ЦАРЬ ИЛИ ГОЛОВА

К оглавлению

ЦАРСТВЕННОСТЬ

Шмеман сокрушался, что католики мучаются "вопросом о числе избранных, предназначенных к спасению" и радуются лишь тому, что "Церковь" (Папа) по этому вопросу не высказывалась. "Как православному сам этот подход, само это мучение чужды! И не потому, что тут нет "проблемы" - она есть везде и всюду, а потому, что суть веры в том, что она не разрешает, а снимает проблему. Наличие проблем - обратно пропорционально наличию веры" (Дневник. 16.2.1974. С. 73).

Такое утверждение означает, что либо "православных" очень мало - большинство-то православных так же хладнокровно относятся к вечным мучениям (других), как и большинство католики - либо... Интереснее другое: кажется, есть два типа людей. У одних, как у Шмемана, вера снимает проблемность, у других увеличивает. Надо спокойно относиться к тому, что в Церкви есть место обоим типам. Это психологические типы, а не религиозные. Вера успокаивает тех, кто нуждается в цели извне, кто более исполнитель. Людям, которые предназначены для того, чтобы ставить цели, вера дарует столь нужную им освобождённость от чужих мнений, от стереотипов.

Другая оппозиция, которую подметил Шмеман: одни люди озабочены "чистотой" - точнее, боязнью оскверниться, нечистотой, другие - озабочены возможностью потерять Бога. Одни острее чувствуют свою "душу", другие - историю, в которой "гремит, сокрушает, действует, царствует, спасает Бог" (Шмеман. Дневники. С. 79). В этой оппозиции Шмеман осудил за первое православных, но не осмелился сказать, что у католиков лучше. Да и опять - не по конфессиям проходит граница. Это ведь то же различие, что у экстравертов и интравертов. Сам Шмеман не любил исповедовать - ему казалось, что это "исповедание не грехов, а каких-то, в сущности, не заслуживающих внимания "трудностей" (там же). Такая позиция характерна для человека - лидера, который так ясно видит цель, что не видит, как трудно достигнуть цели. Это люди истории, а не психологии, им кажется, что все должное уже совершилось, не может не совершиться.

Нет единого критерия человечности - возможно, чтобы человечность невозможно было механически производить. Два критерия указать можно: общение и сотрудничество. Возможно сотрудничество без общения - это манипулирование ближним, грех активизма. Возможно общение без сотрудничества - грех маниловщины.

"Ты царь - живи один...". Это есть, видимо, одна из первых формулировок индивидуализма. Токвиль в 1833 г. писал о том, что слово "индивидуализм" "появилось совсем недавно для выражения новой идеи. Наши отцы имели представление только об эгоизме. Эгоизм - это страстная, чрезмерная любовь к самому себе, заставляющая человека ... предпочитать себя всем остальным людям. Индивидуализзм - это взвешенное, спокойное чувство, побуждающее каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных" (Демократия в Америке, с. 373).

"Тиран легко прощает подданным отсутствие любви к нему, лишь бы при этом они не любили друг друга" (Токвиль). Эгоизм порождает деспотизм и деспотизмом стократ усиливается. Индивидуализм подрывает деспотизм, поскольку деспотизм позволяет человеку ненавидеть окружающих, но не позволяет человеку любить окружающих по своему усмотрению. Эгоист предаёт Христа, индивидуалист укрывает Христа.

ЖЕСТОКОСТЬ

Человек подобен собственному зрению. Человек видит прежде всего очертания. Один евангельский персонаж, прозрев, заявил, что люди ему кажутся деревьями, которые ходят по улице. Он видел только очертания – и то слабо. Такова человеческая воля, царское начало в человеке, - человек видит очертания окружающего. Чем зорче, тем чётче контуры и линии. Чёткость, резкость, жёсткость. Жестяной звук – ясный звук, это не расплывчатое вибрирование струны или литавры.

Жёсткость позволяет видеть мир, но мир не жесток. Мир цветаст и цветист. Как зрение различает цвета, так интеллект различает смыслы, которыми наполнены жёсткие линии. Горе уму, когда он видит цвета как пятна, не видит контуров. Тогда уж лучше жёсткость взгляда, - по этой причине, возможно, профессиональные фотографы предпочитают чёрно-белые фотографии.

Цвет бывает разной сочности. Бывает вообще не сочный, не «насыщенный». Глаз должен это различать, как человеческое сердце должно дополнять волю и ум, определяя, насколько видимое наполнено жизнью. А есть ещё яркость, контрастность, как и в человеке есть ещё ипостаси судии и пророка…

Жёсткость и в зрении кажется чем-то слишком механическим. Целые направления в живописи и фотографии эксплуатируют мягкость, - например, «пикториальная фотография» или «мистическая живопись». Мир размыт, словно у человека близорукость, и насыщен светом, словно зрачки расширены. Создаётся иллюзия таинственности.

Иллюзия – вот слово, оправдывающее жёсткость вплоть до жестокости. По той же причине оправдано борьба с цветом – поганая была бы жизнь в мире, в котором все цвета были бы такими же аляповатыми, как в магазине детских игрушек. Именно такова жизнь в тоталитаризме, да и в любой несвободе.

Жестокость кажется оружием угнетателя, но угнетение на жестокости должно не протянет. Можно взобраться на трон при помощи штыков, нельзя усидеть на штыках. Долго живут деспотии мягко стелющие, развлекающие своих рабов, упрятывающие поглубже кровь и гной.

Много таких деспотий. Возможно, любое государство – именно таково, только в некоторых граждане относятся к иллюзионистам жестоко, а в других – с добротой.

Жестокость есть резкость взгляда и воли, защищающая свою и чужую жизнь. Жестокость оправдана необходимостью борьбы с иллюзиями. Поэтому жестокость уместна и необходима в отношениях с властью – самой мощной иллюзией мира сего. Поэтому жестокость неуместна и недопустима в отношениях с больным, с порабощённым, с нуждающимся.

Больные, порабощённые, нуждающиеся, впрочем, не возражают против жестокости. Против неё возражают сильные. Вообще «жестокость» обычно – последнее прибежище сильного человека, который чувствует, что защищает неправое дело. «Вы жестоки», - скажет он победителю. Сатана обвиняет Бога в жестокости. Тьма обвиняет свет в жёсткости, в чрезмерной яркости, светскости.

Конечно, доброта несвободы есть фикция, абстракция. Жестокость оправдана именно необходимостью противостоять тени, которая заняла место хозяина. Поэтому жестокость недопустима в отношении живого человека. В борьбе идей жёсткость обязательна, в защите от дурных идей жестокость благодетельна.

Жестокость противостоит не доброте. Жестокость противостоит злу. Жестокости боятся не добрые, а добренькие.

У жестокости есть своя тень – насилие. Удивительно, как много врагов у жестокости и как мало врагов у насилия. Отличить насилие от жестокости нетрудно – достаточно поглядеть на хладнокровных, а иногда прямо-таки и добрых (не добреньких!) палачей. Насилие одевается в жестокость как гулящая женщина в короткое платье, но всё же короткое платье создано не для гулящих женщин.

Жестокость становится насилием, когда обращается против личности, когда защищает абстракции от людей, когда выступает на стороне сильных, богатых, властных. Впрочем, на этой, тёмной стороне мира даже доброта превращается в насилие вплоть до инквизиции.

Отличить жестокость от насилия можно только вдвоём. Насилие это не только жестокость с силой, это жестокость с ложью, жестокость во имя лжи. Но ложь или правда не даны одиночке. Правда открывается лишь там, где люди открываются друг другу, и ложь растёт, где люди закрываются друг от друга. В этом и есть неправда насилия, даже обращённого в защиту правды. Нельзя защитить жизнь, убивая жизнь. Нельзя спасти человека, залив его мир формалином.

Разумеется, «вдвоём» бывает разное. Россия – десятки миллионов людей, живущих во лжи. Черчилль со свойственной английскому юмора преуменьшением назвал Россию загадкой, завёрнутой в шараду. Но Россия ложь, завёрнутая во вранье. Это пряничный домик, да только домик-то с клозетом. Страна воинствующей доброты. Страна, оправдающая жестокость «от противного», страна, где все добренькие. А как не быть добреньким, если ты по самый подбородок в выгребной яме, и малейшее слово вызывает девятый вал. Не сметь сказать, что это - выгребная яма. А что толку - лишь хуже будет! Не сметь назвать палача - палачом. У него же дети, старость, нервы... А кого он казнил, у тех детей нет. Ах, есть? Подождите, это пройдёт.

Не сметь назвать пошлость пошлостью - надо оставить пошлости возможность исправиться. И в результате – неисправимая, убивающая сама себя, плюющаяся во все стороны, клацающая затвором в бессильной (к сожалению, не вполне) злобе страна. Но не сметь её такой называть. Ей нужен не диагноз и не врач, ей нужна власть, чтобы всеми руководить.

Эта подмена доброты похожа на попытку разгладить фольгу, в которую заворачивают конфеты. Любимое детское развлечение. Разглаживается - только на краях, в уголках остаются еле заметные складки.

Добрая, улыбающаяся, гладкая страна. Только сидят по углам на нарах кто на неделю, кто на две недели, кто на двадцать лет, кто до смерти, а кто и в яме валяется, расчленённый русскими солдатами, добрыми любителями класть свой живот за други своя... Но говорить об этом нельзя - мы добрые...

Получается не взрослая жизнь, а детская игра: "Да и нет не говорите, черное с белым не делите".

Только игры - детские, а ложь и смерть - настоящие.

Так вот, если выгребную яму не выгребать (это ведь жестоко, скрести её), а пытаться засыпать сахарной пудрой - верх возьмёт выгребная яма. Если пытаться добротой замаскировать ложь, подлость, убийство, доброта превращается в пудру, а ложь, подлость, убийство только жиреют. Как чёрная дыра, которая втягивает в себя вещество вселенной.

Это не означает, что нужно стрелять в выгребную яму из пушки.

Но врать не надо. Доброта - не изысканная разновидность лжи, а часть правды о мире. И без правды доброта не доброта, хотя правду говорит не доброта, а именно жестокость.

Когда за доброту выдают трусость, жестокость – единственный врач. Доброта не может быть эгоистична, а доброта холопов очень эгоистична. Она жалеет и других, но в строго очерченных пределах. Жестокость - в отличие от насилия - готова пожертвовать собой. Добренький готов пожертвовать другими. Жестокость - в отличие от насилия - обличает не для того, чтобы уничтожить или подчинить себе, а чтобы воскресить. Насилие отбирает кусок хлеба, жестокость сообщает об этом и - вместе с добротой - протягивает голодному свой кусок хлеба. Трусость закрывает дверь от зла, жестокость открывает дверь своего дома и кричит: "Сейчас будет ураган! Прячьтесь сюда!"

Самое трудное - понять, что жестокость не совпадает с насилием. Жестокость кажется жёсткостью чрезмерной, ненужной, излишним употреблением насилия. При этом остаётся в тени самый важный факт бытия: "излишне" всякое насилие. Увязывание жестокости с насилием заслоняет и тот факт, что 90% насилия вовсе не сопровождается жестокостью, считается "нормальным поведением", единственным средством выжить и помочь жить другому.

Жестокость без насилия так же отличается от насилия с жестокостью как скорлупа ореха от пистолета, которым лупят врага по голове. Из пистолета можно просто выстрелить, безо всякой жестокости. Враг умрёт. Лучше бы по голове - есть шанс выжить.

Человек боится жестокости как ипостаси насилия, но разумнее бояться насилия лицемерного, под видом любви и доброты. Все войны начинаются не из жестокости, а из доброты и заботы о ближних. Пытки и смертные казни, до самых изуверских, - проявления не жестокости, а попечения о людях, которые пострадали или могут пострадать от преступления.

Жестокость без насилия можно назвать твёрдостью, крепостью, но не жёсткостью. Жёсткость, хотя и кажется более мягкой и приемлемой формой поведения, хуже жестокости. Жёсткость сопротивляется контакту. Жестокость сопротивляется лжи. Жестокий человек может открыться и перестать быть жестоким, жёсткий - нет. Грецкий орех без скорлупы - вполне свободен, а лист жести останется листом жести, как его ни колоти.

У жестокости бесславное прошлое, но славное будущее. Это одна из черт сопротивления злу добром. Сопротивление не наступательное, а оборонительное. Жесток был Феодосий Печерский, когда не захотел увидеться с матерью, желавшей вырвать его из монастыря. Жесток Бог, не откликающийся на молитвы людей о помощи в совершении мести, в завоевании, в убийстве, лжи, насилии. Иногда эту жестокость называют "молчанием Бога", но это часть Его безмолвной речи к людям. "Святый крепкий" - так на церковно-славянский звучит "Святой сильный". Можно было бы перевести и как "святой жестокий". Бог - крепость, твердыня ("твёрдый орешек"). В эту крепость очень легко войти - достаточно сложить оружие.

Жестокость без насилия - призыв к миру без капитуляций и контрибуций. Твёрдое "да", не сдающееся обману и насилию. Кто привык к жизни по лжи, тот возмущается такой жестокостью. Но это жестокость самосохранения против мягкотелости самоубийства, растворения в грехе. Кто возмущается жестокостью без насилия, тот не хочет пройти за неё, войти в настоящий, глубокий контакт с личностью. За доброту, а то и за любовь выдаётся скольжение по поверхности, подмена общения трёпом, а то и кружковщиной, партийностью или даже манипуляцией.

Право, даже необходимость быть жестоким без насилия ещё не есть возможность. Не так легко избавиться от привычки к насилию, не превратившись в мягкотелую медузу, которая защищается ещё худшим способом - отравляя всякого, кто с ней соприкасается. Можно превратиться в бронтозавра, закрытого для всякого общения. Cердце не должно становиться жестоким, а вот ногти не должны становиться мягкими. Жестокость - лишь одна из характеристик общения, характеристика негативная, оборонительная, и в отсутствие полноценного спектра общения жестокость, даже ненасильственная, превращается в такое же уродство как любовь без интереса к любимому.

ВЛАСТОЛЮБИЕ

Американский психологический журнал опубликовал в 2007 г. результаты исследования психологов Стэнфордского и других университетов: "Люди, обладающие властью и влиянием, не способны понимать эмоции, точки зрения и причины поведения простых смертных. Обладание властью само по себе ограничивает способность человека воспринимать иные взгляды и суждения ... Человек, обладающий властью (даже фиктивной) втрое чаще принимает решения, которые учитывают исключительно его личные интересы".

Вот механизм, стоящий за фразой Эктона: "Власть развращает". Не сама власть - иначе Бог был бы верховным развратником - а разрыв связей с подвластными. В этом смысле и отсутствие власти развращает - если воспринимается как трагедия, подобная отсутствию денег.

"Всё под контролем" - вот прикрытие современной гордыни. Может показаться, что греховно здесь "всё" - тоталитаризм. Но греховна сама жажда "контроля". Иррационален страх "неконтролируемого". Это страх жизни. Жажда "контролировать" вполне может быть удовлетворена лишь убийством. "Музыку я разъял, как труп". Творчество открывает неподконтрольность человеку самого главного в нём, его способности любить и творить. Жажда контроля оправдывается "инстинктом самосохранения", жаждой жизни. В самом деле, разве мертвец может творить? А разве может творить духовный мертвец? Достаточно на полгода отдать пианиста в солдаты, чтобы он перестал быть пианистом. Другие пути занимают больше времени. Кто боится будущего, боится непредсказуемости, тот не смерти боится, а жизни. Только смерть даёт полную безопасность.

В начале XIX века романтики обвиняли учёных в том, что они властолюбивы, что они убивают живое, чтобы "познать" и "овладеть". Позднее это выродилось в совершенно уже не романтическое, а бюрократическое брюзжание церковных чиновников (и не только их) в адрес науки. Между тем, наука именно подобна Церкви - настоящей Церкви, а не церковному аппарату, который только и жаждет, чтобы всё было "под контролем" - наука подобна Церкви готовностью учёного погибнуть, лишь бы узнать истину. Научные открытия спасли миллионы жизни, приведя даже к демографическому взрыву, но и придумав, как накормить миллиарды людей. А вот когда научные открытия попадали в руки тех, кто стремится всё контролировать, происходили хиросимы. Но не наука же в этом виновата, как не были виноваты деревья, которые рубили на дрова для сожжения еретиков.

Различие хорошо видно на примере классификации. Учёный классифицирует, чтобы познать. Он всегда готов поменять классификацию, он признаёт её условность и спорность. Фанатик власти - неважно, религиозной власти или светской - классифицирует раз и навсегда, выносит не подлежащий обжалованию приговор. Там, где смирение учёного видит пунктир, там гордыня фанатика проводит жирную линию. Там, где учёный проводит сетку координат, фанатик сбивает крест и распинает на нём реальность, включая Высшую.

Любовь к власти бывает и неразделённой любовью. Власть - это вершина, на которой не уместятся все желающие. Поэтому самый распространённый вид властолюбия - это любовь к идее и любовь к тем людям, которые соответствуют этой идее. Человек идеи дружит с теми, кто разделяет его идеи. Беда, если идея эта - религиозная. Если идея экономическая или научная, её можно обсуждать и даже можно опровергнуть. Религиозную идею опровергнуть нельзя. На небесном фундаменте строят такой мощный замок из камней, который нельзя разрушить. К тому, что выше логики, прилагают зубодробительную логику. По логике можно дойти до разноообразных идеологем: например, что крещеный обливанием - антихристов слуга, с которым общаться - смертный грех. Конечно, тут бывают разные оттенки - в самом мягком виде, готовы общаться и с идейным врагом, даже финансировать его, чтобы продемонстрировать свою силу.

Когда итальянец или англичанин "увлекается" Россией, начинает ездить в неё, помогать русским, "посвящает свою жизнь России" - это тоже, бывает, не из любви, а из идеологии: богатый человек нашёл себе бедняков, среди которых он не только богач, но и уважаемый человек. Сильный человек нашёл себе слабых. Это любовь колонизатора к несчастным дикарям, коллекционера игрушек - к матрёшкам. Можно ли себе представить русского, который в Риме устраивает вечер о себе, любимом - "Жизнь, посвящённая Италии"? Нет. Никто просто не придёт. А в России бывают вечера итальянцев: "Жизнь, посвящённая России". Приходят - на запах власти и денег почему бы не зайти, вдруг немножко перепадёт?

Если же у человека нет власти и денег, а есть только жажда власти, положение из драматического становится трагикомическим. Такой человек живёт не среди реальных людей, а среди "единоверцев", "соратников", "единомышленников". Он прощает единоверцу то, за что осудит иноверца. Конечно, это прощение не бескорыстно - это средство манипуляции ближним и реальностью.

Когда такое происходит в христианстве, это особенно пикантно, потому что Господь Иисус Христос всей жизнью своей показал, что высшая власть в том, чтобы освободиться от гипноза власти. Любить ближнего означает любить того, кто помог мне, кто сильнее меня. Меняется не иерархия ценностей, а иерархия личностей - моя личность всегда меньше другого. Самаритянин - не просто иноверец, это тот, кого я считаю врагом. Но считать кого-либо врагом может лишь сильный, здоровый человек. Ограбленный и умирающий делит человечество на тех, кто может помочь и на тех, кто не может, а не на единоверцев и иноверцев, друзей и врагов. Сораспятие Христу есть готовность смотреть на мир из положения лёжа - лёжа на дороге, избитым, израненным. Без власти и без любви к власти.

Между тем, чем ближе человек подбирается к истине, тем большим искушениес становится для него власть. Кто верует, что достиг абсолютной Истины, тот считает себя обязанным использовать Абсолют для блага окружающих. Точка опора есть - осталось приложить к ней рычаг земной власти Но для этого нужно принять некоторые условия, без которых земная власть не дастся в руки. Например, нужно принять умение лукавить - доверять власть имеющим больше, чем власть не имеющим. Нормальный человек исповедует презумпцию невиновности слабого и презумпцию виновного сильного. Кто властвует, должен быть особенно щепетилен. Наоборот у тех, кто надеется использовать власть для своей идеи или веры.

Такой тип изображён в притче о двух католичках, которые сидят на лавочке против дома терпимости и видят: идёт раввин - и шмыгнул в дверь. Покачали укоризненно головами. Идёт православный священник - и шмыгнул в дверь. Покачали укоризненно головами. Идёт католический священник… "Ай-яй-яй, - говорит одна из женщин, - какое несчастье, наверное, одной из девушек стало плохо и она вызвала священника для предсмертной исповеди".

Такой тип встречается во всякой религии. Он всё перетолковывает в лучшую сторону - но только для своего начальника. У него в глазу он не заметит не только бревна, но даже целой чащи. Само по себе это - не грех, грех в избирательности, с которой осуществляют подобные люди снисходительность и доверчивость. Это доверчивость лишь к своему начальнику, а к чужому начальнику, да и к своему, но безвластному единомышленнику или единоверцу, прилагается совсем иное отношение.

В середине, да ещё в конце ХХ столетия основной проблемой была любовь к власти светской - к власти, воплощённой в партии. Партийным лидерам прощалось все - даже не прощалось, ибо прощают то, что замечают, а тут принципиально отрицалась сама возможность ошибки.

Партийность такая, к счастью, потеряла свою власть, хотя наверное есть ещё крошечные кружки садомазохистов от нацизма или коммунизма. Однако, после смерти партийных идеологий особенно стало заметно, что партийность партий вторична, что первична партийность церковности.Конечно, не всякая церковь поддаётся этому искушению, но всякая церковь, которая хочет Царство Божие подкрепить царством кесаря, уже находится в этом искушении.

Любящие власть христиане отрицают саму возможность ошибки власти. Если они православные, то видят католический фанатизм и ксенофобию, но не замечают этих пороков у "своих". Если они католики, то видят подлость и лживость у православных епископов, но не замечают те же свойства у епископов католических.

Были и есть православные архиереи, которые сотрудничали и сотрудничают с Лубянкой - или, что ещё страшнее, исповедующих общий с Лубянкой догмат о первичности власти перед личностью ("лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб" - Ио. 11, 50). Были и есть католические архиереи, которые работали и работают на это же место. Возмущаться этим долго - странно, но еще страннее мириться с этим или делать вид, что нужны еще какие-то "окончательные бумаги", подтверждающие факт предательства и подлости.

Властолюбие у сильного - опасно, у слабого - противно. В Церкви всегда было много холуйства и лакейства, готовности попинать слабого в угоду сильному, оправдать сожжение Кальвина, Бруно, Аввакума. Эти люди не выносят смертных приговоров, они не исполняют смертных приговоров, они лишь суетятся у ступенек трона или эшафота. Они никого не предают, но и платят им не больше медяка, да и платят не всегда - слишком много соревнующихся в лояльности. А есть и такие, кто любит не сегодняшнюю власть, а власть давно прошедшую, кто осуждают современное папство за модернизм и любят папство XIX века или XV, а то и XI-го. Покойников даже легче любить - они не сопротивляются. Живой Папа иногда взбрыкивает, а умершие - лишь шахматные фигурки на доске у идеологов консерватизма и фанатизма.

Награда таким властолюбцам не власть, а - сам процесс властолюбления, чувство принадлежности к власти, утверждение своей крохотной правоты на огромном камне Церкви. Но эти люди, как и инквизиторы, как и палачи - только лишайник на камне веры. Не эти люди составляют радость и славу Церкви. Они словно серые тени скрываются во мгле забвения и не заслуживают даже тех проклятий, которые достанутся палачам.

Климент Александрийский (Строматы, III, 59) призывает к истинному воздержанию - не только сексуальному, как у гностиков, но: "Полный контроль над собою предполагает также и безразличие к деньгам, удобствам, имуществу, пренебрежение к зрелищам, способность обуздать свою речь и злые мысли". А самое сладкое - пропустил: власть.

Вирус власти поражает и низводит до уровня скотины кардиналов и подзаборную пьянь, интеллектуалов и базарных торговок. Сказал бы, что властолюбие обесценивает и все их добродетели, но не буду врать: приятнее и удобнее в быту властолюбие с добродетелями, чем без оных, а большинство-то властолюбцев еще и отнюдь не аскеты. Хотя с другой стороны...

Писатель-порнограф, говорили древние, приносит вреда более, чем практик-развратник, ибо влияние его простирается далее. Пьяный бомж, которого сжигает жажда помыкать ближним, не очень опасен, ибо большинство людей держатся от него подальше. А утонченный, просвещенный, трезвый, чистенький, воздержанненький церковный лидер, не идущий ни на какие компромиссы со светской властью, может погубить сотни и тысячи людей, тянущихся к нему, если все-таки он ценит власть выше любви и истины.

Политолог ин-та Санта-Фе (т.е. Святой веры) в Нью-Мексико Элизабет Вуд предложила использовать математику в конфликтологии (Филипп Болл, Nature, 16.12.3): если идет гражданская война, пусть на переговоры между воюющими пригласят математика, который покажет, как можно максимально удовлетворить притязания обеих сторон. Берется "теория игр" - с 1950-х разрабатывается, чтобы выявить вероятность того, что противник готов на компромисс. Без этой теории человек обычно склонен считать, что враг всегда продолжит войну, как с ним договаривайся. Правда, Вуд сама признавала, что модель имеет в основном теоретический интерес, потому что человек не компьютер. Еще бы! Ведь делятся не ресурсы, не земля, не жители - делится власть. А власть не делится, как не делится воздух. Она либо принадлежит всем (но это зовут либерализмом, либертарианством, анархизмом), либо достается одному, чтобы все из-за нее друг друга не поубивали.

Я редко сталкивался с высокопоставленными людьми - хотя сталкивался. Часто я сталкивался с людьми низкого положения и, что хуже, низкой души, которые грешат кратоцентризмом, заведомо оправдывают любое действие высокопоставленных, которые вникают во все детали закона и теории, закрывая глаза на то, что на практике чем выше человек, тем легче он нарушает закон из каких-то высших (или низших) соображений. Перед людьми высокопоставленными я всегда робел, люди низкие вызывали у меня раздражение. Теперь я понимаю, что грешил, потому что низкие имеют хотя бы то оправдание, что они внизу. И даже вечный упрек, что "короля играет свита", есть лишь вариация на тему совершенно неверной концепции Руссо об "общественном договоре". История развивается не снизу вверх, а сверху вниз, поэтому основная вина все-таки на тех, кто вверху. Другое дело, что и неосновная вина достаточно велика, чтобы раздавить совестливого человека...

Когда человек любит, он сохраняет способность сомневаться, спрашивать себя: "Люблю ли я" - но любовь растёт быстрее сомнения в любви. Когда человек верует, в нем сохраняется и развивается способность сомневаться, но вера растет ещё быстрей. А вот когда человек властвует, в человеке гаснет способность сомневаться, и в конце концов гаснет человеческое.

ПАТЕРНАЛИЗМ

Жесточайшему патернализму только и остается противостоять, помогая безотцовщине. И чем больше патернализма, тем больше безотцовщины. Видимо, отцовство есть такая субстанция, вроде воды, что ежели ее в одном месте прибудет, то в другом убудет. Если в политике патернализма прибывает, то в семье убывает. И если человек открывает для себя Отца вечного, то все прочие отцы несколько подвядают - и только этому радуются, если не дураки. Потому что только Богу быть отцом - естественно, а человеку это несколько даже неловко. Дети блаженны, отцы - насколько они именно отцы и не более - несчастны.

Много есть обозначений для "невзрослого". "Дитя" - от того же корня, что "доить" (то есть, сосущий грудь матери. "Ребёнок" - от того же корня, что "робкий": существо слабое, хрупкое. "Чадо" - от того же корня, что и "конец" с "началом": самый маленький, первый - только с конца, противоположному "начальнику" и "первенствующему". "Отрок" - от того же корня, что и "речь": тот, кому отказано в праве говорить. Слово, построенное точь в точь как польское "немовляк" ("младенец") - тот, кто не говорит, не владеет "мовой", не умеет молвить.

Практически все эти обозначения использовались для обозначения раба. Собственно, "раб" и есть "робя", "ребёнок". Стоит двухметрый гигант перед пятилетним рабовладельцем - и вот он, гигант, хрупкий и слабый. Рабу запрещают говорить - впрочем, и ребёнку запрещали говорить в присутствии взрослых, когда ребёнок уже умел и хотел говорить. А потом удивлялись, почему взрослые разговаривают не по-людски.

Рабство в современном мире - прежде всего в патернализме, когда вполне взрослому человеку отказывают в праве жить по своему уму. Требуют от него, чтобы он молчал, не рисовал карикатур, а рисовал мишек на севере, не говорил про политику, а говорил про величие отечества, чтобы он сосал тощую грудь матери-родины, а не пытался производить молоко или торговать молочными продуктами. И громоздят солдата на солдата, омоновца на омоновца, чтобы взрослый и сильный человек сробел - увидел, как он слаб и хрупок.

При этом даже ссылаются на апостола Павла с его призывом повиноваться властям. Только Павел как раз не был рабом - он был свободный, сильный человек, который не позволял затыкать себе рот, он не сосал государственную казну и даже отказывался жить на пожертвования, а сам зарабатывал на жизнь. Его хотят сделать патроном инфантилизма, как апостола Петра хотят видеть патроном патернализма, но это всего лишь ложь и муть, а правда в том, что с воскресением Христа повзрослел человек и попытка выдать себя или другого за ребёнка есть попытка загнать Воскресение если не в гроб, то в колыбель.

Не надо лезть со своими советами, вот и будет самостоятельное мышление, и не надо лезть даже тогда, когда не лезть нельзя, как нельзя лезть даже, когда ученик жалобно смотрит и вопиет. В общем, как Бог к нам не лезет.

- критикуем Кантом, анализ Судакова, 1995; российский, Чаадаев, 1830; как преклонение перед казной, Розанов;

КРАТОЦЕНТРИЗМ

"Крато" по-гречески "власть", "кратоцентризм" - ориентация на власть. Не властолюбие, а опора властолюбия - любовь не к своей собственной власти, а к чужой. Кто любит лишь свою власть, тот дитя и примитивное существо по сравнению с тем, кто любит власть чужую, такое же дитя, как новообращенный христианин - дитя по сравнению со святым аскетом. В грехе тоже есть аскеза, когда передают другому грех, а за собой оставляют невинное, казалось бы, доверие этому другому.

Вообще власть нельзя любить или ненавидеть, она слишком абстрактна. Многие властопоклонники подчеркивают, что они не любят власть, а относятся к ней "технически" - и уже этим якобы они выше тех, кто критикует власть. Диссиденты-де находятся с властью в отношения "любви/ненависти", а вот есть такие херувимы, которые смотрят на власть бесстрастно.

Ненависть к критикующим власть у таких людей - искренняя, глубокая, а всё остальное - фальшивка. Они любят власть, только стыдятся этой любви. Но именно такие стыдливые апологеты власти прокладывают дорогу толпе, подымающей диктатора к небу. Один испанский писатель писал: о диктаторе Франко вспоминали и после его смерти и крушения его политики, вспоминали с ностальгией и подчеркивали, что при его диктатуре люди собирались на площадь, чтобы одобрять его политику, а при демократии на площадь выходят лишь, чтобы критиковать власть. Толстый намек: "Диктаторов народ любит больше. Их и ненавидят больше, но кто их любит - любит горячо, и число их почитателей постоянно растет" (Мариас Хавьер. Белое сердце. СПб.: Амфора, 2002).

Конечно, было бы цинизмом думать, что преклонение перед властью такой уж преобладающий феномен. Если бы это было так, откуда бы брались новые диктаторы? Нет, всякая диктатура возникает не благодаря тому, что диктатору вдруг полюбило большинство, а благодаря насилию над большинством. Но если уж насильник пришёл к власти, доля любящих его быстро возрастает по одной простой причине: растет смертность среди оппозиционеров.

В бойне, которую устраивает власть, выживают те, кто любит власть, кто первое решение проблемы ищет в том, чтобы попросить от власти ее решить. Василий Ключевский писал: "Государству служат худшие люди, а лучшие - только худшими своими свойствами". Любовь к власти и есть худшее из свойств человека. Верить в доброту власти - это мешает и вести переговоры с властью (которые всегда должны быть трезвыми, на равных, с достоинством), это и блокирует желание говорить с равными себе. Множество людей живут в трубе, видят лишь царька, и общаются лишь с ним - кричат, точнее - отпихивая подобных себе. Ненависть, глухота и злоба, с которыми жители России общаются с равными, прямо пропорциональны их упованию на вышестоящих.

Власть делает человека старше, чем он есть на самом деле. Власть есть старость, и если человек в пятнадцать лет командует полком, он мгновенно состаривается и страдает всеми болезнями того, кто подошёл к смерти. Люди боятся "маргинализации", боятся остаться без власти, без титула, без визитки. А надо бояться власти, которая говорит: "Я - твоя", но которая делает: "Ты - мой".

Невозможно писать на листе бумаге, который поставлен вертикально. Его и поставить вертикально невозможно - придётся, наверное, повесить, словно бельё на веревке. Листок будет трепыхаться, линии будут метаться и расплываться, бумага будет рваться. Так и происходит, когда отношения с людьми строятся на основаниях власти. То, что должно спокойно лежать, вздёргивается на дыбы. Тот, кто должен быть частью плоскости, становится изувером,тыкающим острием в других.

"Борьба за власть - квинтэссенция падшего мира. Чтобы спастись, нужно бежать власти. Какой бы то ни было, всякой... видимой и невидимой (например, власти над душами). Я готов думать, что в этом мире всякая власть - от дьякола. Как человечны люди, никакой власти не имеющие и ни на какую власть не претендующие" (Шмеман. Дневники. С. 53). Христос открывает, что власть не совпадает с иерархией. Иерархизм без власти - возможен, это иерархизм, признавший власть Бога, власть абсолютной Любви, и принявший и для человека ту же самую власть - власть любви, в котором каждый выше другого настолько, насколько каждый склоняется перед другим.

Любовь к власти проявляется как готовность приписывать власти чужие заслуги. Идолопоклонство есть кража у Бога и передача украденного идолу. Что при Путине Россия свободна, доказывали, указывая на бессилие Кремля задавить Украину или страны Прибалтики, на возможность переписываться по интернету. Пропагандисты ельцинского режима воспевали его за то, что жизнь продолжается: лампочки горят, заводы работают. Правда, лампочки горят не у всех, цена горения резко возросла, и трудно доказать, что в других условиях не было бы лучше. Но власть сама вступает главным доказывающим: она и судья в своём деле, и адвокат. Недовольный может ответить лишь иронией, как это сделал Игорь Губерман: "Свет партии согрел нам батареи Теплом обогревательной воды, А всякие отдельные евреи Всё время недовольны как жиды".

Отчасти невежество, но более порочный круг изначального взгляда на мир делают любовь к власти патологией. Вот Розанов восхваляет "державушку" за то, что она даёт мир и покой русскому человеку, позволяя ему в своё удовольствие писать о знамениях Антихриста - и приводит в пример огромнейший талмуд Стефана Яворского, который чистый украинец, решивший, коли уж его родину завоевали, сделать карьеру на службе завоевателя. И сделал - причем если не сам Яворский, то подобные ему много приложили стараний, чтобы русский человек писать ничего не смел, а если станет - в Тайную канцелярию и на дыбу, а то и на костёр, 18 век всё-таки.

Розанов противопоставляет слово интеллектуала и слово священника - первое холодное и не даёт утешения, второе - даёт. Вроде бы и не очень трезвый священник, а вот как выйдет, да возгласит "Господи, помилуй". Примечательно, что Розанов при этом обнаруживает, что давно не видел священника за богослужением, потому что "Господи, помилуй" - это ответ хора на возгласы священника. Главное же: кто рассудил, что одно слово - утешает, а другое - нет? Сам Розанов и рассудил. Это крайняя субъективность. И она нуждается в крайней объектности - когда государству доверяется контролировать, чтобы не было священников - "самозванцев". Если человек безоговорочно верит любому куску мясу, одетому в епитрахиль, то он рискует чрезвычайно оказаться обманутым - и он призывает Инстанцию, которая бы предотвратила обман механически, которая бы авторитетом внешней сила определила, чьё слово греет, а чьё холодит. И будет такой человек греться у промерзшей печки и приговаривать: "Ай, тепло! Ай, хорошо!"

ГОРДОСТЬ

Гордость побуждает считать себя капитаном, ложное смирение побуждает считать себя бесправным и безбилетным пассажиром. А ещё матросы!

Гордость есть ложь о мире, искажение соотношений между частями мира (особенно между людьми). В современном мире гордостью часто называют добродетель: трезвое сознание своего достоинства, благодарное и почтительное принятие своего места в мире. Вряд ли нужно подыскивать особое слово для такой добродетели, нужно просто смириться с тем, что гордость бывает смирной, а бывает бешеной. Верное отличие гордости бешеной от смирной - бесчеловечность. Гордость радуется своей принадлежности к некоей группе, некоей идее, иногда - о своей власти над этой группой, идеей. Так царь говорит, что гордится своим дворянством, так гордятся принадлежностью к русским, эсесовцам, экзистенциалистам, христианам, многодетным и т.п.

Бывает гордыня больная, отличающаяся от обычной как самообман от обмана. Здоровая гордость - древняя гордость. Это гордыня коллективизма, когда человек гордится тем, что он часть некоей группы. Грехопадение не сделало Адама и Еву индивидуалистами. Хуже: они возомнили себя семьёй, они возгордились тем, что они - едина плоть. Они исчезли друг в друге, а не родились друг в друге, как рождаются те, кто открывает себя как единую плоть перед Другим (не всегда осознанно). Грех Адама и Евы - всякий коллективизм, когда человек считает себя прежде всего частью "семьи", группы, гордится не тем, что сам сделал, а тем, что "делает" группа. Такая гордыня рано или поздно распадается, но далеко не всегда коллективизм уступает место личности. Чаще - индивидуализму. Таков индивидуализм клерикализма. Таков индивидуализм невротика, который дорожит своей принадлежностью к группе, но лжёт самому себе - он ненавидит эту группу, он не считает себя искренне её частью, в отличие от коллективиста, он пытается использовать свою группу для самоутверждения. Он не будет жертвовать собой ради коллектива, как сплошь и рядом бывает у гордыня коллективистской. Группа, кстати, это обычно чувствует и сопротивляется манипуляции со стороны невротика, что лишь обостряет его озлобленность и недоверие к группе.

ДЕСПОТИЗМ

Психолог Ольга Маховская в "Иностранце" от 21.1.3. Более всего Маховская советует дамам опасаться такого вида насилия, которое в России вообще в строку не пишется: ограничение. Скупой муж - не беда. "А вот с чем никак нельзя мириться - это с попытками ограничивать ваши контакты. Именно здесь - тревожный знак психологического насилия и залог жизненного неуспеха". Анафематствование - из той же серии...

А жены-неудачницы ждут от психолога не совета, а утешения. Ее муж завтра прирежет, а она просит не телефон службы спасения, а чтобы мужа обругали. По этой же логике и в российской церковной жизни ищут не Духа Божия, Который бы наставил и научил, а ищут ласкового батюшку, который бы умел обругать Запад, интеллигенцию, либерализм и всех прочих, которые пьют кровь из русского человека. Жертвы деспотизма не потому жертвы, что несчастны, а потому, что выход из несчастья видят лишь в агрессии.

АНОНИМНОСТЬ

Анонимность есть, а "именности" нет - потому что не все анонимы, но у всех есть имена. Имя есть одновременно и самое условное из всех слов, и самое абсолютное. Абсолютность гарантируется именно условностью. Ярче всего это видно в религии, где имя божества часто запрещено называть, но потому запрещено, что оно есть, и есть именно имя божества. Если кто-либо лишён имени, он лишён своей сути. В концлагере заключённому имя заменяли номером не случайно.

Об имени размышлять неинтересно, особенно в России, где часто у человека, кроме имени, вообще ничего нет. Может быть, поэтому в России развилось движение имяславцев, доказывавших окружающим, что Имя Божие есть Сам Бог. Вполне возможно - только зачем подымать вокруг этого такой шум? Видимо, уже тогда (а имяславцы появились в 1912 году) зрело нечто, что после 1917 года обернулось триумфом анонимности. Собственно, сама революция была триумфом анонимов - ведь псевдоним есть лишь разновидность анонимности. То, что Ульянов или Джугашвили скрывались за псевдонимами до 1917 года, ещё можно было объяснить необходимостью конспирации. Но то, что после революции, и даже после смерти этих джентльменов они фигурировали под псевдонимами, безусловно, вызвано внутренними, а не внешними случайными соображениями. Бесчеловечность выражалась в безымянности.

С появлением интернета анонимность внезапно опять стала проблемой. Связано это было с тем, что интернет как техническое средство возник в маленькой среде, где все друг друга прекрасно знали по именам и поэтому часто обходились без имён. В первые годы интернета им пользовались либо учёные (о, здесь, безусловно, всё было и остаётся нормальным - и по именам, и по отчествам (если в России), либо люди, которых интересовала порнография. (Конечно, эти два множества могут пересекаться - некоторых учёных порнография интересует как предмет исследования, некоторых - иначе). В порноресурсах появляться под своим настоящим именем не было принято, да и по сей день почему-то не очень принято. В результате именно в интернете анонимность и псевдонимность долгое время были так распространены, что возомнили себя нормой. Но с начала 2000-х годов, когда интернет стал из развлечения меньшинства превращаться в заурядное средство общения, нормы повседневного общения стали распространяться и в интернете. В России, возможно, с большими трудностями, чем за её пределами. В больной стране больные люди часто использовали анонимность интернета как средство вылечить себя. А иногда - как средство причинить другим боль.

Если ближайший друг, отец, брат скажет человеку: "Властолюбив ты, дорогой!", человек не обидится. Не обидится, если друг действительно - проверенный, приятный, весёлый, если отец не из "воскресных", если мать не муссолини в юбке. Не обидится, потому что не бывает в личных отношениях, то есть в таких, где люди хорошо видят и физическое, и метафизическое лицо друг друга. "Да, что есть, то есть!, - ответил человек другу, - с кем поведёшься, от того и наберёшься! Яблочко от яблони...". Это, конечно, шутка - ведь властолюбивы все люди.

На другом конце диапазона - те же самые слова о властолюбии, написанные в анонимной записке, валяющейся в почтовом ящике. Они тоже не оскорбляют абсолютно, потому что не может оскорбить оскорбление, произнесённое из-за маски. Анонимность противоположна эзопову языку. Эзоп говорил свои басни с открытым забралом (пока хозяин не отобрал забрало и не напялил на себя - так, наверное, появилось рыцарство). Эзоп рисковал. Кто скрыл своё лицо, не рискует. Безымянный думает, что слово правды важнее лица, но правда в том, что лицо и есть самое главное слово. Слово и личность совпадают лишь в Боге. Он – Слово, Он – Лицо. В человеке, увы, иногда молчание лучше передаёт личность, чем речь. Запретный плод ведь через рот вошёл в человеке, вот речевой аппарат и пострадал сильнее прочих.

Кто выступает от своего лица, причём лицо это вплотную приближено, тот не обидит, даже если бранится – лицо излучает тепло. Да этот человек и не хочет ни обидеть, ни даже исправить, он просто урчит… Кто бранится из-под маски, тот не обидит, хотя практически хочет обидеть, не исправит, хотя теоретически хочет исправить: маска мешает всему.

Между этими двумя крайними точками, где слова оскорбления не оскорбительны, хотя по совершенно противоположным причинам, довольно большой спектр. В её средней точке фельетонист, выступающий под псевдонимом, потому что власть реально может наказать автора, если разыщет, - его оскорбления оскорбляют, и его псевдоним не личина, а зеркало. Кто создал жёсткую систему, где за слово платят жизнью, тот сам потерял лицо и хочет всюду видеть послушные подобия себе. Пожалуйста - вот тебе человек без лица, а если он говорит что-то неприятное, это уже твоя проблема. Такая анонимность часто оскорбительнее самого оскорбления, ведь она показывает, что диктатор готов убить всякое правдивое слово. (Именно под такую анонимность "косит" безликость, да только она набрасывается не на диктаторов, она спускает пар, а не подаёт гудок).

Анонимность не лишает лица, а сливает в одно лицо. Человек, скрывшийся за псевдонимом или безымянностью (если только он не занимается излечением себя) лишает себя авторитета своего имени и потому пытается укрыться за авторитетом абсолютным - религиозным, за авторитет "здравого смысла", "общего мнения". Но ведь и я не дурак насчет отождествиться с авторитетом. Меня могло бы поколебать, если бы я знал, что мне пишет человек, достойный по моим представлениям уважения - но анонимщик лишает себя и возраста, и званий, а чина. А психика человека устроена так, что если неизвестно, уважаемый ли человек пишет, предполагается худшее: нет, пишет неуважаемый. Уважаемый бы писал от своего имени, вежливо, указав, за что он может быть уважаем. А когда приходит анонимное письмо о том, что аз проклят всеми вселенскими соборами, православием, психиатрами, и вообще я гнусный и мелкий пакостник, то моему взору, конечно, автор рисуется в виде семнадцатилетнего юноши, который неделю назад стал из растафари радонежцем.

Анонимность может быть проявлением смирения, - этой очевидной возможностью и спекулируют анонимщики. Но смирение означает, что человек поступается своим высоким положением. Не может смириться пустое место. Когда под плащом нищего скрывается царская одежда, - это потрясает. Когда под плащом нищего - нищий, потрясаться совершенно нечему.

Анонимность любят, видимо, потому что она даёт возможность легко почувствовать себя смирившимся царём. Простая щепетильность уже поэтому предостерегает против анонимности. Не стоит считать себя таким уж великим, чтобы спускаться до безымянности.

О понимании большевиками прав человека: фамилии освобожденных президентов "в прессе названы не будут, поскольку это, как объясняют правоведы, нарушает права человека" (Федоров А., Труд, 4.7.2002).

Александр Латкин (Известия, 23.2.2001): люди протестуют против ИНН, т.к. "у человека отнимают последний оплот личных свобод -- анонимность. В этом смысле всемирный и безграничный Интернет является ярким антигосударственным явлением". Неточно, не доказано. Интернет -- пространство свободы и для тех, кто выступает в нем под своим именем. Оплот личной свободы не анонимность, а прямо наоборот -- готовность отвечать за себя, решимость назвать свое имя, не боясь дикарски, что кто-то этим воспользуется и тебя поработит. Аноним -- раб своей трусости.

Директор клиники Сербского Татьяна Дмитриева пишет о форуме психиатров "стихийно в зале возникло стремление быть услышанными, наконец, в верхних эшелонах власти. По залу передавались листки бумаги, на которых расписывались участники пленума, не скрывая ни своих имен, ни должностей. Это был порыв отчаяния" (Росс. газета, 6.10.3). Они всего лишь просили денег - как бы на больных и на лечение, ну и на себя, видимо, тоже. Несчастные советские люди (вот где слово "несчастный" обретает вполне ту же насыщенность смыслом, что и древнее "окаянный"). Подписаться для них - акт отчаяния, выхода из спасительной анонимности. Это нормальный человек в отчаянии ищет, как зовут Бога. Советский человек ищет собственное имя. Но не находит - если без должности имя он уже не мыслит...

Перес-Реверте Артуро. Кожа для барабана. М.: Эксмо, 2004. 592 с. Несколько раз повторяется, что разные объекты и субъекты в Ватикане имеют прозвище (обычно бранное), но что это прозвище никогда не произносят вслух (напр., с. 15). Простая мысль о том, что это абсурд: прозвище, которое всеми употребляется лишь мысленно, - автору в голову не приходит.

Не есть ли это часто встречающаяся убежденность, что всякое имя - ложь (это верно) и потому вполне можно молчать, ибо настоящее имя (бранное воспринимается как наиболее верное, похвальное - как вранье) - известно всем без сотрясения воздуха. Своеобразные платонизм и апофатика.

Не первично ли такое наивное сознание? Не появляются ли речь, письменность, когда человек открывает (а это далеко не легко), что другие не обязательно именуют все так же, как он?

В чем отличие анонимности от коллективизма? В том, что за "от редакции" отвечает вся редакция, а за анонимность не отвечает никто.

Ср. имя; пороки.

Анонимность - признак трусости 5.5.2000; потеря лица, неизбежная для агрессивности 19.5.2000; надевает маску или использует как маску лицо другого 19.5.2000; имя как лицо 19.5.2000;

Анонимность бывает агрессивной, когда другому обращаются, не называя его по имени, называя его неверным именем, сознательно или подчёркнуто не обращая внимания на то, как человек предпочитает именоваться. Такая агрессивность характерна для обществ, где имени - и слову вообще - придаётся магическое, религиозное значение ("как вы яхту назовете, так она и поплывёт"). Человека клеймут (подчас - буквально), присваивая ему особое имя. Человека бранят устно в уверенности, что если высшая сила, "мана", "честь", "благодать" на стороне бранящегося, то его речь будет заклинанием: назовешь другого кастрированным козлом ("мудак") - и другой сразу потеряет свою мужскую силу и проиграет схватку.

В несколько ослабленном виде такое агрессивное лишение имени или искажение имени сохраняется в обществах, где веры уже и нет, но осталась власть и вера в её первенство. Если власть приказала считать священниками или историкам только людей, включенных в такой-то список ("номенклатура"), то подданный не посмеет назвать генетиком, скажем, посаженного за решётку профессора или "отлученного" гебистскими архиереями исповедника веры. Более того, холоп часто искренне, с энтузиазмом, которого бюрократическая власть от него вовсе не требует, начинает хамить тем, кто находится в конфликте с властью. Это напоминает о том, что советская диктатура - система автоколебательная: она сперва усиленной селекцией породила холопскую среду, после чего эта холопская среда стала воспроизодить советскую систему уже добровольно.

Самая мягкая, но всё равно оскорбляющая достоинства человека форма - тихое советское хамство, когда к другому обращаются вообще никак его не называя: "Здравствуйте! Вы не поможете... Вы не подскажете..." Обращение "девушка", "мужчина" относятся к тому же разряду, потому что они не уточняют, к кому обращена речь, а, напротив, размывают собеседника: пожилая дама и нимфетка одинаково оказываются "девушками". Подлость (в старинном значении этого слова - как агрессивная несвобода) такой манеры обнаруживается в её непоследовательности: к тому, кто обладает над холопом хотя бы маленькой властью, он так обратиться не посмеет.

Далее: адресность. (?)

КУРАЖ

"Огонёк", кураж, энтузиазм, - это самое важное в человеке. Это жизненность, это сила, это проявление царственной нашей ипостаси. Человек может быть идиотом, может быть паралитиком, циником, но если в нём есть драйв и кураж, он уже интересен. Грех, конечно, убивает, но очень постепенно, а благодать возрождает к жизни, но тоже постепенно, так что в мире полно полкровного, живого - и потому великолепного - греха, как полно и безжизненной добродетели. Если в человеке нет куража, то будь он хоть трижды святой отец Российской Федерации, - не пойдёт к нему никто. В сухой колодец даже плевать неинтересно. Так что не будем называть человека, огонёк которого пахнет серой, мерзавцем. Это просто царь, который малость упал с трона.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Ответственность начинается в человеке не умения отвечать за сделанное собою, а с умения отвечать за сделанное родителями. В древности различали просто царей - людей, которые достигли трона своим умом, силой - и "порфирогенетов", "багрянорожденных", то есть, царей, у которых и отцы были царями (пурпурный цвет считался царским, и в Византии императрицы рожали в особой пурпурной, "порфирной" палате).

В Германии скандал: вышел документальный фильм "Молчание семьи Квандт", рассказывающий об одной из самых богатых династий страны. Квандты - это БМВ, Варта (недавно, впрочем, проданная американцам). "Варта" - не только батарейки для фонариков и радио, это аккумуляторы для военной техники. В общей сумме, это 24 миллиарда евро. Состояние особенно резко выросло благодаря гитлеровцам: Гюнтеру Квандту покровительствовал Геббельс, который был женат на бывшей жене Квандта. После войны Квандта защитили от наказания англичане, которым понадобилась его продукция. Они засекретили от Нюрнбергского трибунала материалы по Квандту.

Самая богатая женщина Германии - внучка Квандта Сюзан Клаттен (р. 1962), владеет 1,2 млрд. евро.

Квандты - единственная промышленная династия Германии такого масштаба, которая не выплатили ни копейки компенсации рабам, трудившимся на неё во время войны. Рабов поставляли эсесовцы. Ежемесячно только на одном заводе Квандта умирало 80 рабов (греки, славян). В письме в СС Квандт назвал это "флуктуациями численности".

В фильме показали интервью с евреем Леоном Лавалем, который владел в Люксембурге фирмой. Квандт после завоевания гитлеровцами Люксембурга предложил Лавалю продать предприятие. Тот отказался. Квандт обратился к свояку. СС арестовало Лаваля. Он и в СС остался неколебим и был отправлен в концлагерь. Выжил, пытался после войны вернуть себе фирму, но Квандт и в "новой" Германии обладал достаточным влиянием, чтобы повязка Фемиды сползала на нужную чашу весов.

Квандты, конечно, талантливые капиталисты. Правда, всегда можно спросить: а может, Лаваль не менее талантлив?

Свен Квандт - сын Гюнтера - единственный согласился дать интервью для фильма. Он ограничился одной фразой: «Как я могу быть ответственным за это? Я тогда жил? Нет».

Авторы фильмы отвечают: «Можно ли получить в наследство богатство, отказавшись унаследовать ответственность?»

Квандты не разрешили поставить на территории своего завода в Ганновере памятник людям, которые тут подневольно работали в годы войны и погибли. Памятник мэрия поставила рядом с заводом.

Квандты более всего жертвуют христианским демократам, прежде всего, через БМВ.

Теперь Квандты выделили грант в 100 тысяч евро на пять лет группе историков на исследование вопроса. Немного: 20 тысяч евро в год недостаточно даже для одного историка. Впрочем, историки тоже разные бывают, иной и за 30 евро с энтузиазмом напишет всё, что нужно.

См. заметку Е.Берковича: berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer16/Quandt.htm.

Рафал Земкевич ("Мы всё забыли", Rzeczpospolita, 29.4.2008, русский перевод inosmi.ru) возмущается разницей подхода к насилию украинцев против поляков и к насилию поляков против украинцев. К украинцам снисходительнее. Очень распространённое нечувствие к такой детали как государственность. Украинцы, которые вырезали десятки тысяч людей в 1943 году, не представляли государство. Поляки, которые дискриминировали украинцев и русских в 1930-е годы, были государством. Здесь и обнаруживается главный изъян государства: оно делает коллективную ответственность из фикции - фактом. Евреи, живущие в разных европейских странах, не отвечали коллективно за преступлениях отдельных евреев, и попытка навязать им коллективную ответственность была преступлением. Евреи Израиля отвечают за преступления Израиля, даже если уклоняются от этой ответственности. Много немцев в мире, но лишь немцы Германии отвечают за преступления Германии.

Земкевич по крайней мере призывает к одинаковой ответственности. Русские в России иногда призывают к одинаковой безответственности - мол, и русские ни за что не отвечают, и никто ни за что не отвечает, но ещё чаще призывают к тому, чтобы русские не отвечали ни за что, а другие народы отвечали по полной программе и за вождей, и за правительства.

Ответственность появляется там, где произносится слово. Это слово может быть дурным и лживым, может быть пустым, но это слово человека. Если человек сказал о себе как о гражданине государства, то - даже если это государство несуществующее - он должен отвечать как гражданин. Каждого человека надо судить по правилам, которые он для себя устанавливает. Если человек назвался Наполеоном, он обязан говорить по-французски.

На церковном языке проблема ответственности и вины - точнее, юридической ответственности и личной ответственности, вины перед Законом и вины перед собой, Богом, ближним - выражена у апостола Павла в диалетике закона и благодати. Закон делает человека объектом, а благодать - субъектом. Вина так же не противоположна ответственности как спасение не противоположно творчеству. А ведь Бердяев противопоставлял спасение и творчество. Что ещё важнее, их противопоставляли (запрещая творчество - подчиняя его спасению) многочисленные враги творчества. Сознание вины и сознание ответственности убивают душу одинаково, когда это именно сознание, а не взгляд, обращённый к другому. Эгоизм, гордыня, замкнутость искажают любое понятие, самое светлое.

Человек не просто легко утрачивает человечность. Человек изначально не человечен, а социален. Он сперва стадное животное, и лишь очень постепенно творится и творит себя как человек. Вот эта стадность и есть самая опасная форма эгоизма. При этом "ответственность", "вина" - не меняются как слова и отношения, но меняются те, кто принимает их на себя. Человек коллективный иначе понимает ответственность, чем человек персоналистичный. Особенно деформирует стадность отношения с Богом, этим источником человечности и личностности. А ведь вопрос не только в сознании личной свободы, но в том, каков мир - вижу ли я пространство и материал для реализации своей свободы или я вижу отсутствие материала, отсутствие возможностей. Проблема советского человека в том, что он воспринимал мир как обледеневший карцер. Это деформировало и свободолюбие, и религиозность, и ответственность. Хуже всего, что большинство населения состояло и состоит не из советских людей, а из совков - из бесчеловечных, а часто и античеловечных стадных организмов, которые отрицают возможность и своей ответственности, и своей вины.

Актер Александр Абдулов "относится к браку, скрепленному церковью, со всей ответственностью" (Мария Ремизова, Комсомольская правда, 7.12.2002). Это означает, что он был венчан, потом жил с другой женщиной восемь лет, теперь живет с третьей женщиной, - но не венчается. То есть, видимо, "ответственность" в данном случае - возможность при случае на вопрос: верен ли таинству - ответить: "а как же"...

Физик фон Карман, приехавший в Германию в 1945 году за фон Брауном и другими учёными, сказал одному из них, который сообщил, что не подозревал о преступлениях нацизма: "С вашим умом это можно было бы вычислить, господин учитель" (Арнольд В. Истории давние и недавние. М., 2002).

С одной стороны, как ничтожны в сравнении со зверствами любой войны - например, в Чечне - споры про сексуальную ориентацию, про то, лить молоко в чай или чай в молоко, сокращать ли кафизмы, переводить ли богослужение на русский язык, поиски благотворителей для помощи больным детям. Очень похоже на эскапизм.

С другой стороны, цель миротворчества - такая жизнь в Чечне (и повсюду), чтобы люди могли "просто жить": лечить детей, спорить сексуальной ориентации или о том, лить молоко в чай или чай в молоко. Поэтому осуждать, считать бессовестными и циничными всех, кто уже сейчас наслаждается плодами мира, было бы странно. Возможна, однако, и другая крайность: считать, к примеру, что сотрудники Освенцима лишь "выполняли приказы", и потому могли и должны были спокойно музицировать, ходить в кино, лить чай в молоко или молоко в чай.

Правда, видимо, заключается в том, что существует иерархия и в грехе, и не все люди находятся от греха на одинаковом расстоянии. Если народ ведёт геноцид другого народа, то для всего народа-агрессора соучастие в геноциде - грех. Однако, для разных людей это грех разный. Для одних - неведомый (особенно, если власти скрывают геноцид), но для многих, особенно образованных людей - грех осознанный. Для одних - грех невольный, для других грех безволия, а для некоторых - исключительно волевой, ибо столетняя пенсионерка в деревне участвуют в геноциде чеченцев не так, как президент страны, политехнолог, маскирующий геноцид, или омоновец.

РЕШИТЕЛЬНОСТЬ

В связи с голодовкой очередной жертвы режима борец (а не жертва! принципиальная разница) с режимом Валерий Абрамкин, сидевший не случайно, а закономерно, при большевиках, объясняет: "Принято голодать до удовлетворения требований. Если человек не готов морально, лучше голодовку не начинать". На вопрос же, что такое моральная готовность, объясняет: "Готовность помереть" (Новая газета. 25 авг. 2005 г. - С. 8).

Решительность развивается в двух полярных ситуациях. Решителен есть умение доверять себе, полагаться на своё мнение больше, чем на мнение другого. Такая черта характера может сформироваться, если человек долго был одинок в своей работе, или если человек командует другими. Одиночество начальника и одиночество одиночки - вещи очень разные, а психологически похоже. Отец Александр Мень, к примеру, был очень решителен. А как иначе - ведь он сформировался в почти полном одиночестве, во всяком случае, у него не было ровесников, друзей, среды, которая бы понимала и разделяла его идеалы. Так священник, который привык служить в катакомбном одиночестве, без хора, да и без молящихся, привыкнет петь решительно, не слишком обращая внимания на то, как поют другие.

А что поделать? Если сегодня придёт кто-то, кто поёт лучше тебя, а завтра он не придёт, а потом придёт кто-то поющий намного хуже тебя, - выход один: одинаково петь и сегодня, и завтра, и послезавтра. Пусть подстраиваются те, кто бывает в храме время от времени.

Аналогична и решительность руководителя, который вынужден принимать решения самостоятельно не потому, что посоветоваться не с кем, а потому что советоваться некогда, а иногда и неприлично перекладывать на других свою работу.

ТАИНСТВЕННОСТЬ

Богослов с ученым одинаково противостоят ханже, который видит таинственное, возвышенное, божественное во всем непонятном. Это противостояние не отказу от знания, а претензии на знание легкое. Суеверный человек без труда из всего извлекает знание о себе, о будущем, о мире. Разбилась лампада – он уже знает, к чему это, никакой тайны для него в этом нет. Он не знает, почему произошло затмение, но знает, за что и к чему.

Таинственность не сопротивляется знанию. Таинственность приветствует исследование, любопытство, напор. Таинственность сама идет навстречу – это называется откровением. Таинственность есть все то, что невозможно открыть, что остается после всех открытий. Бог таинственен, таинственен, кажется, и любой человек – даже для самого себя. Человек на эту невозможность окончательного и полного самопознания склонен жаловаться, но, кажется, все-таки мы получаем от этого и удовольствие. А о Боге в силу Его таинственности сказать что-то твердо трудно, но очевидно, Ему нужен именно такой человек – творение, таинственное даже для Творца.

Земным божкам неугодна таинственность в подданных. Им хочется быть таинственными самим. Но получается у них постоянно лишь малоприличная секретность – и чем больше секретности, тем меньше таинственности, тем яснее, что это за власть. А чем доброкачественнее власть - тем более она открыта, и таинственнее открытости свойства не найти.

ЦИНИЗМ

Циник - не всякий материалист или, точнее, цинизм есть проявление идеального направления в материализме. Человек, который отвергает идеалы и защищает своё право на материализм и эгоизм, ещё не циник - это просто мещанин в состоянии самообороны. Цинизм начинается там, где человек признаёт, что идеалы должны существовать и существуют, но отрицает возможность их достижения. Циник предаёт самое царственное в себе: способность ставить высшие цель, ибо, отрицая возможность достижения цели, он отрицает целеполагание как разумную деятельность. Цинизм бесчеловечен, потому что человек по определению есть животное с высшими идеалами. Цинизм всегда - агрессия: человек считает своим долгом сказать, выкрикнуть, что в России (например; можно подставить "мир", "Гваделупа") всегда всё было, есть и будет плохо, и бесполезно пытаться что-то изменить, потому что все сволочи, кроме него, пишущего. Зачем тогда человек берёт на себя труд говорить? Или показать, что он сам не сволочь? Почему он решил что меня можно изменить? Видимо, считает, что он сильнее и умнее меня. Все люди примерно одинаково сильны и умны, почему никто никого переубедить не может. Нетрудно быть сильнее страны или народа - ведь они абстракции. Циник и надувает эти абстракции ещё туже. Делает он это из лучших чувств - показать, что он циник не до конца, что всё-таки он человек и потому должен говорить даже, когда говорить бесполезно. Только лучше бы молчал. Подонок и карьерист, который служит деспотизму, всего лишь сооружает своё личное благополучие. Циник, который провозглашает бесполезность борьбы с деспотизмом, намного опаснее: он оживляет деспотизм, перекачивает в него своё дыхание. Подлец изготавливает резинку, саму по себе совершенно бесплодную, а циник надувает эту резинку и выходит огромный воздушный шар с надписью: "Никто никогда ничего не может!" Цинизм отрицает не цель, он отрицает возможность достижения цели, но из этого незамедлительно следует отрицание и цели - ибо не может считаться целью утопия. В политике цинизм ещё и комичен, потому что как ни хрупка свобода, она всё же существует, и циник, который кричит, что свободы не может быть, похож на человека, засунувшего голову в мусорный бак и вопиющего, что нет и не может быть чистоты и простора.

Каждое свойство психики имеет своего двойника: отражение в чужой психике. Отражение это не всегда точное, очень часто искажённое словно кривым зеркалом. Цинизм, к примеру, не вызывает симпатий даже у циников - чужой цинизм, не свой. Свой цинизм всякому нравится (как заметил древний философ, своё govno всегда благоухает). Тем не менее, и цинизм чужой может нравиться - если его воспринимают как трезвость или смелость. Соответственно, трезвость или смелость могут обзывать цинизмом безо всяких к тому оснований. Тем не менее, отличие очевидно: смелость и трезвость не только признают возможность цели, цели достижимой, но и призывают её достичь, тогда как цинизм хочет лишь поудобнее устроиться в бесцельном мире.

Цинизм пытается уравнять чуму с чумкой, иногда то же делает властолюбие, но разница между пассивным и активным соучастием в победе тоталитаризма есть.

Цинизм отрицает цель. Поэтому цинизм акцентирует внимание на средствах и причинах, а не на цели. Неважно, зачем человек бескорыстен, важно якобы - почему он бескорыстен.Цинизм считает "настоящим" лишь то, что из "настоящего", но при этом само "настоящее", "реальное" определяет как "абсолютное". А настоящее и абсолютное - вещи разные. Цинизм специально высоко задирает планку истинности, чтобы отбить веру в то, что возможно хотя бы приближение к истине. Циник боится хотя бы малого добра - он отождествляет малое с "недолговечным", "поверхностным". Но ведь малым бывает и зерно.

Павел Сергеевич Таранов - автор десятков книг "по истории философии", "по психологии". Вот книга "Задворки лукавства" (М.: Эксмо, 2004. 318 С.). На четыре пятых книга состоит из цитат, иногда из многостраничных - целиком интервью Окуджавы (не Таранову) и пр. Видимо, таковы и другие книги, заявленные иногда честно как "хрестоматии". Оригинально у Таранова - цинизм и вера в то, что человека вполне можно описать, "человека ничего не стоит переоснастить" (С. 6). Типичнейший для ресентимента колтун (как выражался Мамардашвили) мысли: человека легко загипнотизировать, и поэтому сейчас я легко научу не допускать, чтобы вас гипнотизировали. Ворох неологизмов-терминов (и просто не очень грамотных оборотов) призван, видимо, продемонстрировать владение приёмами НЛП. Циническая убеждённость в том, что совесть попы выдумали, принимает наукообразную форму и провозглашает, что Моисей - первый гипнотизёр и это хорошо весьма:

"Самая первая закладка в нас постулатов общего исполнения была произведена Моисеем. Она опиралась на такие приёмы влияния а людей, как "Воздействие авторитетом", "Зарони!", "Заставь задуматься"," "Целиком, всё сразу". Кроме того, сработал систематизационный эффект и был пробуждён к жизни принцип сопричастности: людям открыто указали, что законы множественности отличаются от индивидуальных правил" (С. 108).

Цинизм не знает и не хочет знать реальности (реальный Моисей и не имел такого успеха, который ему приписывается, не был авторитетом, и психология и его, и его слушателей была совершенно отлична от современной). Но главное - цинизм тыкает пальцем в пыльный пузырь: "Я же говорил, что это всего лишь мыльный пузырь!" и тут же начать выдувать пузырь из того же самого мыла, но свой, предлагая считать этот мыльный пузырь - хрустальным шаром премудрости.

"Опыт - лжец, а мудрость - это лжица" (Юнна Мориц). Опыт показывает, но не даёт съесть, а мудрость - протягивает, чтобы человек съел. Только усвоенный опыт есть мудрость, цинизм же есть опыт объективированный.

Высшая безнравственность - утверждать, что борьба нравственности с безнравственностью нескончаема.

Зло бессмысленно, но для человека может быть полезно. Тем людям, которые упрекают русских защитников свободы, что они любят свободу, потому что им хорошо платят, бессмысленно указывать, что неплохо, даже намного больше платят и многим русским проповедникам холуйства и империализма. Бессмысленно указывать на то, что цинизм слишком универсальное оружие, он убивает и того, кто цинически судит ближних. Имеет смысл только указать на то, что абсолютное большинство защитников свободы в России - не за деньги её защищают, часто расплачиваются жизнью. Циник видит, что кому-то платят за добро, но не видит тех, кому за добро не платят - а их всегда больше. Циник видит тех, кому сейчас платят за добро, но не видит, что за добро обычно платят тому, кто долгие годы делал добро бескорыстно, а то и в ущерб себе. Это не означает, что добро лучше зла, а свобода - лучше рабства. Так мученичество христиан не доказывает истинности Воскресения. Это не означает, что всякая проповедь свободы - бескорыстна. Иногда проповедь добра и свободы - обман, но проповедь зла и холуйства - всегда самообман.

"Мы не дети и знаем, как это делается", - сказал российский консул в Черногории, объясняя, почему он обвиняет американцев в оплате нападок на России в местных газетах, хотя фактов у него нет (цит. по: Новое время, №15, 2005, с. 4).

Цинизм есть подростковое состояние: человек думает, что знает, "как это делается", потому что он уже знает, как "это" выглядит со стороны. Что со стороны "это" вообще никак не должно выглядеть, он ещё не понимает. То, что видно "со стороны", когда речь идёт о любви, есть не "факт", а порнография, не понимание, а непонимание. Любовь есть преодоление подростковости через объединение детства со старостью, непонимания со сверхпониманием. Большевизм есть политическая порнография, самоуверенное "понимание": то, о чём мечтал Гегель, оказалось не пониманием-самообладанием, а пониманием-насильничеством. Потому что понимание в одиночку, понимание без реальной самоотдачи другому, даже хуже непонимания.

Умереть - не встать!

Это выражение восторга, но не всякого восторга, а восторга цинического, отчаявшегося, изумления перед человеческой глупостью не эразмианского, не творческого, а раблезианского. Один при виде идиотизма жизни подымает руки, чтобы писать, чтобы бунтовать, чтобы пахать - другой, чтобы поесть и напиться.

Цинизм бесправного и обобранного очень удобен власти. Власть призывает победить рабство улучшением качества рабовладения - это и есть увещевание не прямее встать, а получше умереть. Стать перегноем для жизни тех, кто наверху. Поэтому-то среди импульсов, которые питали ожидание Мессии, самый мощный - не богословский-философский, а жажда Судьи. Судья, правда, не наказал никого. Но, в отличие от политиканов, Иисус платит за Свою кротость Сам: Он умирает вместе с теми, кого карают неправедные судьи, Он гол как сокол вместе с теми, кого обобрали князи мира сего. На призыв политиканов "не встать - умереть", но плач угнетённых: "умереть - не встать", Иисус отвечает: "Умереть - и встать!" И Сам за всех это делает.

Цинизм, к сожалению, совместим и с верой, и с неверием. Циник отвергает не свои ценности, а чужие. Он подозревает зло в мире в зависимости от того, о какой части мира идёт речь: своей или чужой. В своём саду циник не видит зла, в чужом - только зло и видит. Этим цинизм отличается от скепсиса, который склонен добродушно относиться к чужому саду, к чужой жизни, зато постоянно обегает взглядом собственную жизнь: нет ли какой потравы? Не пожухла ли трава? Не пора ли подрезать розы?

ОХЛОФОБИЯ

Во время первомайского концерта 2007 г. в Риме, который традиционно устраивают итальянские профсоюзы, один из ведущих, Андреа Ривера, брякнул: "Папа не верит в эволюционизм", потому что "Церковь никогда не эволюционировала". Рупор Ватикана "Оссерваторе Романо" оценила это высказывание как "террористический акт бросания камней, на этот раз против Папы, под защитой одобрительных криков легко возбуждаемой толпы". Католический фанатик возлагает вину за недоверие к Церкви на "легко возбуждаемую толпу"! Это зеркальное отражение атеистического мифа о том, что вера - результат манипуляции массами, что она там, где толпа, а где личность, там вера исчезает. История показывает обратное: там, где массами пытаются манипулировать, там вера исчезает, там остаётся лишь видимость веры, принудительная, коллективистская форма, такая же пустая, как навязываемый сверху атеизм.

Современный человек обычно больше страдает охлофобией (боязнью толпы), чем эгофобией, больше боится стать частью толпы, чем стать эгоистом. Совершенно напрасно! Эгоистом не становятся, эгоистом рождаются. Становятся - или не становятся - личностью, царственное достоинство не в утробе приобретается.

Ничто так не противоречит царственному достоинству личности как ненависть к толпе и боязнь толпы. Само слово "толпа" есть слово языка ненависти, подобное арамейскому слову "рака" (которое в Евангелии переведено как "дурак", но точнее означает "пустой человек"). Не всегда говорящие о толпе как том, что убивает человеческое, делает человека лёгкой добычей для манипуляцией, говорят так из цинизма - но всегда такие разговоры ведут к цинизму. Не существует критерия, позволяющего отличить собрание от толпы, как не существует критерия, позволяющего отличить "полного" человека от "пустого".

Охлофобия стала массовым явлением в ХХ веке. Но зародилась она в XIX веке, в ХХ только приобрела личину научности. Охлобия есть проявление паники человека, который впервые столкнулся с индустриальным обществом, с многотысячными скоплениями людей, причём скоплениями именно не управляемыми. Никто не считает толпой армию. Македонской фалангой восторгались! А ведь ничего более "толпяного", "манипулируемого", убивающего личность, чем армия - не найти. Так ведь нет - армию воспевают или, в крайнем случае, терпят, а боятся, видите ли, "толпы" - в храме. Якобы люди, которые собрались в храме, уже самим пространством поставлены в такие условия, что они утрачивают человеческое. О том, как можно манипулировать "массами" много писали в начале ХХ века (самые долгоживущие книжки - Ле Бона "Психология масс" и Ортега-и-Гассет "Восстание масс").

Американские "исследования" - лишь вариации на тему Ле Бона (Психология народов и масс, 1896) и Ортега-и-Гассет ("Восстание масс", 1930 ). К науке эти книги отношения не имеют, это публицистика. Экспериментальная база крошечная, серьезной дискуссии научное сообщество эту проблему не удостоило. Что поведение человека в значительной степени может быть деформировано внешними факторами - голодом, пространством и т.п. - банально. Что оно стопроцентно может быть определено этими факторами - неверно. Любая манипуляция имеет очень узкий диапазон. Не "толпа" привела Гитлера к власти, а вот удержаться у власти он попытался при помощи "толпы", но в конце концов стал просто запугивать народ. Это как с гипнозом: большинство людей (хотя далеко не все) поддаются гипнозу, но действие его очень локально и во времени, и в пространстве. Миф о толпе предшествует квази-научным попыткам описать толпу. Создан этот миф в его нынешнем виде романтиками: для них "толпой" было именно то, что сегодня называется "гражданским обществом", "средним классом", которому противопоставлялся некто "в гарольдовом плаще". "Толпа"... "Быдло"... "Народ холопов"...Всё это ругательства, иррациональные проявления агрессии, неспособости ориентированности в ситуации. Несвобода всегда - дело рук не "толпы", не "народа", а миллионов чрезвычайно эгоистических, аутистически деформированных людей (отнюдь не индивидуалистов и не коллективистов, а именно аутистов). Настоящая личность никогда не будет говорить о "толпе", как царь никогда не считает свой народ толпой.

ОПТИМИЗМ

Аристотель, как и подобает учёному, выныривал из весьма простых, казалось бы - излишне подробных рассуждений с неожиданным выводом: добродетель и недобродетель, свет и тьма не оппозиции внутри одной категории (как полюса). Они относятся к разным категориям. Именно этого тьма признать не хочет. Точно так же оптимизм и пессимизм. Они - не оппозиции. Оптимизм решает проблему сострадания, пессимизм отрицает саму проблему. Всегда есть кто-то, кому намного хуже меня, хуже материально, хуже душевно. Может, другой недооценивает своё счастье - неважно. Оптимист не будет говорить "тебе и сейчас отлично", он скажет "будет отлично". Оптимизм глуповат (ведь может вовсе и не стать хорошо), но это святая глупость юродства. Пессимизм же просто подл (а впрочем, и глуп). Оптимизм может быть грехом, когда он - неполный оптимизм, когда он лишь о своём собственном будущем и безразличен к проблемам других. Но оптимизм есть добродетель, которая может быть грехом, а пессимизм есть грех, который добродетелью и на секунду стать не может.

АЛКОГОЛИЗМ

Алкоголизм есть тень от самой царственной способности человека: быть вдохновлённым. Только дух меняется на душок, упоение жизнью - на тупое самоупоение,

Блуа поддакивает апостолу Павлу: "Вино веселит", - и тут же рявкает: "А вина - нечисты" (68). Лучше уж глушить самогон, чем платить за бутылку вина годовой доход целой деревни. Христос говорит: "Это вино - Кровь Моя", антихрист говорит: "Моя кровь - вина урожая такого-то хода, но только собранные на солнечной стороне такого-то холма, и ни в коем случае не наливайте его в турецкие дешёвые бокалы, его можно распробовать лишь из специального тонкостенного сосуда". Вот здесь - потребительство, только в этом потребительстве виноваты не буржуа, которые и минералкой удовольствуются, и фаст-фудом, а именно аристократы духа и не духа, которые могут полчаса ковыряться с кусочком желе на вафельке, причём говорить следует во время еды именно об этой самой еде. Не что во время литургии - говорят не о вине и хлебе, а о больных, заключённых, нищих...

ТАКТИЧНОСТЬ

Тактичность, по определению Сиорана, есть врождённое умение жить. Свойство аристократическое. Царь, не умеющий жить, должен умереть, а его место должен занять тактоносец. Конечно, легко спутать врождённое с наследственным. Поэтому на Востоке подлинными царями считали тех, кто рождён царём во время царствования - не во время ожидания наследства, не во время завоевания трона, а уже в царских палатах, "порфирогенитов". Что касается наслаждения своей жизнью, умения двигаться, грации, чувства пропорций - возможно, хорошее воспитание, начиная с первого вздоха, обеспечивает тактичность. Но тактичность означает ещё и умение не наступать на ноги другому, вежливо отправлять другого на эшафот, не вкладывать ничего личного в выдирание ногтей или глаз. С этим - сложнее, потому что воспитанием традиционно занимались женщины, изолированные от политики. Поэтому тактичность и оказывалась всего лишь особым видом женственности.

ЗРЕЛОСТЬ

В современном мире цель жизни часто определяется как достижение зрелости. Человеку труднее созреть, чем яблоку: к материальным препятствиям добавляются психологические. Психология и выросла из медицины, не из стремления познать, а из необходимости вылечить. Зрелость даётся с трудом, а между тем она - не самоцель. О кристаллах говорят, что они "созревают", и человек может созреть как кристалл - чтобы не нуждаться ни в ком и ни в чём, веками покоиться то в горной породе, то в песке, то на перстне, то в музее, одинаково самодостаточный и ценный. Однако, больше человек похож на яблоко тем, что созревает для перехода в иное бытие. Если человек будет просто пребывать в своей долгожданной зрелости, он попросту сгниёт бесплодно. Это не означает, что зрелость - лишь для размножения. Как у яблока есть человек, который может сделать из яблокиваренье, украшение, лекарство, так у человека есть Бог, и зрелость человека - в жизни с Богом.

РЕСЕНТИМЕНТ

Начальственный ресентимент вполне выражен у пушкинского Годунова:

"Напрасно мне кудесники сулят
Дни долгие, дни власти безмятежной —
Ни власть, ни жизнь меня не веселят;
Предчувствую небесный гром и горе.
Мне счастья нет. Я думал свой народ
В довольствии, во славе успокоить,
Щедротами любовь его снискать —
Но отложил пустое попеченье:
Живая власть для черни ненавистна,
Они любить умеют только мертвых.
Безумны мы, когда народный плеск
Иль ярый вопль тревожит сердце наше!
Бог насылал на землю нашу глад,
Народ завыл, в мученьях погибая;
Я отворил им житницы, я злато
Рассыпал им, я им сыскал работы —
Они ж меня, беснуясь, проклинали!"

Однако, Годунов для Пушкина - лжецарь. холоп на троне. Ресентимент - признак самозванчества, нелегитимности власти. Настоящий царь понимает, что не он даёт работу людям, а работающие держат его трон. Настоящий царь не назовёт людей с чёрными руками "чернью" (и царственный Пушкин обычно называл чернью аристократов).

Ненависть к живому царю и любовь к мёртвому оправдана, когда живой царь пришёл на трон, убив предшественника, - а всякое воцарение холопа есть результат отцеубийства. В советской традиции всякий властитель хотя бы немного - отцеубийца. Даже Путин "наехал" на Ельцина, и это было воспринято как должное не только народом, но и Ельциным.

Пушкинский текст подсказывает ещё одну основу ресентимента. Начинается монолог Годунова эротической метафорой:

"Достиг я высшей власти;
Шестой уж год я царствую спокойно.
Но счастья нет моей душе. Не так ли
Мы смолоду влюбляемся и алчем
Утех любви, но только утолим
Сердечный глад мгновенным обладаньем,
Уж, охладев, скучаем и томимся?.."

Он инфантилен, точнее - это свойство пубертата ("смолоду"). Для ресентимента любовь - лишь "жажда утех любви". Он мыслит отношения между людьми в пределах "отдаться-взять". Поэтому посткоитальный синдром интерпретируется не как привал, а как пустота.

Ресентимент, в отличие от скуки, знает идеал и стремится к нему. Но ресентимент переполняет раба и когда цель недоступна, и когда достигнута. Если же раб станет царём, ресентимент в нём сохранится - только теперь он будет направлен не на вышестоящих, а на нижестоящих.

ПОШЛОСТЬ

Пошлость в русском языке (как и в других - не стоит думать, будто это какое-то необыкновенное явление) соединяет в себе архаический пласт и современный. Архаический пласт тот, который проявляется в созвучии слова "пошлость" слову "пошли", "шлюха". Это старое доброе обозначение греха как "широкого пути" смерти, с огромным люфтом и зазором. В этом смысле П. легко определяется как жизнь большинства - "широкий путь" потому и широк, что по нему ходят чаще, чем по "узкому".

Такой взгляд на пошлость архаичен (и пошл), потому что духовное состояние пытается поймать через материальный симптом. Даже насильственное и принудительное обращение людей в христианство или ислам не делают религию пошлой. Как ни широка дорога к Богу, она не пошлая, потому что она - прямая. Напротив, человеческие жертвоприношения вышли из моды, но они всё равно - пошлость.

Страх перед пошлостью особенно пошл, как и всякий страх. Это снобистская разновидность неверия в свободу, это убеждённость в том, что всякий грех есть результат инфекции, "резонансности". Конечно, грех может быть и откликом на чужой грех, грех вообще заразен - в отличие от святости. Тем не менее, сама заразность греха не автоматическая, не зевотная. Резонанс рождается, когда есть внутренние колебания у всех вовлечённых в резонанс сторон. Есть колебаний нет, а особенно, если колебания есть, но скрываются от самого себя - тогда начинается пошлость коллективного греха. Если же есть рефлекция (покаяние), то резонанс не происходит.

Слово "пошлость" как "вульгарность" рождено аристократической культурой - "пошло" все расхожее, захватанное, заезжее, потому что аристократов много не бывает. Широкая дорога ведёт на рынок, узкая - в замок. Это не изначальный аристократизм феодала - это аристократизм, который противостоит буржуазности. Именно противостоит - он столкнулся с чем-то, что не в силах завоевать. Меч может победить меч, но не отсутствие меча, тем более, не может меч победить лавочника. Это духовное поражение. Буржуа аристократичнее аристократа, ибо его завоевания бескровнее, а кровь есть мерило духа.

Аристократия не считала победы пошлыми, пока побеждала. Аристократизм, говорящий о "пошлости" буржуазности, это уже снобизм, буржуазность в самом худшем смысле, как трусость и ресентимент. Кто бранит пошлость массовой культуры, тот сам не производит ничего. Это своеобразный культурный расизм, когда негров считают творчески неполноценными люди, сами в творческом отношении абсолютно оскопившиеся.

***

В русском языке, однако, пошлость это слово, родившееся в пушкинское время. К слову "пошлина" оно имеет случайное отношение. Это не пошлина, а пошлятина, это не взимание чего-то с другого, а это навязывание другому совершенно определённой дряни. Это слово вполне европейское, и настоящий его отец - романтизм. "Пошлое" тут означает "механическое", "инерционное", "неживое". Это обычный (хотя не пошлый) бунт против обожествления механического рационалистами предыдущих двух столетий, против мечтаний о всеобъемлющей машине, которая всё рассчитает и постигнет смысл бытия безо всякого усилия человека. Пошлость - это городок в табакерке, это утопия идеального абсолютистского государства, в котором каждый - винтик, пружинка, колокольчик.

Романтики ещё недостаточно бунтовали против пошлости и не сумели предотвратить её кровавый апофеоз в тоталитарных режимах ХХ столетия. Пошлость - это всякое рабство, и старое рабство у аристократии, и новое рабство у капитала, который всегда не прочь отказаться от своего единственного достоинства - конкуренции, став самодержавным монополистом.

Дух рабства умеет кричать "Держи вора!". Революционеры охотно выставляли себя борцами с пошлостью, но они были конкурентами пошлости. Пошлости людей, которые уже освободились, но еще не научились пользоваться свободой, они противопоставили пошлость деспотизма.

В русском языке "пошлость" созвучна более всего "плоскому". Плоская шутка - пошлая шутка. Объём здесь становится символом жизни. Машина прежде всего есть чертёж, она двумерна именно потому, что не может дышать и не может умирать, прекращая дыхание. Машина стремится к уплощению - микросхеме, тончайшему телевизору или компьютеру. Техника есть перевод объемного в плоское.

В технике это - нормально, как нормально именно максимально плоское лезвие у скальпеля. Пошл страх техники - он боится внешнего там, где надо бояться внутреннего. Действительно пошлое возможно лишь внутри человека, а не вне его. Пошлость есть схематизация человеком самого себя и своих отношений с другими. Апофеоз пошлости - сравнение человека с любым механизмом.

Не случайно пошлость часто отожствляют со скабрезностью - со схематизацией интимного. Это может быть превращение полноты половой жизни в половинность её - пошло всякое отношение к другому как к механизму. Чаще же это изображение на плоскости того, что существует лишь в трёхмерном пространстве. Пошлятина - это принятие отпечатка человека за человека, вмятины на постели - за спящего. Сексуальный акт однократен, сколько бы раз он ни повторялся. Поэтому супружеская измена, пусть однократная, есть катастрофа. Это не футбол, где можно считать, где десять раз больше одного раза. Одно соединение с одной женщиной так же уникально и столько же означает, сколько тысяча соединений с другой женщиной. Скабрезность пытается свести эту уникальную точечность к проекции, превратив точку - в пунктир. Технически это несложно, но это античеловечно.

Античеловечной является и пошлость, которая сводит человека к механическому, предлагает принять повторяемость за свидетельство безжизненности человека, тогда как это свидетельство как раз жизнеспособности. То, что для учёного - повторение, для человека - преображение. Для статистики существует шесть миллиардов, для человека - одно человечество. Социальная инженеры спокойно говорят о войне, чуме и смертной казни как нормальных регуляторах численности населения. Это скабрезность и пошлость. Смерть одного - всегда смерть человечества.

Пошлость есть грех против царственной ипостаси человека. Царь всегда - один, и всякий, кто приближён к царю, становится уникальным. Исторически это лишь кажимость. В духовной жизни это реальность. Человек как царь уникален, но его царственность проявляется в обращении своей уникальности к уникальности другого. Царь нуждается в царице и в других царях. Гарем у царей древнего Востока - признак, с одной стороны, силы, ибо каждая наложница отмечает завоевание какой-то земли, но это и признак слабости, ибо наложница всегда - заложница, это превращение внешней угрозы во внутреннюю, когда боятся не соседнего царя и его войска, а отравы или удара ножом от подмятой под себя женщины. Царственность выше аристократизма. Аристократов много, и сама их множественность делает их пошлыми по сравнению с царём. Царь никому не подчинён, от всех свободен - именно поэтому он может быть метафорой для свободного человека. Всего лишь метафорой, но царственность преодолевает пошлость настолько, насколько человек сходит с трона своего эгоизма и, облачившись в рваный плащ, выходит в ночной Багдад поговорить с окружающими его людьми, ибо ему хочется говорить. Только в Царстве Настоящем нет ни быдла, ни купцов, ни аристократов, на всех одинаковые плащи, "шитые сверху" (Ио. 19, 23), и все - переодетые цари.

НЕПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ

Поведение человека не слишком логично. Свобода не может быть последовательна. Непоследовательность есть результат определения извне, а не изнутри. Нелогичность всех людей есть нелогичность мира, где люди обитают. К этому прибавляется нелогичность Творца. Нелогичности людей и Бога, к сожалению, разные. Бог часто непоследователен в сторону доброты. Люди умеют из добрых посылок делать недобрые выводы, а то и поступки. К счастью, и люди умеют быть нелогично добры. К сожалению, Божья нелогичная доброта не слишком впечатляет и, соответственно, не слишком радует, потому что она разлита повсюду как воздух, - а кто радуется воздуху.

К тому же Божья доброта слишком велика. Человек, который идёт под градом насмешек, должен быть святым, чтобы в такой ситуации радоваться Солнцу. Оно велико, но далеко и, опять же, слишком привычно. Логично было бы призывать людей радоваться Солнцу, даже если оно закрыто тучами, хотя бы это и были тучи комаров. Однако, и тут необходимо оставаться нелогичным и молчать: ведь подобные призывы звучат ханжески. Они и есть ханжество. Молчать нелогично с точки зрения логики, но очень логично с точки зрения психологии общения. Молчание это может быть очень угрюмым. Но самому себе всякий (а особенно человек, склонный к логичности логичной, а не психологический) может сказать:

"Спокойствие, только спокойствие!" Да, по логике того, что говорит мой ближний, он сволочь и гнусный пакостник, да только нелогичен он и не будет ни пакостить, ни сволакивать никого никуда. Да, по логике сегодняшний событий завтра меня ожидают крупные неприятности, однако, слава Кое-кому, мир нелогичен и завтра, скорее всего, никаких крупных неприятных неприятностей не произойдёт, а мелких я сам столько окружающим накидаю, что общий итог будет в мою пользу".

ПАТЕРНАЛИЗМ

АГРЕССИВНОСТЬ

В.Есиков, М.Потапов, О.Потапова из Института систематики и экологии животных сибирского отделения РАН (Новосибирск): самка мыши выбирает самца не по агрессивности, а по степени заботливости к потомству. Критерий ученые выбрали такой: когда мышатам исполнялся день, родителей высаживали из клетки, мышат переносили в противоположный угол, после этого в клетку возвращали отца. Заботливым считали того, который в течение 10 минут начинал переносить мышат в гнездо. Чаще заботливым оказывался самец, которого выбрала себе самка (реферат в "Науке и жизни", №4, 2002, с. 12). Ну и правильно: агрессивный самец тот, который не дает себя выбрать, а выбирает сам. Агрессия есть дефицит положительной пассивности (пассивности как умения слушать, контактировать, жертвовать своим удобством).

Много в одном месте - значит, мало в другом. У скорпиона восемь ног. Это из-за того, что он плохо видит и добычу обнаруживает по колебаниям песка (на каждой ноге по два разных рецептора, что позволяет определить расстояние до жертвы, а ноги стоят кругом, что позволяет определить направление, в котором жертва находится). См.: Ю.Фролов, Наука и жизнь, №5, 2002, с. 24, по материалам немецких физиков из Технологического университета Мюнхена. Чем больше у страны солдат, шпионов, стукачей, милиционеров и прочих субъектов, воодушевлённых идеей травли, тем лучше эти господа (господа нас) определяют расстояние до жертвы и тем хуже видят, что это вовсе не жертва и не цель удара, а ближний и собрат.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Каждая ипостась на свой лад способна к предательству, к болезни. Царь-человек призван к щедрости, благородству, покровительству. В русском обиходе XVII столетия противоположные поступки вышестоящего, благородного человека обозначались примечательным словом "обида". Царя, конечно, редко кто дерзал обвинять в нанесении "обиды" - расправа была скорой и болезненной, а вот про царских слуг сплошь и рядом подавали челобитья, иногда с очень длинным перечнем "обид". "Обида" была противоположна "гневу" - справедливому наказанию от царя или Бога.

К нашим дням и слово "обида", и слово "гнев" стали обозначать не действие, а реакцию на действию. Когда в литургии на церковнославянском языке просят избавить "от всякого гнева и печали", молящиеся понимают это так, что они просят Бога сделать их кроткими и весёлыми. Но изначально речь шла о том, чтобы Бог не наказывал людей, пусть даже справедливо печалуясь об их грехах.

Хорошо, что значения слов изменились - значит, люди поняли, что не надо отвечать гневом на гнев и обидой на обиду. Плохо, что далеко не все люди поняли, что не следует обижать друг и гневаться на других. Слишком ещё много персонажей, которые воображают себя богами, имеющими право и даже обязанность учить других, причиняя другим обиды - и если кто-то посмеет обидеться, то сам и будет виноват. Ишь, обидчивый какой!

Человек, который обвиняет других в обидчивости, повинен в самом тяжёлом грехе - кумиротворении. Идола он сотворил из себя, присвоив себе право терзать и обижать другого. Это право одному Богу принадлежит, да Бог-то как раз им не пользуется. И, может быть, самое страшное предательство самого себя и другого - обидеть, да не просто обидеть, а обидеть, обвинив в обидчивости и, присвоив себе кнут для погоняния окружающих, освободить себя от всякой ответственности, благородства и любви.

Реклама: JesusChrist.ru это Библия, Библейский словарь и др.

Яков Кротов

СВОЙСТВА БЕЗ ЧЕЛОВЕКА

ЦАРЬ ИЛИ ГОЛОВА

ЦАРСТВЕННОСТЬ

ЖЕСТОКОСТЬ

ВЛАСТОЛЮБИЕ

ПАТЕРНАЛИЗМ

КРАТОЦЕНТРИЗМ

ГОРДОСТЬ

ДЕСПОТИЗМ

АНОНИМНОСТЬ

КУРАЖ

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

РЕШИТЕЛЬНОСТЬ

ТАИНСТВЕННОСТЬ

ЦИНИЗМ

ОХЛОФОБИЯ

ОПТИМИЗМ

АЛКОГОЛИЗМ

ТАКТИЧНОСТЬ

ЗРЕЛОСТЬ

РЕСЕНТИМЕНТ

ПОШЛОСТЬ

***

НЕПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ

ПАТЕРНАЛИЗМ

АГРЕССИВНОСТЬ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО