть, никого в частности. Оно лишено главной черты любви к человеку - избирательности. Любовь может избрать и шесть миллиардов в качестве любимых, но человеколюбие не может избрать даже одного.

Человеколюбие сострадает, но сострадание - не высшее проявление любви, иначе бы старики влюблялись чаще молодых. "Соучастие в чужой радости очевидным образом абсолютно превосходит соучастие в страдании. Разговорчива радость, а не горе, и подлинно человеческий диалог отличается от простой болтовни и даже обсуждения тем, что он насквозь пронизан удовольствием от другого человека от того, что он говорит" (Арендт Х. Люди в тёмные времена. М., 2003. С. 25). Она указывает правоту античных моралистов, которые считали, что сострадание скверно пассивностью, отказом от действия, что сострадание родственно зависти, ибо оно так же полностью отождествляет себя с другим, уничтожая ту дистанцию, без которой нет личности.

Ложь филантропии в том, что на неё имеют право лишь угнетённые. "Право на теплоту, дарованное гонимым народам, нельзя распространить на тех, на кого иное положение в мире налагает ответственность за мир, не позволяя им участвовать в весёлой беззаботности парий" (Арендт, там же, с. 26). Она поминает Цицерона в "Тускуланских беседах" высказавшегося намного яснее: "Почему лучше сострадать, чем помогать, если ты можешь помочь?" Вот почему парадоксом было "Императорское человеколюбивое общество", вот почему Толстой бранил филантропию начальников тюрьмы и казённых митрополитов: они воодушевлялись состраданием, когда должны были бы просто исполнять свой долг богатых и сильных.

Но и пария не имеет права на агрессивность - если уж он ощутил свою ответственность за освобождение своего народа или класса, он обязан расстаться с человеколюбием и подняться до любви к людям, а она с агрессией несовместна.

ИЗБИРАТЕЛЬНОСТЬ

"Избрать" означает разделение:

И. превращает доброту в зло, когда добры к сильным мира сего, добры к своим или к тем, кого хотят сделать своим - но к отказавшимся жестоки. Когда русский чиновник включает главу любимой им религиозной организации в список высших государственных чинов, даёт ему миллионы долларов, предоставляет ему право бесплатно летать на самолётах, дарит ему особняк в центре Москвы, - он ссылается на то, что "церковь отделена от государства, но не от общества". А когда русский чиновник решает придушить неугодную религиозную общину, он ей отказывает даже в праве зарегистрировать эту общину по домашнему адресу, не говоря уже об аренде зала в государственном учреждении (а в России все учреждения, да и почти все здания - государственные).

И. не всегда агрессивна. Когда, к примеру, человек вздыхает: "Почему молчит русская интеллигенция!" - он обычно окружён толпой галдящей, пишущей, указующей русской интеллигенции. Просто человек считает "русской интеллигенцией" тех интеллектуалов, которые признаны русской властью. Но это же абсурд: интеллигент, по определению, русской властью признан быть не может (или даже, вернее, не "по определению", а по наблюдению за этой самой властью; может, когда-нибудь её удастся изменить или заменить).

*

Из воспоминаний гувернантки Фанни о Петре Чайковском, цитирую по пересказу (видимо) режиссера Ильи Эпельбаума в "Новой газете", 3.9.2001.

"Когда Петечке было четыре года, я застала его вот за каким занятием. Он сидел, обхватив руками глобус, и плевал на него. Когда я спросила, что он делает, он сказал: "Я плюю на все зарубежные страны". Тогда я, подумав, сказала: "Петечка! Это нехорошо! Вот я, например, француженка, а не русская. А ты и на мою родину плюешь..." На что он мне ответил: "Нянечка! Я Францию ладошкой прикрыл".

ПАРТИЙНОСТЬ

Партийность, сектантство, провинциализм, кружковщина... Поразительно много в русском языке названий для обругивания свойства вполне, если вдуматься, нейтрального. Нет, в английском языке тоже, к примеру, есть слово "сектэриэн" - "сектантский" или "парохиэл" - "приходской". Но разве в России "приходской" - это плохо? Это очень хорошо! Потому что приход в России больше, чем приход, приход - это часть огромной государственной церкви. Английский приход - ну, это пастор и несколько десятков обывателей, которые все друг друга знают, интересуются в основном собой. Это кружок. А в России кружки, провинция - сами по себе, а если уж человек вступает в приход, так он приобретает сознание своей вселенскости, он вырвался на космические просторы. То есть, ему кажется, что это космический простор, он принимает декларацию или потенцию за реальность. Но в Англии приход за космос уж точно не примешь.

На самом деле, и в России приход - это кружок и секта, точнее, государственная церковь в России (как и в любой другой стране) - это кружковщина и замкнутость. Только, как в популярном анекдоте, "они думают, что они тут одни, и давайте не будем их в этом разубеждать".

Партийность - совершенно естественное свойство. Партийность, в точном переводе, есть частичность. Человек не может не быть частью. Если человек мнит себя целым, он нуждается либо в лечении, либо в покаянии. Православный гордец, правда, заметит, что он мнит себя не целым, а частью целого, но это лишь игра слов. Целое потому и целое, что не распадается на части. Советские люди с презрением глядели на многопартийность буржуазных стран - что за кружковщина, что за неумение организоваться и сосредоточиться, объединиться ради процветания человечества! Потом советские люди ударились в православие и стали с презрением глядеть на многоконфессиональность западных стран - что за сектантство и плюрализм, что за неумение... далее всё по-прежнему. по-советски.

Самая худшая партийность - это однопартийность. Самое опасное сектантство - это вера в то, что своя религиозная организация единственно ортодоксальная. Такова была даже Католическая Церковь до Папы Иоанна XXIII. Московская Патриархия таковой и остаётся. Самый кошмарный провинциализм - столичный, наподобие московского: когда провинция отрицает не только столицу, но и другие провинции.

Частичность превращается действительно в зло, когда выдает себя за целое. А ведь части частичность ещё и неплохо вооружена. Тогда партия начинает истреблять все другие партии, церковь начинает изничтожать все прочие веры, душа начинает топтать все прочие души.

Партийность - скверное свойство, но лечится она не беспартийностью, а многопартийностью. Приход - замечательно, когда он знает, что есть и другие приходы, даёт им место, интересуется их жизнью так, что знание о других становится частью повседневного опыта. Партийность, правда, сопротивляется лечению и стремится стать однопартийностью. Ужасно, что это возможно - не всегда в реальности, но всегда возможно в воображении. Бердяев писал, что самое страшное в утопиях то, что они не утопичны, а осуществимы, но самое страшное - что утопии осуществимы лишь в воображении.

Монизм со стороны привлекателен. Бердяеву, жившему во Франции, казалось, что в России осуществлена коммунистическая утопия, а там была осуществлена имитация коммунизма. Самое страшное в утопиях, что осуществляться они способны лишь в воображении, а в реальности способны лишь убивать. Уж как только жившие в этой имитации не издевались над самими собой: сравнивали себя с пассажирами вагона остановившегося поезда, которые его раскачивают, чтобы казалось - езда продолжается, сравнивали себя с Адам и Евой, которые ходили с голой ж..., а думали, будто в раю.

Потом и чувство юмора пропало: стали жить в государственном православии, не только не иронизируя над собой, но издеваясь над окружающими. Погрузились в дичайшие суеверия с православным лейблом, и чем глубже увязали в провинциализме и сектантстве, тем более злобились на окружающий мир, который почему-то всё ещё давал себя знать в ощущениях.

Видимо, это естественно: в стране, которая возникла на развалинах монгольской империи как её наследница, в стране, где всё населения было подчинено одной задаче - завоевания, всякая свобода от центрального командования рассматривалась как порок и грех. Что человек - во всяком случае, в этом мире - спасается в семье, радуется жизни в кружке близких и друзей, - это недопустимо в армии, а Россия есть армия. Один каган, одна орда, одна традиционно господствующая конфессия. Правда, пришить к этому делу Бога почему-то никак не удаётся - Он слишком прочно у Себя на кресте, в таком одиночестве, в таком пассиве, который с точки зрения военного монизма просто недопустим и есть предательство. Но возможен ведь и другой взгляд: человек не должен быть сыном полка, а должен быть сыном Божиим; полководец сочтёт это сектантством, но так ли уж важно мнение того, кто может убивать, но не может воскресить?

ПРОВИНЦИАЛИЗМ

Провинциализму интересно лишь своё отражение: что обо мне говорят. Что говорят не обо мне - неинтересно. Глаза тухнут. Провинция требует, чтобы на неё обращали внимание: неужели-де Россия заканчивается на Садовом кольце! Почему газеты не пишут об Урюпинске!! Пустите Сороса в Урюпинск!!! Одна из не самых важных, но всё-таки важных причин неудачи демократии в России после 1990-го года было то, что помощь извне направляли прежде всего в провинцию. Правительственные и частные фонды, Сорос и Ходорковский одинаково объявляли, что будут финансировать только то, что связано с провинцией. И дофинансировались: их съели. В 1789 году они стали бы финансировать Вандею - не для победы над революцией, а для победы революции.

Кремль - это победившая провинция. Россия - дырка от бублика, это провинция, взявшая штурмом столицу. Князь Владимир Красное Солнышко - провинциал, захвативший Киев. Москва в XIII веке - мельче Урюпинска. Династия Романовых началась с провинции и в Кремль вошла на плечах провинциального дворянства и беглых провинциальных крепостных, объявивших себя казаками.

Столичные провинциалы очень любят провинцию: это их колыбель и подпитка. Рабство России формируется в провинции. Все фашиствующие градоначальники Москвы - из глубокой провинции, их лакеи-пропагандисты - из провинции. Деспотизм любит провинцию - это прошлое деспотии, это её надежда на будущее. Под криком "столичный талант сам пробьёт себе дорогу" - добивают любые таланты, особенно в столице, и поощряют посредственность, вытаскивая ее провинции в столицу. Но всё равно пошлости больше в провинции, потому что провинции физически больше.

Провинция настолько же любезнее рабовладельцам, насколько забитый, недоразвитый ребёнок любезнее сердцу советского педагога, чем ребёнок талантливый, дерзкий, думающий. Сиротку так удобно жалеть, его так приятно награждать за то, что он сумел вынуть палец изо рта и перестал пускать слюни - хотя бы на время церемонии. Это сугубо провинциальная любовь к сдавшимся, к бессильным, к покорным, к забитым. Сами забивают, потом любят тех, кто живёт и забитым. Тех, кто не забился и бьёт в набат - ненавидят, во всяком случае, стараются не видеть.

*

Сева Новгородцев в "Известиях" о значении России для Запада (22.10.2002): "Мы сейчас находимся на три тысячи верст восточнее Лондона. Отложите три тысячи верст на восток и привезите группу в Москву, ну, скажем, из Центральной Монголии, посмотрите, как она тут будет котироваться ... Есть понятие столичности и понятие провинциальности. Не в том смысле, где круче одеваются ... и в смысле человеческого климата и того букета идей, которым обществом руководит. ... Как медленно бегущий не догонит быстро бегущего, так и провинция столицу не догонит никогда, потому что Лондон и Нью-Йорк, во-первых, впереди, а во-вторых, бегут быстрее. Когда вы приедете в Лондон, поживете там несколько месяцев, вы поймете, что идей здесь - миллиард. Они сущетвуют на тысячах уровней, десятки тысяч мелких групп куют какую-то культуру совершенно независимо друг от друга, при этом не задаются вопросом, конкурентоспособно это или нет. Пока наше общество ... от феодализма недалеко еще отошло". Обидно, да? Но верно. Кто не работает, тот не ест, кто работает, чтобы есть, тот провинциал.

НАИВНОСТЬ И ПОДЛОСТЬ

Наивность - простительный грех, грех неведения (хотя, конечно, для совершеннолетнего человека "неведение" всегда очень условное понятие). Наивность украшает даже врага, подлость даже друга делает врагом. Предельная подлость - ханжество, когда болеющему не лекарство дают, а объясняют, что ему может быть и хуже, или что болезнь ему полезна и т.п. Увы, такая подлость характерна прежде всего для религиозных людей. Гуманисты более дружны, чем христиане. Всё логично: ведь христианин - член иерархической организации, где забота о происходящем вокруг делегирована начальству, а гуманист полагается лишь на себя. Логично, но подло и всё же неверно: ведь и гуманисты бывали и бывают христианами. Разница не в религиозной позиции, а в интеллектуальной. Гуманист - не понимает, поэтому старается сам понять и другому помогает. Ханжа считает, что всё понимает: и почему другому плохо, и почему он помочь не может. В церковной же среде хороший тон - не сочувствовать и не помогать, а объяснять. Просящему хлеба объясняют, почему ему быть голодным естественно. Подлость есть проявление бессилия и бедности (как наивность - проявление силы и богатства), но это не результат бессилия и бедности как таковых.

Подлость и наивность одинаково говорят правду, да не ту, которую надо, и не так, как надо. Подлость и наивность одинаково бессердечны – наивность ещё неспособна сочувствовать, как дитё, подлость уже неспособна сочувствовать, как выживший из ума старик. Подлость и наивность есть две формы отчуждения. В мгновение, когда человек должен протянуть руку, он раскатывает язык. Они выносят суждение, когда надо выносить человека из горящего дома. Не всякая подлость, не всякая наивность убивают – это, к счастью, редкость. Но всякий, кто спокойно смотрит на смерть, убивает либо подло, либо наивно. Подлец, глядя на Голгофу, говорил: «Он заплатил за Свои притязания! Зато Ему не приходилось лукавить, как мне. У Него были ученики, у многих и этого нет, у меня, например! Он справедливо получил за то, что других призывал брать крест!» А наивный человек и глядеть в сторону Голгофы не будет, а если его ткнуть в Голгофу носом, он обидится и зажмурится. Наивность защищается от правды обидой, как подлость – цинизмом. Общее одно: в какой-то момент человек отказывается быть посредником, другом, и становится судьёй. Вполне справедливым судьёй, верно оценивающим происходящее, только вот не всё происходящее подлежит оценке. В суд идут, когда произошёл конфликт, но бессмысленно судить, если в суд пришёл только пострадавший от конфликта. Тогда нужно жалеть и защищать, ловить того, против кого выдвинуто обвинение, а иное – наивность. А подлец – это судья, который оправдывает обидчика, чтобы тот не добивал обиженного.

Наивность умиляет как детское качество, но у взрослого она - простота, которая хуже не только воровства, но и убийство. Наивность полагает, что другой ясен, прост и дружелюбен. Если полагать, что ближний ясен, прост и враждебен - это не наивность, а цинизм. Наивность не лучше цинизма, когда она бескорыстна. Но такое и у детей далеко не всегда. Обычно наивность эгоистична, и Толстой в "Войне и мире" изобразил карьериста Берга прежде всего как существо наивно полагающее, что его интересы всем интересны более собственных. Такая наивность хуже цинизма, потому что цинизму хочется обороняться, а наивность обезоруживает.

Эгоистичность без агрессии большего добивается, чем с агрессией. Лучший аргумент в пользу сопротивления злу добром. Кротость помогает даже подлецом - а наивность делает человека немножечко подлецом. Невольным, но невольный грех часто хуже сознательного - и для своего носителя, и для тех, с кем он сталкивается.

Наивный человек предполагает, что понимает других. Обычно наивный человек ошибается, он лишь отождествляет других с собой, любимым. Если наивный человек любит мороженое, он полагает, что и все любят мороженое. Если наивный человек матерится... Если наивный лжёт...

Не так важно, добродетелен или порочен наивный человек. Вред велик в обоих случаях. Если наивный человек развратен, он будет поощрять разврат даже в тех, в ком разврата нет. Если наивный человек целомудренен, он заставить даже святого усомниться в полезности целомудрия (кстати, поделом: целомудрие бесполезно, как и всё самое ценное в мире человека). Даже добро, если оно глухо к окружающим, покрывается плесенью и становится немножечко злом.

Наивность не подозревает, что другой - иной, что другой может страдать иначе, может любить иначе, потому что наивность - не спрашивает. "Детское" тут есть, но только это очень раннее детство. Нормальный ребёнок спрашивает до изнеможения (окружающих). Если же взрослый не спрашивает, а идёт по жизни в уверенности, что всё самоочевидно, он не просто делает людям больно - бессознательно, но усердно. Он лишает мир человечности как таковой, ибо человек есть существо, нуждающееся в слове для понимания себя, ближнего, мира, Творца.

Человек есть спрашивающее существо. Наивность заменяет вопросительный знак восклицательным, или точкой, или многоточием. Кроме самого раннего детства такое уместно разве что в брачном возрасте, когда наивность - игра. Но такая наивность - свойство быстро преходящее; в самом браке невозможно быть наивным. Влюбленные играют в полное понимание как дети играют в куклы, само же понимание приходит постепенно, когда влюбленность становится любовью.

Браки распадаются, когда люди уже не играют в понимание, а требуют понимания, но сами не желают слышать, спрашивать, отвечать. Хотя понимания без усилия - тоже наивная позиция, не лучше цинической, которая считает, что понимание ни при каких усилиях невозможно.

Наивность отрицает саму суть счастья - общение. Наивность полагает, что общение есть томление и мление, а не вопрошание. С каждым годом наивность становится всё агрессивнее, ведь нужно изрядное усилие, чтобы загородиться от сложности другого человека и мира. Тут цинизм и наивность сходятся - после определённого возраста они одинаково перестают быть свойствами личности и становятся профессиональным занятием, единственным средством общения - точнее, средством манипулировать другими.

Иногда наивность успешна - как и цинизм - потому что окружающим проще проиграть, чем учить или побеждать. Но наивный человек, выигрывая в мелочах, никогда не выиграет в главном. Так вор никогда не станет богаче тех, у кого ворует, ибо, сколько он ни кради, другие быстрее заработают. Наивность несовместима с творчеством - во всяком случае, человек не может наивным (как и циничным) в той сфере, в которой он творит.

Ничего в человеке не существует "по умолчанию" - в отличие от компьютера. То, что для компьютера - установленные заранее параметры, то для человека - пустота. Нельзя ошибиться, обращаясь к первичным, "дефолтным" установкам компьютера - но обязательно ошибётся тот, кто будет общаться с человеком, предполагая, что тот "по умолчанию" настроен так же, как его драгоценное "я". Наивный человек не просто убеждён, что его все любят - это может быть и правдой (как может, увы, быть правдой убеждение циника, что все всех ненавидят). Он убеждён, что все любят все его свойства, все его идеи, все его причуды. Однако, хотя любовь может бесконечно терпеть всякую придурь в своём любимом, это не означает, что она любит именно придурь. Она любит и ждёт, когда придурь пройдёт.

Человеческое поведение можно описать как подлое и низкое. Но поступки не бывают "высокими" - это свойство человеческих идеалов. "Глубокими" бывают лишь мысли, даже "думы", а вот "мелким" может быть назван и весь человек, равно как и "пустым" - именно по причине отсутствия в нём мыслей и идеалов. Низким бывает дол, а вот морская впадина - глубокая, потому что низость пуста, а глубина чем-либо заполнена. Никто не может оправдать свою низость неспособностью вместить правду.

Низость потому и возможна, что есть место, которое изначально заполнено - и вот его опустошают (так что низкий человек оправдывает себя тем, что он чувствует себя "опустошённым", хотя это не причина греха, а её следствие). А высота остаётся, - остаются и высокие идеалы, и насыщенность восприятия. Они просто не осуществляются в поступках. И это грех использует для самооправдания ("я же хотел хорошего"), но и это - именно обличение греха. Знаем ведь, как надо бы...

*

Наивный человек не понимает чужой грех, потому что сам на него не способен (Керсновская Е. Т. II. Вотчина Хохрина. Сквозь Большую Гарь. М.: Новости, 2001. С.33). Но эта "неспособность" игрушечная, она ничуть не гарантирует, что человек выйдет из испытания с честью - то есть, сможет сохранить целомудрие узнав, как возможно грешить, убедившись, что он сам может грешить и при этом вроде бы оставаться человеком.

*

Какие же наивные все ханжи! Евреи, всерьёз полагающие, будто Моисей ходил в ермолке, что еврейство через мать - это жжжелезный закон, что какой-нибудь иранский еврей XII столетия (Маймонид) важнее Моисея и Бога. Православный, который заявляет: "Мнение, что земные поклоны в воскресные и великопраздничные дни, якобы, вовсе не допускаются Уставом и канонами – это мнение обывателей в литургике и поверхностных или скороспелых, кабинетных уставщиков". Прямо рот открываешь и ждёшь с восторгом веского, но оставшегося незамеченным доказательства того, что земные поклоны допустимы. И - получаешь: "В Ионинском монастыре (традиции которого взяли начало из Белобережской пустыни – образца лучших монастырей середины XIX-го столетия) престолу входные поклоны полагались «земные» круглый год: а Устав там соблюдался до йоты!" Лучше самый разудалый обновленец, на свой страх и риск изменяющий устав (я и сам кладу земные поклоны и в воскресенья, и в праздники), чем такая вот шизофрения - "по Уставу поклоны не положены, но они положены по Уставу, потому что в таком-то монастыре Устав соблюдали точно, а поклоны клали". И вот эта примитивнейшая логическая ошибка, когда доказательство основывается именно на том, что требуется доказать, ошибка эгоизма и гордыни повторяется вновь и вновь. А с точки зрения Небесного Иерусалима Иерусалим земной, а также Москва, Ватикан, Вашингтон, ничуть не авторитетнее Белобережской пустыни. Иудей не может быть христианином, потому что христианство осуждено иудеями. Православный не может быть католиком, потому что католики осуждены православными. Крепостной не может быть свободным человеком, потому что крепостной есть собственность свободного человека.

РАСИЗМ

Расизм не в том, чтобы считать одну из рас плохой. Расизм в том, чтобы считать, что расы существуют. Так, галлюцинирование - это видение галлюцинаций. Понятие "раса" - одна из многочисленных научных гипотез. Создана была в середине XIX века, не оправдала себя, в науке термин забыт. А человеконенавистничество было до науки, до попытки поделит людей на "расы", так что расисты даже не имеют права сваливать свой грех на учёных.

Антихристианство и антисемитизм грехи не одного порядка ещё и потому, что можно перестать быть христианином, но нельзя перестать быть евреем. Если уж человек расист, он будет считать евреем всякого, у кого хотя бы прапрабабушка была еврейкой.

Ле Пэн в интервью ВВС 28.11.2005 года отверг обвинения в расизме, пояснив, что он лишь выступает за охрану своего "дома", своей родины от превращения в чужой дом, что он просто "любит дочь больше племянницы". Такая любовь - "не преступление", сказал Ле Пэн. Тут обнаруживается слабое место семьи: в падшем мире она прежде всего есть иерархия, власть, объединения за счёт разъединения. Она создаёт матрицу, которая учит человека бояться, замыкаться,

Чтобы оправдать свой страх перед "оккупантами", Ле Пэн в течение всего интервью усиленно отвергал статистические данные как подтасованные властями. Почему ему нужно верить больше, чем властям, он, конечно, объяснить не мог.

Расизм, как и всякая ненависть, хотел бы рождаться каждый день заново. Он не хочет отрекаться от своего прошлого, не хочет и отвечать за империализм, за геноциды, за веру в "бремя белого человека" и т.п.

*

Расизм неправ больше всего не в том, что связывает духовные различия между с людьми с материальными обстоятельствами, увязывает дух с кожей с кровью. Больше всего расизм неправ, утверждая, что именно различия препятствуют людям жить в мире и любви. Не мешает же нам наше отличие от Бога жить с Богом и в Боге - несмотря ни на какие трудности - а уж мы-то с Богом точно разных рас, и это еще мягко говоря. Нам трудно ужиться друг с другом не потому, что мы различны, а потому, что мы все одинаковы. Под разной кожей - одна гордыня, одна алчность, одина и та же страсть возвеличивать себя и унижать другого. Это равенство в грехе было бы концом всяких надежд на достойное человека существование - существование в любви, если бы не было еще и равенства всех людей в способности быть святым, быть со Христом.

*

Боязнь Востока, "ориентофобия" - давняя болезнь Европы. Руссо предсказывал, что Францию завоюют татары. Токвиль, Мишле, Ренан боялись русских. Русские боялись монголов. Вся Европа боялась "жёлтой опасности". Немцев или коммунистов не боялся никто. Отчасти ориентофобия - демагогия империалистов. Так Рим чернил Карфаген и Персию, чтобы оправдать свои чудовищные завоевания. Под разговоры о жёлтой опасности европейцы стали реальными оккупантами Китая. Пока Европа говорит о своём закате, пока кричит о мусульманской угрозе, азиатских тиграх и китайском драконе, - всё нормально, европеец в своём репертуаре, готов к труду и нападению.

БОЛЕЗНИ СЕРДЦА

СКЛОЧНОСТЬ

Митрополит Иоанн Шаховской говаривал, что есть люди-клинья и люди-звенья. На первый взгляд, очень практичное деление, но отсюда недалеко и до распространённого суеверия, что есть люди-вампиры, которые вытягивают из собеседника душу, и до ещё более распространённого деления людей на дураков и себя, любимого. С таким же успехом можно делить дыхание на вдох и выдох, требуя оставить лишь "вдох". Всякий человек бывает и клином, и звеном. "Склочники", "раскольники", "деструктивные элементы" очень часто - люди-звенья, от услуг которых отказалось склочное общество. Если спокойствие - кладбищенское, то Христос, конечно, возмутитель спокойствия, но плохо ли это?

См. зарождение "тыканья" во время Французской революции, Кабанис, 1905.

ФАМИЛЬЯРНОСТЬ

Фамильярность есть разновидность патернализма. Это вовсе не братство, это панибратство, то есть снисхождение к другому. Родовая черта Ф. - она не спрашивает разрешения. В самом лучшем случае, фамильярность объясняет своей жертве, что фамильярность - это норма, всеобщая либо в данном случае. Фамильярность есть проявление любопытной черты власти: она склонна упрощать мир. Властолюбие ведь имеет свою эстетику: упрощённую, прямолинейную, игнорирущую разнообразие и причудливость мира, механизированный минимализм, не понимающий, что объект может иметь свою волю, не желающий обратной связи, а желающий лишь эха, повиновения. Где обратная связь, там сразу и усложенение. Почему искусство есть всегда не реализм, а именно усложнение. Общение тоже может быть искусством (обычно и есть), а может быть упражнением в минимализме и власти. Тут возможно формальное совпадение разных явлений: дружеское общение, общение коллег минималистично, поскольку оперирует "упаковками": простота жаргона, сокращений, фамильярности спрессовывает в себе знание друг о друге, опыт общения. Напротив, фамильярность не желает такого знания, она лишь его имитирует. Она полагает, что чертёж - это и есть жизнь, что упаковка - это и есть предмет. Поверхностность фамильярности не опасна, опасно властолюбие, которое вольно или невольно за этой поверхностностью кроется. Опасно, обычно, для носителя фамильярности, не для окружающих. Для них фамильярность, напротив, сигнал - у собеседника что-то не совсем благополучно в душе, нужно принять дополнительные гигиенические меры, проверить, произошло ли столкновение с плодами плохого воспитания или с сознательной агрессией.

*

*

Фамильярность превращает общение в манипуляцию, она прикрывает корысть или ложь, а иногда и то, и другое разом. Любовь тоже многое покрывает, но любовь прощает, освобождает другого от нашей злости, от наших обид, и при этом нас другому не порабощает. Фамильярность имитирует дружбу, а иногда и любовь, но это именно имитация. Любовь ищет правды, хотя и не торопится, фамильярность предпочитает проскочить правду на большой скорости: мол, разве это важно? Правда, фамильярность не придаёт значения только лжи и греху одной стороны – себя, фамильярного. Фамильярность есть самооборона через нападение. Хорошие отношения важнее того, что я солгал, «ты же понимаешь!». А поэтому, скажи мне, друг, почему ты всё время врёшь?! Я, конечно, злой, но мы ж старые друзья, поэтому не будем об этом, а давай про твою злобность. Если между людьми существуют иерархические отношения, фамильярность превращается в хамство – обычно, разумеется, со стороны сильного.

*

Фамильярность легко произрастает, как ни странно, из формализма (см.).

Звонок. Беру трубку. "Два десять соединить можно?" - Врать не могу, отвечаю по возможности точно: "Наверное, можно, но я - не могу". - "Спасибо, извините". И вешают трубку, вместо того, чтобы спросить: "Почему Вы не можете?". К нам попадают обычно те, кто звонят в бухгалтерию хлебозавода.

В нормальном, хотя бы относительно свободном мире, человек сперва представляется сам, потом ждёт, как представится другой. Если человек звонит в учреждение, там сотрудник, сняв трубку, называет учреждение. Но Россия сегодня - страна людей с психологией холопов: все сотрудники одного-единственного учреждения с одним-единственным начальником. Поэтому продавцы не здороваются и не благодарят - они не торгуют, а отпускают продукты по талонам-рублям. Поэтому государственные служащие не представляются и, кстати, не служат. Поэтому и в частном общении торжествует барачное панибратство. Все заключённые, чего уж тут церемонии разводить! Чего спрашивать, и так всё ясно! В данном случае человек хотя бы извинился, а обычно вешают трубку, не выслушав даже моего: "Ничего страшного". То, что я не говорю сразу: "Вы не туда попали" - моё личное сопротивление этому хаосу и холопству.

*

Арнольд: "Со времён террора в Париже обязательно называть друг друга на «ты», и в кругах интеллигенции этот обычай свято соблюдается до сих пор". Это "тыканье" противоположно фамильярности, это тыканье мужества, а не инфантилизма, как у многих русских, которые не понимают, что нравы их узенького кружка (профессионального, сословного, семейного) нельзя автоматически распространять на людей незнакомых.

*

Ф. сама по себе не добро и не зло, но она легко становится злом, если она - от душевной лени или даже трусости. Евфросиния Керсновская, интеллигентка и даже бессарабская помещица, хоть и очень и очень небогатая, в 1940-м году оказавшаяся на русской каторге, не сразу поняла, что фамильярность, принятая в советском быту, очень специфична: "Там, где отменены привычные формы вежливости - "сударыня" или "мадам", где детей не учат с ранних лет называть людей по имени-отчеству, там такие обращения, как "тётенька", "дяденька", "мамаша", "бабушка", указывают чаще всего не на теплоту чувств, а на примитивность воспитания" (Керсновская Е. Сколько стоит человек. Т. VI. На вершине. Возвращение. М.: Можайск-Терра, 2001. С. 23).

*

Фамильярность – проявление самого замечательного, что только может быть в человеке: свободы, равенства, братства. В общем, любви. Фамильярны отношения между близкими в силу родства, социальной или идейной близости. Почему же в русском языке (и не только в русском, и не только в языке) фамильярность часто рассматривается как порочное свойство?

А что плохого во французской революции с её лозунгом «Свобода, равенство, братство»? Не то, что это – революция, а то, что это – революция лишь для французов и даже менее того - лишь для французов с кошельком.

Свобода для избранных – это и есть рабство. Равенство только для лавочников – воняет больше, чем равенство только для рыцарей. Братство только для мужчин, но не для женщин – обычный мачизм. Семья – ячейка общества и могила человечества.

Фамильярность ведь имеет в русском языке абсолютно точную кальку: «семейственность»: любовь к семье, к близким за счёт неблизких. Например, верующий, который считает своим долгом «тыкать» собрату по вере, почти наверное будет относиться к иноверцу или неверующему не самым недостойным человека образом.

Но даже если бы всё человечество превратилось в единую семью, фамильярность все равно оставалась бы пороком, как порочна фамильярность даже в семье. Семья стоит на власти – старшего над младшим. Любая социальная структура стоит на власти, подобной этой: богатого над бедным, сильного над слабым.

Фамильярность есть признак власти. Священник в иерархически жесткой церкви тыкает прихожанину, но не тыкает ведь архиерею! Да и прихожанину тыкает не самому богатому, не президенту тыкает. А фамильярность с разбором – это хамство.

Главное же: фамильярность уместна там, где есть, как говорили римляне, «патер фамилиас» - где есть кто-то, являющийся отцом. Отец имеет право говорить сыну «ты», потому что – и если – отец заботился о сыне, жертвовал чем-то ради сына, стал сыну не чужим. Отцовство – это творчество. Если нам тыкает незнакомый человек – мы справедливо оскорблены. Но если нам тыкает человек, который протягивает нам чек на миллион долларов - мы потерпим. Если тыкает человек, с которым мы формально незнакомы, но это – знаменитость, то мы сочтём за честь такую фамильярность.

Конечно, мы должны быть согласны с репутацией этого человека. Подростку лестно, если ему тыкает пьяный и безголосый кумир его поколения, а взрослому тыканье этого персонажа будет оскорбительно. Беда в том, что и слишком многие взрослые люди полагают, что форма может заменить содержание, что право на фамильярность может основываться, например, на общности веры.

Вера-то может быть общей, да пустой. Если бы достаточно было креститься, чтобы тыкать патриарху, тогда христианство стало бы чем-то вроде масонской ложи. Но прославился ли ты как молитвенник? как исповедник веры? автор богословских трудов? мученик благотворительности? Нет? ты просто изволишь заявлять о своей вере? Извините, тогда нам с Вами говорить пока нужно в другой тональности.

Фамильярность особенно часто превращается в порок именно в России, и именно в России послереволюционной, где человеку трудно что-то сделать, зато слишком легко (в смысле безнаказанно) компенсировать несостоятельность и лень бесцеремонностью, хамством и формализмом.

Советская власть возвела все эти свойства в норму жизни – в норму для вышестоящих, конечно, но в результате каждый неудачник старается кого-то унизить, над кем-то властвовать, кому-то тыкать, утверждая своё верховенство.

В советской России обращение друг к другу без отчества было чрезвычайно распространено. Антисемиты приписывали это влиянию "сионистов", но как раз еврейские по происхождению семьи обычно сохраняли традиции учтивости. Да и нелепо думать, будто "у евреев нет отчеств" - "бар Иона" есть именно отчество, только не окончание "вич", а приставка "бар" обозначает сыновство.

"Тыкали" и тыкают друг другу более всего там, где менее всего свободы. Это защитная реакция обездоленных людей, объединяющихся в своём несчастье. Таково "тыканье" в среде российских журналистов, как при коммунизме, так и после изначально готовых на любую подлость, лишь бы "печататься". Таково "тыканье" среди заключённых.

Многие мемуаристы связывали распространение тюремных обычаев среди образованных людей России с возвращением на свободу людей из коммунистических концлагерей. Можно предположить, что повлиял и обычай номенклатурных деятелей тыкать подчинённым, не допуская при этом тыканья в свой адрес. Подчинённые, тыкая друг другу, создавали иллюзию, будто налицо действительное равенство всех и вся.

Многие совершенно искренне полагают, что «тыканье» друг другу – это «вестернизация», это как в английском языке и "на Западе" вообще. Между тем, в английском-то языке все друг другу «выкают», там равенство цивилизованности, а не уравниловка бесцеремонности. Во Франции и Германии, действительно, большей фамильярности - во всяком случае, там часто поощряют "тыканье" в школе, в университете, на работе. Но, во-первых, и там масса областей жизни, где фамильярность исключено, более того, где господствует подчёркнутый формализм, подчёркнутая щепетильность. Нет там и одностороннего "тыканья". А главное: сама по себе фамильярность ещё не создаёт равенства, и, прежде чем в России насаждать западное "равенство" в обращении, нужно сравняться с Западом в других отношениях - в равенстве экономическом и социальном.

* * *

Фамильярность часто - признак застенчивости. Это взгляд на мир через забрало чести, иерархизма, заслуг. Человек, называющий себя уменьшительным именем, рассчитывает, что когда-нибудь его будут "писать с вичем", как говоривали на Руси допетровской. Пока у него нет заслуг - он согласен, чтобы тыкали ему. Но когда заслуги будут!... И уж, тем более, если такой человек "тыкает" другому - это хамство с точки зрения именно того, кто мыслит в понятиях "чести". Себя человек может считать недостойным "вы", но именно такой человек не имеет права "тыкать" кому бы то ни было.

Ненормальность подобного "равенства" обнаруживается, когда на "ты" обращаются к человеку малознакомому. Я могу полагать, что не заслуживаю обращения на "вич", но я не могу предполагать, что такого обращения не заслуживает другой. Более того: в общении тоже действует презумпция невиновности, тут её можно назвать презумпцией учтивости. Если я не имею твёрдой уверенности, что другому понравится моя фамильярность, я должен обращаться к нему максимально вежливо.

Когда советизированный человек выходит в интернет, он обращается ко всем на "ты", предполагая, что они равны ему по уровню образования, возрасту. Он смотрит в интернет как в зеркало. Таков он и в реальной жизни, он видит в окружающих лишь бледные отражения самого себя, хотят тут, конечно, он не будет тыкать человеку намного себя старше.

* * *

Безусловно, нельзя заранее сказать, как тебе тыкают в Росии: по-братски или по-отцовски, чтобы прикрыть свою несостоятельность, чтобы командовать тобой или чтобы подбодрить тебя. Но твёрдо можно сказать: тот, кто имеет право – по возрасту, по опыту, по вере - сказать «ты», предпочтёт сказать «Вы». Сам Господь Иисус Христос не врывается в человеческую душу, а «стоит и стучит» - хотя потом всё равно входит, как правило, без спроса.

Многие люди и основывают свою фамильярность на том, что, коли уж они Богу имеют право тыкать, кольми паче они обязаны тыкать тварям Божиим. Но вот ведь звательный падеж в русском языке умер – он жив только в молитве, где естественно сказать не «Бог», а «Боже». Так и фамильярность, оказывается, может стать не правом избранных Богом, а привилегией Бога – привилегией единственного настоящего Отца. А ко всем остальным Бог посылает нас с советом: «Кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом» (Мк. 10, 44).

Раб имеет право тыкать господину, тут «выканье» выглядело бы бунтом, и освободившийся из рабства – перейдёт на «Вы», утверждая свою свободу. Сомнение толкуется в пользу обвиняемого: и пусть «Вы» станет паролем, которое в лакейской и холуйской атмосфере послереволюционной России поможет узнавать действительно стремящихся к свободе, а не имитирующих свободу.

*

Виталий Гинзбург в числе признаков интеллигентности упоминал обращение старика даже к молодым людям по имени-отчеству (Гинзбург В. О науке, о себе и о других. М.: Наука, 1997. С. 41). Один черносотенец упрекал «еврейских» журналистов, что они друг друга зовут по именам. Но тот же черносотенец не задается вопросом: нормально ли, что люди, в повседневной жизни привыкшие к «Вы», в православном измерении тыкают всем подряд – и не только Богу, Онт-то и не такое вытерпел, но и единоверцам? А уж психологического «тыканья» и хамства в православной среде неимоверно много, когда под предлогом миссионерства лезут в чужую душу, не сняв ботинки. Смирение православных оказывается декларативным, а смирение ученого, который тщательно избегает «я» в научном тексте – реальным. Ученого обвиняют во властолюбии, в стремлении повелевать природой, те, кто сам страдает властолюбием, только в силу развития не может властвовать хотя бы над мухой, так отыгрывается на людях.

Ср. раздвоенность.

ХАМСТВО

Хамство российское - тыканье солдатам как прелюдия пыток 19.2.1999; легкомысленное отношение к нему как причина агрессивности 20.8.1999; как жестокость к преступникам 10.12.1999; как отказ от реституции 10.12.1999;

*

Хамство в российской жизни после революции было одинаково распространено во всех социальных слоях. Все мемуаристы удивлялись тому, что Ельцин "выкал" окружающим. Впрочем, позволительно предположить, что Путин тоже предпочитает обращение на "Вы" - имитация воспитанности входит в набор спецсредств, которые чекисты создают в собственных глазах представление о себе как об особо элитном слое. Впрочем, чекисты сочетают сдержанность, подтянутость, вежливость с периодическим, но непременным хамством, используя контраст. Это хамство не стихийное, как у большинства, а введённое в определённые рамки и превращённое из средства общения в средство подавления.

*

Хамство не есть отдельный поступок. Хамство есть возможность поступка. Хорошо воспитанные люди (в России истреблённые почти большевизмом), то, что когда-то называлось "наш круг", отличаются не тем, что не хамят. Большевики тоже не все хамили. Они отличались тем, что большевик нахамить мог, а воспитанный человек - нет.

*

Сергей Довлатов в эссе о хамстве (Собрание сочинений. Т. 4. СПб.: Азбука-классика, 2000. С. 323-327) уникальной чертой хамства назвал непобедимость. Если можно дать отпор - это не хамство, а наглость, грубость, нахальство. "Именно в безнаказанности всё дело, в заведомом ощущении ненаказуемости, неподсудности деяний, в том чувстве полнейшей беспомощности, которое охватывает жертву". Однако, тот же Довлатов в своей повести о концлагере (где он работал охранником) отмечал хамство заключённых. В конце концов, хамство "совков" родилось раньше Совка. "Хам пришёл" с революцией - но именно пришёл, а не родился.

Хамство есть часть ресентимента - озлобленной реакции на унижение. Хам непобедим прежде всего, потому что ему нечего терять. Он уже убит - убит рабьим своим положением, убит нищетой, убит невежеством. Он неподсуден, потому что уже осуждён благородными, сильными, умными. Он ненаказуем, ибо наказан. Беспомощность, которую переживали жертвы хамства дореволюционного - дворяне, чиновники - была беспомощностью людей, которые вдруг поняли, что, бесконечно унизив стоящего перед ними человека, они наделили его бесконечностью отчаяния.

В революции хам восстал, хам воцарился - но не перестал быть хамом. При советской - и при нынешней, крипто-советской власти - сохранилось хамство униженных, припёртых к стенке. Продавщицы хамили (и с середины 1990-х, то есть с момента сворачивания даже относительной экономической свободы, опять хамят) не потому, что покупателю некуда деться - а потому что продавщицам некуда деваться. Они обречены на пожизненный ад совка, на грошовое жалованье, на пьющего мужа, на ранние болезни, - и как ни учи языки, на скольких работах ни надрывайся, повинуясь мудрым советам очередного кремлевского ханжи, выхода нет.

Но революция явила миру новое хамство: хамство истеблишмента. Всегда люди власти ощущали её сакральную природу, всегда боялись чего-то - как боятся напряженно гудящего высоковольтного трансформатора. При демократии этот страх формализуется в виде выборов, при антидемократиях в виде всевозможных мифов об ответственности правителя. Лишь большевистская власть была абсолютно пустой и не боялась, да и не боится, ничего. То же было верно относительно гитлеровской власти. Наверное, похожее было в Содоме. Но после Голгофы содомлянам не нужно бояться катастроф. Посюсторонних, во всяком случае. Но хам не верит в потустороннее, хотя молиться способен. Бог беспомощен перед молитвой хама, хотя, разумеется, не отвечает на неё.

Как ненавидевшие Гитлера народы не могли поверить, что в концлагерях гибнут миллионы невиновных людей, так даже ненавидящие совок люди не могут поверить, что "они" могут взорвать сотни собственных подданных, потому что им показалось, что это им выгодно. Да всё они могут! Могут выматериться с трибуны ООН, могут опоздать на приём к английской королеве, могут позавтракать мозгом собственной новорожденной дочери, а могут изобразить "джентельмена".

Хам у власти очень любит нормальных людей в хамстве. Например, хамы, которым досталась в удел Церковь, охотно сравнивают тех, кто смеет попискивать под их гнётом, с библейским Хамом. Такова природа революции - "вращения": она все "превращает", всему подыскивает самого омерзительного двойника. Если бы Иисус проповедовал в Советской России, Его бы обвинили в хамстве, в расколе, в нелояльности, но не распяли бы, Он бы просто исчез, как исчезали и исчезают тысячи людей. Распяли бы Иуду и изобразили бы воскресение Иуды, Иуде бы и поклонялись.

Омерзительнее не хамство российской послереволюционной власти (все-таки качественно иное, нежели деспотизм власти дореволюционной - деспотизм, но в правовой оправе), а сочетание хамства с властью. Обычный хам - это русалка. Хам у власти - это существо, у которого нижняя часть туловища от изящной девушки, а верх - от камбалы. Как же многие люди похотливы на власть, если они готовы сноситься и с таким существом. Технически, в отличие от русалки, это несложно, но абсолютно бесплодно.

*

Хам толкается специально. Он компенсирует внутреннюю слабость, он завоёвывает жизненное пространство, ощущает себя не изнутри, а через столкновение с другим.

Невоспитанный человек толкает другого не случайно, а потому что не обучен следить за тем, каково приходится другому. Специально он толкаться не будет, однако жертве столкновения различие между хамом и невоспитаным человеком малоинтересно.

Воспитанный человек не тот, кто никогда не толкается, а тот, кто, толкнув, просит извинения. Воспитанный человек может толкнуть сознательно, например, если он бежит на пожар. Воспитанный человек, работающий полицейским, сперва наносит удар в челюсть, но тут же просит извинения.

Воспитанный человек от невоспитанного отличается не тем, что просит извинения, толкнув. Это может сделать иногда и невоспитанный человек. Воспитанный человек просит извинения, если ему наступили на ногу.

Воспитанный человек, если его толкнули и не извинились, не скажет: "А не хотите ли Вы извиниться?" Вот невоспитанный человек так сказать может - ведь воспитанность не в том, чтобы знать о правилах хорошего тона, а в том, чтобы считать их правилами прежде всего и только для себя.

Различие между воспитанностью и невоспитанностью такое же, как между свободой и рабовладением. Рабовладелец следует библейскому наставлению: "Гневливый пусть терпит наказание, потому что, если пощадишь [его], придется тебе еще больше наказывать его" (Притч. 19, 19). Ясно, что щадить и наказывать можно лишь того, кто в твоей власти. Свободный человек следует прямо противоположному библейскому наставлению: "Не дружись с гневливым, чтобы не научиться путям его" (Притч. 22, 24). Или, что то же, "блажен муж, иже не иде". С тем, кто тебе не нравится, не надо ни дружить, ни воевать. Разница между рабовладельческим и свободным отношением к другому - как между Ветхим и Новым Заветом. Люди первого видели в Боге рабовладельца, Которому одна забота - воспитать и наказать. Вот и проглядели настоящего-то Бога...