Лада Негруль

"И ВОТ, Я С ВАМИ"...

К началу

Ч А С Т Ь III.

ЛЮБОВЬ

Глава 1

КРАСОТА. ЦЕЛОСТНОСТЬ. ГАРМОНИЯ.

– Я вижу, что вас интересует мой глобус.

– О да, я никогда не видела такой вещицы.

– Хорошая вещица. Я, откровенно говоря, не люблю последних новостей по радио. Сообщают о них всегда какие-то девушки, невнятно произносящие название мест. (…) Мой глобус гораздо удобнее, тем более что события мне нужно знать точно. Вот, например, видите этот кусок земли, бок которого моет океан? Смотрите, вот он наливается огнем. Там началась война. Если вы приблизите глаза, вы увидите и детали.

М.Булгаков

И там, где полюс был там тропики,

А где Нью-Йорк – Нахичевань,

А что люди мы, а не бобики,

Им на это начихать!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И то я верю, а то не верится,

Что минует та беда...

А шарик вертится и вертится,

И все время не туда!

А.Галич

прямство, целеустремленность; осторож-

ность, трусость; смелость, наглость... Трудолюбие, лень; любовь, ненависть; доброта, жестокость; самоотдача, эгоизм... Сколько всего намешано в человеческой душе! Сколько черт характера получено нами от природы и как это все во внутреннем мире сочетается? Запутанный клубок противоречивых желаний и стремлений... Как найти всему этому меру, верное соотношение?

Задача может превратиться в увлекательную игру. Игру на время. И вот, игра начинается. Время пошло...

* * *

– А-а-а-а! – это я стою и кричу. – А-а-аа-аа!! – кричу еще громче, чтоб привлечь к себе внимание.

Я совершил открытие! Во мне появилась особая способность, нашелся – третий, четвертый, пятый? – глаз. И еще седьмое или восьмое (вечно путаюсь в цифрах), чувство. Вот какое: есть планета внутри меня.

Я вижу планеты, хотя не космонавт, не астроном и не сижу у трубы сутками, уставившись в дневную, прячущую в себе все самое интересное, небесную даль.

Надо объясниться? Пожалуйста. Я открыл, что есть планеты внутри людей. И сам я – планета. Вот новость, вот находка, уж открытие так открытие. Нащупал в себе что-то вроде почвы. Не сразу сообразишь из чего она (надо будет подвергнуть ее исследованию).

Первое что сделал, отправился на рентген. Все в норме, никаких, говорят врачи, шарообразных образований в вас не наблюдается. Чистенький – ни опухолей, ни грыжи, ни каких других отростков в районе живота или груди.

Тоже мне, специалисты, я же ее чувствую, всем существом. Я через нее вдыхаю (все-таки надо будет взять пробу грунта, странное у него свойство – пропускать кислород). Но кто будет исследовать, если никто не верит?

Головоломка. Подумать только, сколько государств, всевозможных ландшафтов и существ в моем распоряжении. И вся штука в том, как управиться со всем этим хозяйством, как распределиться. Планета сама абсолютно пустая, лысая. А все что ее должно наполнять, дано мне отдельно. Да, да. Как в игре-головоломке.

Короче, я – дурак? Никоим образом. Сами они такие, те, которые утверждают, что планета обитаемая одна, общая, что есть Луна, Марс, Юпитер, солнечная система. Галактики, одна, две, и так до бесконечности... Я очень этому рад, но кто их видел, галактики? Кто бывал там, кто, в конце концов, управлял ими?! Спасибо космонавтам, убедили – Земля круглая. Но сам я, извините, в космос не летал и не видел ничего кроме дырочек, проткнутых в ночном небе. Даже более того, не только галактик, несущихся в бесконечных, каких и представить нельзя, просторах, а я не знаю ничего кроме стула – вот он передо мной, кровати (да и то половины, остальное загораживает шкаф) и куска тряпки, висящей на батарее. Вот и весь мир. Для меня то, что за шкафом – уже другое измерение, заоблачные миры. Какие уж там иные солнечные системы.

Итак, произведем подсчет: шкаф (цельный), полкровати, четверть тряпки. И того: 1,75 предмета. Не густо. Вот она, моя так называемая “объективная реальность”. Четверть, полчетверти... кто подсчитает все эти бесформенные куски и ошметки, из которых клеится (а, вернее сказать, “не клеится”) моя мелочная повседневность?

Я – бумажка, со всех сторон обрезанная, кусок непонятно чего на той большой планете, которую все называют единственно обитаемой из существующих. Фишка. Но кто играет в меня, и где пальцы, которые должны препроводить меня, бережно взяв, на положенное мне место? Ведь если я часть, то неотъемлемая, без меня разрушится красота. Быть может, я кусочек века или губ на прекрасном портрете, ресница или лепесток цветка, наконец, просто грибная шапочка в лесу?.. Кто мне ответит? Вы говорите прямо, я не обижусь, т.е. быть лепестком, или даже половинкой и шапочкой. Только бы вклеиться куда-нибудь, так чтоб ни с какой стороны не терло, и не надо было впихивать, соединять, склеивать то, что не впихивается, не клеится и не стыкуется.

И я сделал устное заявление, такое, что все ахнули:

“Не верю я в вашу большую планету и все тут. Нет ее, есть только обрывки, которые способны взять разом два глаза; порванные кусочки пейзажа, что ветер космический раскидал и перемешал”.

Куда прикажете податься, когда у меня со всех сторон все оборвано, а ждать, пока мы склеимся во всеобщую “историю” – осмысленную и завершенную – возможности нет. Я ведь не живу триллионы лет, даже сотни, я же не древний ящер. Пусть прекрасный рисунок ожидает в будущем удивленные, широко раскрытые глаза счастливцев, что доживут до “конца”. Пусть я окажусь веной на изображенном в разрезе человеческом теле, но вена эта сейчас оборвана, вырвана из чьей-то глотки; с живущими вокруг меня я не циркулирую.

Всего у меня по куску, не полностью – это и понятно, на что может претендовать обрывок? Ума чуть-чуть, воли – капля, физических сил – только-только, чтоб доползти до своих пятидесяти, а то и того меньше, чуть бодрее пропрыгав первые двадцать пять. Мне хочется бесконечности, а натолкаешь каплю знания в мозг и пищи в желудок – перегрузка. Захочешь заорать или зайтись соловьем, чтобы под каждым окошком до самого горизонта разлились сладкие трели и ободряющие боевые кличи; помечтаешь всех прохожих на улицах одарить как Санта Клаус, а голоса, даров и боевой силы едва хватит на двух-трех, живущих в радиусе полушага. А бывает, что и на сам этот обрывок, голосящий и желающий расщедриться, сил не хватает. Хочешь вместить в себя и выплеснуть бесконечность, а какое там “все”, когда даже после “чуть-чуть” медицинские приборы начинают по тебе петь заупокойную.

Зато на маленькой моей планете всего вдоволь, все под рукой. А чего не найдется – из внешнего мира подсоберу. Все что ни полезет в бедную двадцатисантиметровую голову, в малюсенькое, еле трепыхающееся перетружденное сердце; все, что на узкие плечи взвалить не получается, она, моя дорогая, поднимет и на себе разместит. На ней же места, сколько хочешь, она ведь какая никакая – планета. А насчет размера... больше нашей Земли, меньше, никто же не измерял диаметр, поскольку ни физика, ни химия, ни астрономия, ни биология, ни медицина, ни другая какая точная наука ее не признают и на зуб не берут. Да и не смогут – зубы сломаются. А я вижу ее без аппаратов. Вижу и все тут.

(иллюстрация)

Перестань грезить, отвечают мне, планета обитаемая одна, на которой ты живешь, у нее есть история. Да кто когда, скажите, видел ее в лицо, “историю” эту? Кто с ней знаком? Это эти, кого-то когда-то завоевавшие, распределившие свои “свершения” строго по датам, которые невозможно затолкать в память? Это они-то история? Жизни их, в которых, кстати, тоже ничего не было кроме кусков стульев (или что там вместо них тогда было?), обломков лат, лошадиных хвостов и фрагментов изразцов на дворцовых окнах – у кого что?! На большее ведь не способно наше ограниченное зрение.

Я, видите ли, звено общей цепи... Но где другие звенья, ау, отзовитесь. Я потерялся, я оторвался от вас! А чего стоит извечный миф о “второй половине” (по половому признаку), где-то якобы существующей.

Нет, дорогие. Есть только обрывки, куски, тасующиеся, случайные, бессмысленные части. Никак не могу убедить этих спорщиков, что все остальное они воображают, дорисовывают, и в свой цельный внешний мир просто “верят”.

А вот я свою маленькую планету вижу, сразу и целиком. И не одну, она – в каждом, повторяю. Многие не заботятся о той планете (понятно, что если не знают, то и не заботятся). А коли о ней не хлопотать, может такое приключиться... Земля зарастет бурьяном, станет необитаемой, а может и взорваться, вместе с хозяином, разумеется. Каких только ужасов ни бывает у этих слепцов. Подзорную трубу им, что ли, приобрести, чтобы смотреть внутрь себя? А то ведь разлетятся на кометы.

Пусть хихикают надо мной, зато мне стал ясен тайный смысл бессмысленных поступков и логика нелогичного поведения моих собратьев по разуму. Мучаемся, гадаем, что там, в чужой душе, которая потемки, как в нее ни свети, а все просто. Хоть многие и прячут планету, но по поведению ее хозяина все о ней может быть узнано.

Вот, например, человек покраснел, что-то его сильно раздражает; так пыжится, чуть дым ни валит из ушей. Я сразу смекаю: не иначе как один из двадцати вулканов заговорил, может, потухший, наконец, выспался. Если очень сильно кричит обладатель планеты, и летят в окружающих предметы, считай, половина городов полегла под пеплом. Если кожа при этом покраснела – извергается вулкан на южном полюсе, если синяя – ближе к северному. Глаза у кого-нибудь голубые и светятся, улыбается, аж слепнешь, значит на большей части территории погода хорошая, оттого солнце и реки украшают глаза отражением со всеми мыслимыми оттенками синего. Плачет кто-нибудь с прерывистым дыханием и стонами – подули северные ветры, зарядили затяжные ливни.

Бывает искорка такая в глазах, желтая внутри зрачка, это тоже знак – заколосилось поле, пора собирать урожай.

А бывает еще – ходит человек по врачам, всех обойдет, прощупает их руками каждый свой орган, а там порядок. Он же сохнет, худеет, просто тает на глазах. Душа завяла, на планете моровая язва, вся земля в трупах. Вот и мучается. И физические органы не при чем.

Кстати о населении. Это вопрос вообще весьма и весьма серьезный. Напустишь в себя всяких, будут ходить туда-сюда, всю внутреннюю поверхность сапожищами и всеми их размерами помнут. И ведь больно, планета не всюду каменная, есть девственные, неприкрытые места, там, где вода, например. Там нужно с осторожностью передвигаться, а они ведь не думают, эти поселенцы. Как заплывут, как нырнут в самую глубь... Выталкивай, ни выталкивай, бултыхаются где-то там в тебе, жемчуг ищут. Думаешь со злорадством: а вот вам водорослей aместо драгоценностей, и выныривайте отсюда, надоели.

Как определить всему подходящее место? В настоящей “головоломке” хоть образец есть – подсказка. Здесь же все наугад. Знаю теоретически: реки, вроде, должны впадать в моря, а сперва еще в них ручьи, а водопады падать с гор вниз, и люди ходить вперед с помощью ног, а не на голове. Но попробуй исполни, поди успей, игра-то на время. Планета останется крутиться, в одном виде или в другом, взрываясь и возрождаясь, но будет существовать всегда. А я ведь умру. Надо успеть оставить ее в полном порядке.

Но как угадать меру? Когда слишком сильное притяжение, и планетным жителям каждый шаг дается с трудом, становится тяжелым характер. А ослабить притяжение, все с планеты разлетается, в характере появляется неоправданное легкомыслие. В обоих случаях следствие – всеобщее вымирание, и никаких тебе “белковых форм”. Чуть что, баланс нарушается и, пожалуйста, сколько хочешь бегай по миру, так и будешь пустой, как ни крутись.

Всем этим фишкам-жителям и всей природной утвари надо найти верное положение в себе самом. Но как?! Тут вдруг мода у них пошла увеличиваться в размерах, просто беда. То ли, в самом деле, предметы самопроизвольно разрастаются, то ли не свое место занимают. Ведь когда в головоломке выстраиваешь все по

порядку, куда-то один кусок картинки не лезет, где-то он – мал, а где-нибудь – в самый раз.

А какой тут порядок, если утром, только проснулся, гляжусь в зеркало – мешки под глазами, желто-зеленые круги, дышать нечем, несварение в желудке, хотя с утра еще ничего не ел. А это – так я и знал – опять теща увеличилась в размерах и села прямо на луга, половину лесных массивов под своим тучным телом погребла и одной ногой на прямую кишку наступила.

Как-то директор мой решил прибавить себе внушительности, и так раздался, что куда ни посмотришь – везде его качающийся галстук размером с бамбук и серый распахнутый пиджак. Солнце затмил. (Как это ему удалось, на гору, что ли какую влез?). А у меня из-за него ни настроения приличного, ни зарплаты сносной. Все хочу его потеснить, загнать в угол картинки. Может вообще погнать его с планеты вон?.. Нет, нельзя. Не бывает лишних фишек в игре, целое из-за него не сложится. И решил я, пусть сидит в каком-нибудь дальнем лесу. Слишком много внимания я раньше ему уделял. Хватит ему во мне и одного пенька, хоть во внешнем мире он и привык занимать представительный кабинет и кресло такое же обширное, как его живот.

Да, ну и игра! А между тем время уходит, бежит, ускоряя темп, а разгадки все нет, и нужный рисунок никак не складывается.

Смущаются прохожие, никак не могут взять в толк, что я в них рассматриваю. Все люди как люди, уж если смотрят в глаза, то в глаза, на другие члены – так на другие, со всей откровенностью и непритязательностью. А я смотрю, ныряя под глазное дно, и на тело, будто в окно. И дивлюсь – что у них творится!

У одного приступы тоски случались каждый день в одно и то же время: оказалось, циркуляция воды нарушена, дожди бесперебойные…

За другим наблюдал: вся планета населена голыми. Сплошной нудистский пляж. Не жнут, не пашут, никаких профессий и занятий, как только голыми ходить. Хозяин планеты, тип “сексуально озабоченный”, имел тот же набор, что у всех. (Фишки стандартные в любой головоломке, только картинки получаются разные.) Так вот, эти самые фишки он в кучу посметал, расчищая место для своего странного населения. Решил: чего зря голову ломать, единственно возможный результат выискивать. Взял и смел все реки, горы, города, со всеми библиотеками и институтами в одну гору мусора. Все это по сравнению с голыми телесами у него итак сильно поуменьшилось, так что кучка получилась так себе, не очень большая. Натурально, планета вымирает, хоть и размножаются его поселенцы с бешеной скоростью. Обладатель планеты скоро навеки успокоится, хотя пока он еще не в курсе. Узнает, бедняга. Как начнут они друг друга есть – жить ведь как-то надо – почувствует. Сначала съедят все растительное, что появляется само собой, а как прикончат съедобную планетную поверхность, начнут глодать изнутри своего хозяина. Запрыгает тогда, заерзает: “Что случилось? Почему печень да кишки скрутило?”

Смотрю, почти никто на своей планете не может навести порядок. Все у всех приходит в разброд, не то что управлять, а простейшего – гору сдвинуть с места и переставить на другое, не способны. Одного молодого человека в троллейбусе обругали, толкнули. И от внезапного толчка гора у него как свергнется в море. Бедняга аж задохнулся от обиды, а гору обратно поставить не может, и вот на весь день настроение испорчено. Как само настроение ни исправлял – не помогло. Совершенно не владеем собой.

Еще один так несся по улице, что все океаны и реки расплескались. Он в прохожего врезался, и как плеснет ему в лицо жижи из расходившегося болота. Болота не видно, только поток брани потек с обеих сторон. Но я-то видел как тот, что никуда не спешил, от тины отплевывался и лягушек из-за пазухи доставал.

А мальчик, отказавшийся учиться и ходить в школу?.. У других – давно культурные цивилизации с развитой торговлей и ремеслами, а у него – вечная мезозойская эра и птеродактили. Тяжело – они увесистые, ящеры эти, потяжелей небоскребов в городах, что ютятся группками, среди буйных тропиков и арктических льдов занимая скромное место.

Все эти люди не признавали наличие каких-либо невидимых миров, за что и поплатились. Потому как миры внутри нас хоть и не заметны глазу, но еще как дают о себе знать. Пока владельцы их занимались длинною юбок и формами стрижек, пока рассматривали ссадины на локтях, вместо того, чтобы измерять вершины и впадины в самих себе; пока складывали под пыль ненавистные учебники, невидимый шарик крутился не в ту сторону и сходил с ума от головокружения. И путался, ошибался калейдоскоп, не желая складываться в узор. И мстила за себя маленькая, непризнанная и неухоженная недоросток-звезда.

Когда их настигнет смерть, и планеты оголятся, что откроется взору “потрясенного человечества”? Рога и кости давно вымерших ящеров и мамонтов – единственный результат многочисленных поездок в автобусах, завтраков, спортивных упражнений и высших школ?..

Но что их винить! У меня-то у самого... То всего чересчур, то недостаток, то недобор, то перегруз, то все слишком маленькое, то слишком увесистое. Оси – самого главного, на чем всему держаться – нет. В какую сторону раскрутиться – загадка. Да еще ведь и плоды когда-то давать надо, не только чередовать восходы с закатами, уже пора. Для этого всего понемножку придется в почву замешать, а потом еще и не перепутать куда что. В виноград – сахар, в лимон – кислоту, в морковь – соль.

Наконец, нашел я себе сродника, священник один. А за ним вослед отыскались и другие. Сначала мне показалось странным – планету вижу, а человека нет. Эффект такой, когда улитка рожки прячет или ежик лапки поджимает. Оказалось, есть священники, что признают наличие вечных планет, только вот руки-ноги лишние, говорят. То есть они так прямо не говорят, будто их надо отрезать, но к тому все у них сводится. А я до своего прозрения все удивлялся, почему это многие священники такие упитанные – этакие “шарики”, просто колобки ходячие. А это – движущиеся потусторонние миры, всего-навсего. Посюстороннее же, хотя и крайне разрастается в размерах, для них не важно.

Как начали они меня корчевать. Истребляют мои недостатки, а я смотрю, у того, кто мною занимается, планета совсем облысела. И не только живые существа сбежали, а леса выжжены, ни гор нет, ни впадин, одна пустыня сплошная, безрадостный пейзаж. И мне предлагают, что примечательно, сделать с собой то же самое.

Я сознаю, что у меня на планете все разлажено, но оттого, что где-то слишком много болот, совсем не следует, что воду вообще надо истребить. А они хотят, чтобы я стал этаким стерильным мячиком, луной, даже хуже, на ней хоть кратеры имеются для разнообразия. Зачем же исполосовывать характер, корчевать изъяны так, чтобы ничего не оставалось? Зачем выбрасывать нужные фишки из-за того, что куда не надо те не лезут?

Речь зашла об унынии, например. Так и есть: сижу весь в дождях, облаками укутанный, промокший, отчаявшийся и на всех обиженный. Так это значит, в одном месте тучи скопились и – ни туда, ни сюда, ведь так? А не то, что дожди вообще вредны и страдание мое не нужно, а надо только светиться, как солнышко, и прыгать идиотом без продыха.

Или разврат, слишком ветреный я, сказали. Я чувствую, они мне вообще ветер хотят отменить. Конечно, смерчи крутить, может, и не стоит, руша дома и поселения... Но ведь ветер бывает не только с грязью и песком, а с чистым морским воздухом. Те же тучи унылые без него не разогнать.

Да и вообще не могу представить себя без шторма, не зловредного, топящего корабли, а лихого, раздольного, свободного, без его порывов. Один такой давил, давил в себе порывы, так начались такие подземные толчки, вырвались такие цунами, что города посметало. Как же можно так с природой обращаться? Она мстит за себя, с ней надо по-хорошему договариваться. Уничтожь совсем толчки эти вместе с вулканами, и где творческое горение, где огненное вдохновенье, где темпераментная самоотдача?

Вот ведь задачи, значит, у меня какие – всему найти свое место. Если воду, куда нужно переместить, она перестанет быть болотом. И недостатки могут стать достоинствами, без всякой ломки себя, если их подправить, то есть переместить и уравновесить.

Это я понял, но пример бы найти. Не с тех же его брать, кто вообще планет не видит, и у кого неразбериха. Бывает, правда, что интуиция сама все расставляет по местам, но редко. Логичнее смотреть в сторону признающих невидимые планеты. Я и смотрю на “колобков”. Отдался им в руки, а эти “помощники” и кроят меня под себя.

А у самих все наоборот. К кому надо проявить милосердие, к тем суровы. К тем, кто верит в духовные планеты и должен за них отвечать, излишне мягки; к тем, кто вообще о них не ведает, к кому надо проявить снисходительность – со всей строгостью. Где чуть-чуть свободы надо дать, привязывают; а где помочь прямой подсказкой, отдают на волю ветру.

Конечно, чужая душа потемки. Вслепую ведь помогаем. Но я думаю, весь вред происходит от неразберихи в собственных владениях. Наклонится, скажем, к тебе человек водички попить, а ему в лицо шибает песком; тянется погреться к теплым сердечным местам, в тропики, а упирается лбом в северный полюс, разбивается об айсберги. Мечтает отдохнуть на мягкой травке – руки ломаются о камни; ищет опереться на что-то незыблемое – проваливается в лопухи и размокшую глину, или реку, не позволяющую дважды в себя войти.

Один “колобок” объяснил мне, что порядок на моей планете зависит от благопристойности моего поведения. Чем я лучше буду относиться к окружающим, тем меньше во мне самом будет взаимного пожирания, болезней, смертей и катастроф. Понятно объяснил. И у него самого устроено все достойно. Благопристойная, аккуратненькая, милая такая планетка, только ничто глаз не радует.

Красота для него излишество, а важно, чтобы царило добро. Вот я и гляжу, что у него дома теплые, добротные, и урожаи на полях ко времени. Однако дома эти больше смахивают на сараи, одним словом жилье – не дома, окошки подслеповатые, и снежок на полях серенький такой. Да, ничего, он же все равно влагу дает, снег, озимые питает; жилье пригодное, удобства на месте, какая ж разница? Окна не резные, ну и ладно. Речки кривенькие, убогенькие, но ведь вода пригодна для питья.

Я не знаю, как живут поселенцы в его городах, насильно он их пригнал туда, что ли? Но только я бы не согласился жить там, где глазу не на чем отдохнуть. Будь эта вода тысячу раз подслащенная – хоть вином стань – лучше уж засохнуть от жажды. Если красота излишество, то тогда и запахи надо отменить, и ощущение вкуса ни к чему, пища ведь и так переваривается.

Зачем мне тогда что-то налаживать и выстраивать? Из эгоистических соображений?.. В самом деле – что мне, больше всех надо? Пусть царит анархия, как у прочих. Конечно, эта странная способность вещей и людей разрастаться от сильного и длительного внимания, мешает, на горло иногда давит какая-нибудь разросшаяся девушка, или того хуже, машина или дача… Или что, из альтруизма стараться?.. Чтоб ближние не получали песок в лицо вместо воды? А вдруг я хочу совершенного устройства и гармонии просто так – ни для чего, ни для кого? Так ведь бывает.

Меня всегда поражали горы на большой Земле. Они величественные для чего? Никто ведь мог бы до них не добраться, в глуши стоят. Человек мог не пройти мимо склона или ледника и не ахнуть от восхищения. Значит, они красивые “просто так”, “для себя”. Всегда красивые (горы не прихорашиваются перед зеркалом, перед тем как нам показаться).

И я хочу сделать, чтоб было прекрасно не для пользы, не для восхищенных глаз, а просто. Пусть будет стройно и великолепно все и всегда – закаты, восходы, океаны, цветы – даже если никто не видит. Красота – это ведь бескорыстие добра.

* * *

Однажды, уже разочарованный во всем, не надеющийся на идеальную картинку, среди бессмысленных ходячих шариков я увидел звезду. Среди прочих она сияла так ярко, что была заметна даже днем и на большом расстоянии. О человеке, внутри которого она жила, я услышал вдалеке от того места, где он сам находился. Его планета светила почти как солнце, хотя мы все – только отражающие.

Она поражала на расстоянии и еще больше поразила, когда я прикружился к ней поближе. Сколько же на той планете-звезде оказалось живых существ!

На большой Земле в одну единицу времени помещается ограниченное количество людей, почему они и должны быть вытеснены другими и умереть. А на этой уместилось бесчисленное их множество из всех пространств и времен. У кого-то на их астероидах поме-

щаются разве что кухня, пара знакомых и винный

магазин, а ведь места гораздо больше, куда девается

остальное?

Но попробуй на этих гигантских пустотах посели одних великих людей всех времен – не влезут. А этот человек-планета взял из внешнего мира только самую суть. Даже в жизни замечательных людей, (не говоря об остальных) много лишнего и не нужного. Главному же места требуется совсем немного, вот все и ужились у него в полной гармонии и ладу.

И все так хорошо развилось и размножилось, что стала невольно выливаться эта тайная гармония во внешней мир. Когда он говорил, вылетали из глаз птицы – при этом глаза его как-то особенно и внезапно раскрывались. Вырывалась из голоса сила грома, плесканье воды, шум прибоя. Смотришь на такого человека – будто в море купаешься или по лесу гуляешь, словно съездил на дачу и отдохнул на природе.

Великие деятели, олицетворяющие целые эпохи, когда он про них рассказывал, перед изумленными слушателями оживали, ступали из его внутреннего мира на большую планету, проживая за час с небольшим заново всю свою жизнь со всей интенсивностью. Планета его крутилась во все стороны – в любом направлении, куда хотел хозяин. Он вращал ее, чтобы взять с поверхности то, чем можно было одарить пролетающие мимо шары. И вращение происходило вокруг невидимого Солнца, все как надо. А от верного направления размеры вещей сами выравнивались.

И черты характера уравновешивались. Никто не мог радоваться с таким правом и искренностью, как он. Ни у кого так безбоязненно не сияло солнце, потому что оно было сбалансировано тучами, которые плакали, страдая за всех своими бескрайними океанами. Ни у кого не гремели так яростно не причиняющие живым существам вреда откровенно гневные вулканы. Он имел право на их извержение, потому что ни у кого не было и таких мягких успокаивающих ароматами трав.

Я так нервничал – кто знает, сколько времени осталось до конца моей игры, которая может кончиться внезапно и в любое мгновенье… А тут, насмотревшись на его планету, стал я так ловко крутить свой шарик, что все начало получаться.

И как это легко оказалось! Называющие меня ненормальным выдумщиком пыжатся, пытаясь переделать большой мир, реки вспять поворачивают, “спасают человечество”. А ведь так можно надорваться, и толку не будет никакого. Муравью не справится с упавшим дубом. А на малой планете и речушки маленькие, легкие, и все под рукой, и дубы-березы для хозяина планеты легче иголочки, мизинцем можно поднять. А, перевернув собственный маленький шар, легко перевернуть Землю.

Я решил расселить свое население так, чтобы не кучковались, не раздражались, чтоб всем хватало природы. Сам изменился в размерах, раньше был то слишком большой, давил собственные посевы, то крошечный – три дня с камушка на камушек перебирался, пытаясь взлететь, как божья коровка, когда один шаг в моем нормальном росте был до ровной дороги. Теперь стал пропорциональным.

Раньше чаще всего я застревал где-то на севере. Заходя внутрь себя, жил на самой холодной части шара, и настроение замерзало. А остаться-то можно на лучшем из материков, не рассиживаясь на северном полюсе, заходя туда разве что погостить и взглянуть на диковинного белого медведя. А я еще удивлялся, почему замерзает любое чувство и произрастает все необыкновенно неповоротливо и не спешно.

И так хорошо стало! На большой планете живу в каменной клетке, в городе, зажатый четырьмя стенами и углами квартиры. А на собственную планету выйду – места для меня сколько хочешь (планета не комната, хотя и не Юпитер). Океаны ласкаются, пятки щекочут; рощи шумят, ветерком обдувают, успокаивают. Во внешних событиях кручусь как белка в колесе, всегда цейтнот, нехватка секунд; а отправлюсь на нее, время по дороге становится космическим, и секунды растягиваются на века. Или чернота в событиях, но стоит только на планету переместиться, светит солнышко. Я с него тучи снимаю, как шелуху с луковицы, и сияю, никто не может понять, в чем причина.

Постепенно все фишки расставил по местам: работу, личную жизнь, друзей (неправильно ведь чтоб жена, как ни люби, занимала места больше чем ядро и цитоплазма).

Но не спрятаться, не запереться же в своем маленьком, теперь уже гармоничном, мирке, не упиваться же единоличным счастьем, когда вовне столько путаницы, неразберихи и всеобщая неприкаянность.

У того человека почему птицы райские пели в голосе, и солнце светило из глаз? Да просто рай его планеты был открыт. Как просто, действительно – не переделывая большого мира, переделать свой маленький и открыть его на всеобщее обозрение. Они сами подравняются, большие реки, и повернутся куда надо. И другие наведут у себя порядок по твоему образцу, не придется никого насильно переделывать. Всем захочется. Мне вот захотелось же!

Несмотря на одинаковые составляющие в головоломке, картинки должны получиться у всех разные, значит, должен быть кто-то, у кого имеются образцы. Я вдруг заметил, что человек-планета сам куда-то все время смотрит. И тут до меня дошло – планета, которая мне встретилась и обогрела, человек, который мою жизнь обратил в музыкальную гармонию, взял пример с мира внешнего. Но не с обрывочной реальности с кусками стола и тряпки, а с достроенной до конца, с дописанного идеального полотна. Как он предугадал результат огромной головоломки? Откуда это воображение будущего?

Однажды я наблюдал за художником, который рисовал точками. Было это так: отойдет на расстояние, чтоб увидеть весь холст, подойдет, поставит точку, и опять уходит и наблюдает. Внутри него что-то происходит, кипит, а окружающие в полном недоумении, понять, что получится, не могут. Интересней всего было смотреть на самого художника, который только один и знал, чего хотел. Только для него все эти “беспорядочные кляксы” с самого начала что-то значили.

И человек-планета смотрит не на мир, а на Того, Кто его рисует, составляя из живых фишек. С Ним он знаком. А как еще судить о смысле обрывочной мозаики внешнего мира, если он не достроен и не готов? Как брать пример с картины, которая находится в процессе изготовления, а вся – только в голове у мастера? Вот он и наблюдает за Ним, мало того – не просто смотрит, а изучает его специфический почерк, стиль, личные качества, характер. В конце концов, доверяет Ему в том, что получиться должно хорошо. Весьма.

И я хочу смотреть. Я не буду больше кричать, привлекать к себе внимание. Если хотите, смотрите и вы. Но меня, пожалуйста, не отвлекайте.

– Тихо. Тсс-с...

Глава 2

В Е Р А

Там и звуки, и краски не те,

Только мне выбирать не приходится –

Очень нужен я там, в темноте!

Ничего, распогодится.

Там чужие слова,

Там дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава,

И следы не читаются

в темноте.

В.Высоцкий

И пускай это время в нас ввинчено штопором,

Пусть мы сами почти до предела заверчены,

Но оставьте, пожалуйста, бдительность "операм"!

Я люблю вас, люди!

Так будьте доверчивы!

А.Галич

Город жил вполне обыденно, когда вдруг случилась эта катастрофа – посреди дня наступила ночь... Причину случившегося никто не успел понять, все произошло слишком быстро: черные облака отсекли жителей от солнца, налетев на него так же стремительно, как быстроходные корабли. Формой они действительно напоминали пиратские суда и во множестве бороздили небо, в одно мгновение ставшее темным, как море перед бурей.

Из мрака безверия, одиночества и страха, который словно стихийное бедствие ворвался в тысячи жизней... хочется бежать без оглядки, вырваться поскорей, но в темноте действовать и продвигаться вперед можно только на ощупь. Как найти божественный огонь, который поможет идти? Как не обожествить миражи?..

* * *

Ой, темно, ой страшно! Приехал в незнакомый город на свою голову, а он – темный… Шел и вдруг все погасло. Может, я ослеп?! Не дай Бог! Открыл глаза, закрыл... ничего не изменилось. Руками что-то нащупал... Лед, змею?

Попытался сесть на какую-то скамейку и свалился... Выставил одну руку вперед, нащупал бугристый столб и укололся. Потом почувствовал, как по лицу что-то больно ударило.

И вдруг, на смену солнцу, словно клоун в цирке, не дождавшийся своего выхода и ворвавшийся на сцену во время чужого номера, вышла луна...

– Вот это да!.. Какая!.. – восхитился я ее загадочной красотой.

Мне захотелось найти стеклышко, чтоб ее отразить. Но спичек я не нашел, и в первый раз пожалел, что не курю. Пошарил в кармане и – насмешка судьбы – нашел черные очки. В этой ситуации только их мне и не хватало.

Но очки были зеркальными, и от движения моей руки, вертевшей это подобие двух маленьких зеркал, получилось нечто вроде лунного зайчика...

– Вот это да!.. – умилился я, зайчик был забавный.

Я подошел к дереву, при свете луны похожему на черный призрак, или, скорее, на божество. Оно так меня впечатлило, что я обратился к нему с благоговением:

– О, великое явление природы! – произнес я, голос свой без солнечного света узнавая с трудом. – Укрой меня пугливого, защити и сохрани глупого, обогрей несчастного!

Очевидно, моя молитва больше напоминала речь, какие обычно произносят на собраниях (на них я часто выступал, а вот молиться еще не приходилось). Наверное, поэтому “бог” не вдохновился речью и решил принести меня себе в жертву, больно ухватив за волосы цепкими пальцами-ветками и стряхнув кого-то мне за шиворот.

Я понесся в черноту, выковыривая лохматое чудище у себя из-под рубахи. Но что это было, так и не понял.

Прибежал в какой-то парк. И все что сумел разглядеть – то ли лунные тени от деревьев, то ли силуэты людей, сидевших на траве. Я пригляделся – все-таки это были люди со страшными глазами, что блестели при свете луны и делали их похожими на пришельцев с других планет.

– Вот это да... какие!.. Глаза-огни!

Своими неестественно сверкающими зрачками сидевшие на траве быстро меня обнаружили, как я ни старался скрыться за деревом, и усадили в круг. Но не съели. Не увезли с собой на тарелке. А похлопали по плечу и протянули кружку с чем-то дымящимся.

Я перестал бояться. Все больше проникаясь доверием к новым друзьям, я показал им “лунного зайчика”.

Тут лицо соседа из мягкого и заинтересованного стало почему-то злобным, он вскочил, выхватил из кармана нож – в темноте, угрожающе, ловя холодный лунный свет, блеснуло лезвие. Я почувствовал сильный удар в спину и потерял сознание.

А когда пришел в себя, вокруг никого не было. Болел расшибленный лоб, но это как раз не показалось удивительным. Непонятно было другое, как я мог довериться теням, сотканным из призрачного света, подойти к этим тщедушным карликам, злым пигмеям?!

Ругая себя за неосторожность и доверчивость, я стоял полуслепой, несчастный и одинокий. А моя единственная спутница, луна, смотрела на мое отчаяние холодно и равнодушно.

И вдруг кто-то обнял меня сзади за плечи. Я вздрогнул и приготовился к драке. Но против ожидания руки не причинили никакого вреда. Луна помогла мне разглядеть обладательницу волшебных рук, ее силуэт и глаза, которые смеялись. Мне показалось, что это богиня мрака, звезда, упавшая с ночных небес!

– Вот это да... какая… необыкновенная!.. – восхищению моему не было предела.

Богиня зашептала мне в самое ухо что-то про город, про тьму, и по ее словам выходило, что все так и должно быть и не так уж плохо. Захотелось поверить. Ее глаза очаровывали, и, точно загипнотизированный, я опустился на колени. Я сделал это без стеснения – ей нельзя было не поклониться.

Но вдруг… то ли освещение поменялось (луна спряталась в тучу), то ли действительно это было так, с колен я увидел, что брови у нее были надменно вздернуты, а уголки губ опущены. И не успел я как следует испугаться жестокости ее взгляда, как богиня мрака бросила меня и, ничего не объяснив, удалилась в “свои владения”.

Я бросился во тьму, в которой растворился изящный силуэт и долго искал свою богиню. Но вместо нее нашел что-то похожее на музей или научный институт. Дверь музея была открыта, и я вошел...

Огромные, а от мрака показавшиеся бесконечными, залы надавили с четырех сторон. Картины на стенах, статуи на возвышениях... От света луны творения человеческих рук, которые предназначались для рассматривания их при ярком свете, приобрели мистический оттенок и смысл.

– Вот это да!.. гениально!.. – я затаил дыхание.

Искусство – вот единственное, что достойно поклонения... Я забыл даже про беду и тучи. Я воспарил духом, я наслаждался...

Но процесс созерцания божественной красоты был грубо прерван: хохоча и жестикулируя, без какого-либо почтения, в музей вошла толпа призраков. (Вряд ли они были людьми, ни одной мысли не было отражено в этих черных, пустых глазах. Ни красота, ни возвышенность чувств, отображенные на картинах, не преображали этих чудных уродцев.)

А я, очарованный одной из статуй, уже было опустился на одно колено, в почтении склонил голову, даже руку у нее поцеловал. И вдруг... Холодом обжег губы мрамор, а сердце – страх! Я увидел, что передо мной не бог, а мертвец, уставившийся куда-то мимо меня своими глазами без зрачков.

Луна, заглянув в окно, показала мне, что лица тех, кого я принял за призраков, были хоть и не самые благородные, но живые. Живые! А у статуй они были вылеплены из праха и бездушны. Нет, куски холста и мазки красок не могут преобразить живые жизни! Все это было напрасно создано и заслуживает уничтожения! В ту минуту я был в этом уверен и с силой, которую подарило мне возмущение, столкнул несколько бюстов с постаментов. Но, испугавшись собственного гнева, вышел из залы и остановился перед самым выходом из здания...

Из щелей закрытой двери пробивался свет. Потянув на себя дверную ручку, я рассмотрел склянки с красными и желтыми жидкостями, стоявшие на столе этой – то ли лаборатории, то ли хижины колдуна и черного мага.

Сам “маг” сидел за столом: переливал, смешивал, отмерял и поджигал. Наверное, этот, первый встреченный мною живой человек, ответит мне на все вопросы.

– Вы не знаете, что случилось? Что, авария сразу на всех электростанциях? Почему погасло электричество? Когда его включат?..

– Спросите что-нибудь полегче. Откуда мне знать. Тут никто ничего не знает. Полная неразбериха, – пробурчал он, не глядя на меня. – Не мешайте. Я занят научным экспериментом.

В склянке горела смесь жидкостей.

– Я, только я спасу город от тьмы, – добавил он, с фанатичной уверенностью.

Прикованный взглядом к волшебным рукам, я наблюдал, как от магических, непонятных действий явился на свет – если можно выразиться так про мир, погруженный в черноту – стеклянный шар. Создатель его смотрел на свое изобретение и щурился: внутри шара свернулась змея – светящаяся восьмерка.

– Вот это да! Фантастика!.. – я произнес это вслух, и ученый улыбнулся, а потом понес светящееся чудо на вымершую улицу, где его тут же толпой стали окружать призраки, то ли огонь восьмерки, то ли надежду отражая завороженными глазами.

Когда шар издал шипящий звук, и свет его начал мигать, я пустился в бегство инстинктивно и не задумываясь. Шквал грохота нагнал и заставил обернуться: пространство мощно осветилось, взрыв разорвал в клочья дома, столбы и тротуары. О том, что произошло с теми, кто понадеялся на всесилие человеческого разума... лучше было не думать, не представлять...

Я еще долго не мог прийти в себя, все пытаясь спрятаться во мрак от беды, которая уже миновала меня. Но скоро я, как ворона на блестящее, поспешил на блеск золота. Оно покрывало резные ворота и купол храма, озаряя часть неба. Среди золотых прутьев, на ощупь отыскав калитку, я увидел перед собой новое божество: непоколебимое, мощное, устремленное всем своим “телом” в небеса.

– Вот это да... Какой!.. – храм был великолепен.

Мимо него прошествовал человек с крестом на груди, еще один бог. Глаза его горели, а, черное, как ночь, облачение, гипнотизировало. Мне поверилось в то, что он сейчас же, в одно мгновение может расколдовать черный город. Но новая надежда, не успев окрепнуть в сердце, сменилась новым разочарованием. Ничего не наколдовав, “волшебник” дал мне какую-то книгу.

Я устал щуриться, а луна, все время уходившая в тучу, утомилась работать за солнце. При ее свете, ставшем совсем слабым, в открытой книге начали фосфоресцировать буквы: “Азъ”, “человеком”, “бысть”, “Богъ”, – произносил я, осторожно, дрожа губами, прикасающимися к священному. Буквы слетели со страниц, вышли из книги и превратились во всадников – худые, черные, пухнущие до самых молчаливых небес.

Спрятавшись от этого наваждения за какую-то дубовую дверь, я попал внутрь храма, который так поразил меня божественностью архитектуры. Внутри было множество людей-призраков, стоявших на коленях.

Видимо, опускаться на колени тут полагалось всем, но мне именно здесь делать этого почему-то не захотелось. В храме совершали обряд и какие-то символические действия. Дым воскурений обволок мои мысли, а протяжные песнопения вплыли в уши.

Когда последний вошедший затворил за собой дверь и через нее прекратился доступ лунного света, стало видно, что сам воздух здесь напоен и все больше наливается золотом.

– Вот это да! – я говорил на вдохе, и потому меня никто не услышал.

Склонившиеся ниц подняли головы, открыли рты и стали жадно вдыхать его в легкие. Они пили воздух вперемежку с золотом ненасытно, не отдыхая между глотками. Кто-то, нахлебавшись через меру, поперхнулся, но золотой кислород вдыхать не прекратил.

Было не понятно – действительно ли в воздухе летали золотые крупицы или это луна шутила, безжизненно улыбаясь через маленькие церковные окошки...

Когда весь свет внутри храма был выпит, стало слышно шипение губ, втягивающих с шумом и жадностью пустоту.

– Вот это да! – я уже не мог говорить на вдохе, потому что стало трудно дышать.

В довершение всего кошмара стал рушиться купол, и тогда “тени”, охваченные ужасом, пустились в бегство.

Волна их вытолкнула меня на площадь, зиявшую чернотой, где точно стая ночных птиц, множество теней кидалось из стороны в сторону.

Кто-то закричал: “Долой!” Кто-то: “Да здравствует равенство!” Слушая лозунги, я постепенно перестал понимать не только смысл фраз, а перестал слышать сами фразы. Голоса слились в один бессмысленный шум, в громкое жужжание сотен гигантских шмелей. Глаза кричавших стали огненными.

Сотни ног бежали к бывшему храму, втаптывая в грязь черные лики и золотые кресты. Я тоже побежал, увлекаемый стихией толпы, но кровь, блеснувшая в луже, меня отрезвила. Сначала характер общего вопля был радостным, потом раздались выстрелы, и тогда он стал жалобным.

Растащив камни храма, толпа соорудила из них исполина. Пробив людскую стену, я крикнул во все легкие, тоже яростно, тоже надрывно... И тут, то ли от порыва ветра, то ли от сотен усердных голосов, исполин развалился и грохнулся наземь, погребая под собой половину площади, кишащей людьми.

Уцелевшие разбегались, освобождая кровавое пространство и оставляя меня одного. Вернее, почти одного: со мной были еще тишина и темнота. Последняя стала моим неотступным преследователем.

Не чувствуя лица, я ощупал его ладонями. Руки оказались мокрыми. От слез, крови или дождя... я не понял, не разглядел.

На небе не было ни одной звездочки. Луне, тонувшей в ночной дымке, точно в сигаретном облаке, не было до меня никакого дела. И окна окруживших площадь домов не радовали своей дырявой слепотой…

Тогда мне по-настоящему стало страшно. Я хотел закричать... И тут, точно в фильме с хорошим концом и классически сложенным сюжетом, как раз в тот момент, когда я отчетливо услышал стук собственных зубов, сведенных от страха, над горизонтом вспыхнула зарница, позолотившая железо мокрых крыш и подарившая мне надежду.

“Вот это да!” на этот раз я не воскликнул. И не обрадовался свету, а побрел в его сторону устало и равнодушно, решив, что это очередной мираж. Однако через несколько минут различил треск поленьев и запах горящего дерева. И после того как еще две глухие, мрачные улицы проследовали мимо меня, из-за очередного поворота вырвалось пламя.

Город кончился. Я стоял на пустыре, где кроме меня находилось еще несколько тщедушных кустов, а, чуть отступив от них, разгорался костер такой высоты, что искры его доставали до ночного неба и залетали за облака.

– Вот это да!.. Какой... громадный! – новая надежда возвратила мне детскую способность очаровываться.

Рядом с костром с трудом можно было заметить маленькую, в сравнении с огромным горевшим куполом костра, одинокую фигуру человека, который подбрасывал в огонь поленья. Лицо его горело то ли от света пламени, то ли от внутренней раскаленности и азарта. На этот раз я не испытал страха, и коленопреклонение посчитал неуместным. Но подумал: “Этого не может быть, мои глаза просто устали от напряжения и постоянного вглядывания в черноту”. На земле лежали оплавленный брусок свечи и спички. Неужели один человек с их помощью смог разжечь целую гору дров?! Свечу со спичками я поднял, покрутил в руке и сунул в карман.

И тут мертвые переулки ожили: по ним побежали ручейки света, которые словно были притянуты большим огнем как морем, в которое необходимо впадать.

Пришедшие со свечами люди расселись вокруг костра. На лица их (на настоящие лица!) лег красный отблеск. А человек, запаливший костер, дождался, пока все рассядутся, и заговорил.

Он объяснил, что это мы сами погрузили город во тьму, хотя и не заметили этого, и что мы же можем его спасти и вернуть к жизни.

Но я больше слушал, чем смотрел: люди загадочно улыбались, смеялись и даже плакали, впечатленные яркими жестами говорившего, его глазами похожими на искры, что стреляли из дыма.

То ли я поздно вслушался, то ли это были действительно очень странные слова: про то, что всем надо “возвратиться”. Куда, в черные тупики?! “Тучи на небе – это наше собственное зло”... Он стал говорить быстрее, громче, что есть надежда, что тучи скоро уйдут, что рассвет близко, да что там близко – вот он!

При последних словах, удивляя людей со свечками, говоривший поднял руку и указал в небо, черное, как смерть. И там, куда он указал, возникла маленькая растущая белая точка, которая оказалась не лучом и не звездой...

По небу плыл белый корабль.

– Вот это... чудеса! – воскликнул я.

Огромный белый корабль пересекал безжизненное и беззвездное пространство. Он завис у меня над головой и на нем (или “на ней”, потому что, скорее всего, это все-таки была туча, принявшая форму корабля), обозначились шпили башен и зубцы стен, залитые морем солнца.

(иллюстрация)

Произошла последняя метаморфоза – корабль оказалась городом, на улицах которого был рассвет. Точно от моего взгляда, притянутый вниманием, город-корабль развернулся и поплыл вниз, потом наклонился бортом и стал спускать шлюпку, такую же белую, как сам.

Я забрался в нее, и через мгновение меня уже поднимали на корабль вместе со шлюпкой. А от светившейся в темноте белизны дерева отрывалась черная паутина переплетенных улиц...

* * *

Ступив на землю, я оказался в том же городе, на той улице, на которой уже был, только ярко освещенной.

– Ну и превращения!

От слепившего солнца, я на мгновенье потерял способность ориентироваться и снова пошел на ощупь.

Прозрев, я увидел, что стою рядом со скамейкой. Да нет, это была не скамья, а картонные коробки.

– Всего лишь! – я даже засмеялся от радости.

На них я и приземлился – тогда, в темноте. Только с моей нехрупкой конституцией можно было продавить все это нагромождение до земли. Тут была и настоящая скамейка, до которой я в прошлый раз не дошагал.

Здесь было настолько светло, что стены и дома показались мне белоснежными. Стекла в витринах сверкали, отражая деревья.

Девушка в длинном красном платье сидела возле столика и продавала цветы, одну розу держа в руке и предлагая ее мне. В этом платье она и сама была похожа на розу. Я протянул руку к цветку, укололся и... вспомнил!

– Столб-столб! Как можно было принять девушку с розой в руке за столб с колючками?! – я расхохотался. – Ощупывал ее и получил пощечину?..

Желая проверить догадку, опустив веки и создавая перед глазами подобие ночи, я потрогал девушку за плечо. Этого было довольно, чтоб ее рассердить. Боясь новой пощечины, я убрал любопытные руки.

Легко, быстро и без труда продвигаясь по доброжелательным улицам, я чувствовал себя ребенком, проснувшимся в детской, который, вспоминая ночные страхи, с облегчением обнаруживает, что вешалка в темном углу не привидение, стол – не горбун, а начищенная дверная ручка – не золотая коронка в пасти у дракона. Это был город-двойник черного города, наполненный людьми и событиями-двойниками уже виденными и пережитыми мной.

Черный призрак оказался обычным дубом.

– Всего-то!

На его ветках сидела безобразно мохнатая гусеница. Видимо, похожая ползала в темноте по моей спине.

В сквере с ровно подстриженными низкими кустами я разглядел знакомую мне компанию. Я опять выпил кружку горячего чая, что и при свете не помешает. Настроение стало солнечным. Лунные очарования, равно как и разочарования, больше меня не волновали.

И я улыбнулся: открыто, широко – просто так, без причины, на что один из компании улыбнулся мне в ответ. Я засмеялся, и он. Я протянул ему для пожатия руку, он протянул свою. Казалось, что мы играем в игру “зеркало”.

Войдя в азарт, я придал лицу нарочито-злое выражение, взял камень и замахнулся. В ту же секунду изображение в “зеркале” показало мне угрожающий замах. Вся компания стала повторять мои жесты. Потом мы хохотали от души.

Я подумал, что если действия окружающих по отношению ко мне настолько зависят от моих собственных действий, значит, и в прошлый раз нож в руках моего визави появился не случайно. Может, он принял блеск зеркальных очков за блеск ножа? Или, это я не разглядел, что у него в руке сверкало зеркало, а не нож?..

Опять меня обняли добрые руки, теперь я отчетливо мог видеть – чьи. Лицо их обладательницы под ярким солнцем оказалось мне не знакомым, но прекрасным. Может, в прошлый раз я принимал лунные тени на лице той, другой, женщины за выражение надменности?

Однако меня опять бросили, ничего не объясняя. При свете отыскать ушедшую женщину не составило труда. В самом конце парка стоял изящный фонтан-цветок. Она стояла возле него и, подставив ладони под струю, пила.

– Всего лишь! – желание попить было невинным, и совсем не обидным.

Я взял ее с собой и подумал: может, и та женщина не хотела меня оскорбить, а тоже отошла попить?

В музее мы спрятались за колонну, чтоб удобней было вглядываться в лица входивших людей. Эти были людьми, не призраками. Лица их заметно преображались от увиденного. Некоторые из посетителей смотрели подолгу на одно полотно, отчего глаза их становились осмысленными. Таких нюансов при лунном освещении заметить невозможно. Люди ведь не кричат публично о своих душевных потрясениях.

При ярком свете я мог вволю насладиться красотой полотен и изяществом скульптур и заметить, что экспонаты как будто движутся. Одна картина – то ли как-то особенно прикоснулся к ней луч, и задымилась рядом с ней пыль, то ли на самом деле – ожила. Деревья на ней начали клониться и шуметь. На полотне, изображавшем крещение в Иордане, потекла река, омывающая грешников, молитвенно возделись руки... Статуи на постаментах пустились в пляс, лики на иконах заулыбались. Даже герои абстрактные и кубические зашевелили своими неправдоподобными ногами, а по условному морю побежали волны...

Как же можно было такое уничтожать?! Нет, все это должно жить! “Жить”?.. Конечно, почему нет!.. Наверняка, самые гениальные, самые великие произведения искусства оживают! На этот раз я не стал ничего ломать.

Окна лаборатории были раскрыты, и она тонула в лучах солнца. А создатель шара был занят его разрушением, развинчивая стеклянный купол и разливая его содержимое в склянки. “Смертоносное оружие” состояло из нескольких, выглядевших вполне безобидно, жидкостей.

– Всего лишь!

Заметив нас, он начал виновато лепетать, что в темноте никогда не знаешь, какую жидкость возьмешь, и какая химическая реакция произойдет.

– Я не могу отвечать за свои поступки, совершенные наощупь, – продолжая оправдываться, он с досадой рвал на себя винт, соединявший два стеклянных полушария, который плохо откручивался, – никогда при полном свете не было бы этого обратного эффекта – трагического последствия любого открытия.

Мы взяли с собой незадачливого искателя источника искусственного света, и вместе с ним устремились к храму, вернее, к тому, что от него осталось.

Храм здесь был уже разрушен. Среди развала камней успело вырасти дерево: на вид обыкновенное, ветками оно напоминало молящихся, воздевших руки.

Ученого интересовала причина разрушения здания с научной точки зрения. Он побродил среди развалин и пришел к выводу, что дерево не при чем. Оно выросло после катастрофы. Особый, уникальный свет, освещавший храм изнутри, был выпит прихожанами. Образовался вакуум, и атмосферный столб раздавил каменное здание легче, чем я картонные коробки.

А я смотрел на дерево, почему-то уверенный в том, что оно выросло давно, что я его уже видел раньше и что именно оно – причина разрушения здания.

На площади солнце с беспощадной откровенностью показало нам лужи крови, в которых лежали части свергнутого с пьедестала исполина.

Уцелевшие люди с виноватым видом собирали осколки камней и сваливали их возле молившегося дерева. Дерево срубать не стали, решив вписать его в интерьер нового храма. А я подумал: “Вряд ли и срубили бы”.

Спутники мои подключились к восстановлению, и к костру я пришел один. Но, не нужный днем, он был потушен. На пустыре никого не было.

Тогда я вернулся к останкам храма и нашел там человека, разводившего костер. Только сейчас я разглядел на нем белое облачение священника и крест, блестевший на солнце.

Строя “всем миром” люди оттирали кровь с камней и пытались сложить из них стену. Но удавалось им выстроить только самый нижний уровень стены, к которой и были прислонены иконы. Камни падали и складываться в здание не желали.

Священник объяснил, что надо зажечь свечу и поставить ее на дерево. Что так надо сделать каждому в городе, и только тогда строительство пойдет на лад и будет завершено. Небо смотрело вниз на безмолвно молившееся дерево и хранило загадочное молчание.

...И вдруг на этом светлом, почти белоснежном небе взошла черная звезда. Я будто смотрел на негатив прошедших событий: корабль переплыл небо, остановился надо мной, на белом четко проявив зубцы городских башен, и стал валиться шпилями вниз.

Священник поднял руку и подхватил днище корабля. Я подумал, что он хватается, чтобы взобраться на борт, но вместо этого он взвалил весь этот черный город-корабль себе на спину.

– Вот это да! – пока я восхищался его необыкновенной силой, чьи-то ловкие руки, вынырнув из шлюпки, против моей воли затащили меня в нее. Через несколько секунд я уже перекидывал ногу через черный борт, ступая в “родными” потемки.

* * *

– Какой ужас! – почти взвыл я, когда белый корабль уплыл и превратился в звезду. А я опять оказался на черной улице. Мой надоедливый, приставучий спутник, мрак, снова оказался со мной.

Это было уже слишком! После зеленых деревьев под голубым небом снова очутиться среди черных косматых великанов, после красивых девушек с цветами – среди столбов с колючками!

Неужели плавание на белом корабле по черному небу мне примерещилось? А если наоборот, привидение и сон – черный город, в котором я снова оказался, а белый – подлинный мир. Я внутренне суетился и потому соображал с трудом:

“Разве можно назвать “возвращением в реальность”

то, что какие-то “звездные матросы” выбросили меня из шлюпки в мрачный каменный мешок? То, что я

теперь вижу, а вернее сказать, “не вижу” перед собой, всего на всего представление слепца о мире. Значит, логичнее предположить: то, что я видел наверху при ярком свете солнца, и было настоящей реальностью”.

Тени заплясали вокруг, точно потешаясь над моей “панической философией”.

И тут я вспомнил про свечу, нащупал ее в кармане. Свеча и спички окончательно разрешили сомнения: белый город был реальностью, а город, в котором я теперь находился – лишь тенью, отброшенной настоящим городом в космическое пространство.

– Я разоблачу вас, тени, я увижу вас такими, какими вы были в белом городе, – приговаривал я, судорожно зажигая фитиль.

Огонь задрожал, хотя ветра не было (я сильно нервничал, тряслись руки). И вдруг мир преобразился:

– Вот это да! Правду говорят, что свет у свечи мистический!

Где-то совсем рядом раздались жалобные всхлипывания, я поднял свечу повыше:

– Кто здесь?

Цветочница, сидевшая за столиком, повернула ко мне совершенно заплаканное лицо.

– Почему вы плачете?

– Кому нужны цветы в этом проклятье?! Они такие прекрасные, но кто это видит?!

– А вы что, пробовали их кому-нибудь показать?

– Сто раз пробовала… Но, все напрасно… Здесь ничего никому не нужно! Они же все слепые!

– А вы попробуйте еще… Вдруг кто-то и разглядит. Вы пробуйте!

Я достал темные очки и надел их. Это была шутка. Только так можно было воспринять мое действие в ночи. Цветочница оценила юмор, рассмеялась, а когда я приблизил свечу к ее лицу, достала пудреницу и стала поправлять прическу: при свете моей свечи она себе явно нравилась.

Я уже собрался идти дальше:

– Можно мне еще поглядеться? – догнал меня ее повеселевший голос. – А то я в темноте постоянно забываю, какая я...

…Хотя свеча плохо освещала пространство, ориентировался я прекрасно: три раза ходить по одному и тому же месту, выучишь его наизусть.

В парке меня ждали не люди, и не их подобия, и не призраки… А звери – лиса, волк, медведь и еще кто-то с длинной мордой. Со страху я влез на дерево, и сверху свеча показала, что шерсть с когтями были не настоящие, а шкуры – натянуты прямо поверх одежды. Медведь почесал за ухом когтистой лапой, оставив в ней мохнатый клок, и обнажив голый кусок щеки. А волк потрогал кончик своего длинного носа, отчего тот отвалился, обнаружив под собой другой, маленький и симпатичный. Зачем им понадобился этот маскарад?

Я спустился, намереваясь снова выпить чаю. Но на улыбку мне ответили злым рычанием, на протянутую руку неприятным волчьим воем. А пока я смеялся сам, пытаясь рассмешить их, кто-то погасил мою свечу.

“Зеркало” стало кривым: чем добрее, чем человечнее я в него смотрел, тем с большей звериной злобой смотрело оно в ответ. Дрожащими от страха пальцами я снова поджег фитиль. И при колеблющемся свете десятки раз повторив один и тот же дружеский жест, все-таки увидел в “зеркале” жест, подобный своему, после чего добился и ответной улыбки. И тут я с тоской подумал, что меня давно никто не обнимал, и поспешил к парку с фонтаном.

Воды в фонтане не было, я обошел его и вдруг... нога наткнулась на что-то мягкое и инстинктивно отдернулась. На асфальте неподвижно, лицом вниз, с руками, выпростанными вперед, лежала женщина.

Я сказал себе: “Этого не может быть. Этого нет, потому что такого никогда не могло бы случиться в белом городе!” Я не видел там ни одного трупа – ни то, что человека, а дворовой собаки или бездомной кошки.

Закрыв глаза, я вспомнил еще недавно двигавшееся красивое лицо... Неужели, это женщина из белого города?!

Я встал на цыпочки и поднял свечу как можно выше, чтобы она хоть немного стала похожа на солнце – и озарила пространство сверху.

“Зачем бы женщина могла разлечься на мостовой?.. В грязи?.. В темноте нельзя доверять глазам, поэтому, скорее всего, это трава, а не грязь. “На самом деле” она загорала под невидимым солнцем!” – как только мне пришло в голову это предположение, женщина зашевелилась и повернулась на бок. Конечно, ей жарко, ей просто спину напекло!

Но женщина совсем не загорела, напротив, была бледна, и когда я помог ей подняться, начала двигаться как-то замедленно. Я посадил ее на скамейку.

А сам поспешил к музею, где с удивлением увидел, как расстроенный ученый вынес на улицу колбы, разбив их о каменную мостовую. Раскидав по стеклышку всю лабораторию, он запер дверь и повесил на нее увесистый замок:

– Картины, открытия... Все это бесполезно в темноте. Хватит, закрываемся!..

– Зачем вы это делаете? Вы же изобретатель! Попробуйте еще...

– Хватит, напробовался.

– А вы пробуйте еще раз, потом еще... Вы пробуйте!

Проходя мимо храма, я обнаружил, что он так и остался недостроенным, люди уходили толпами:

– Невозможно строить в темноте. Не видно же куда класть камни.

– Собирайте побольше свечей и стройте. Вы стройте, вы пробуйте!

Наконец я оказался у подножия постамента, к которому спешил. У меня родилась идея: чтобы увидеть действительность такой, каковой она была на самом деле, нужно было подняться как можно выше.

На вершину постамента, на котором раньше стоял каменный великан, вели вытесанные из камней ступени, которые, к счастью, уцелели.

Я встал на одну, обернулся и ничего хорошего не увидел: только морды зверей, труп женщины, цветочницу, закрывшую голову руками и перекосившуюся крышу музея с окнами, заклеенными крест-накрест бумагой.

Тогда я преодолел еще несколько ступеней и снова обернулся – отсюда показалось, что в окнах музея, который с высоты показался средневековым замком, загорелся свет. Больная женщина поднялась со скамьи, цветочница помахала мне букетом роз.

– Вот это да! Какие-то они у нее вечно неувядающие! – подумал я, восхищаясь тем, как преобразил действительность мой “мистический свет”.

Оказавшись на верху постамента, я в последний раз обернулся и, наконец, ясно увидел, как побелели крыши домов, приняв форму дворцовых зубцов, а в небе блеснул купол недостроенного храма, что висел прямо в воздухе. Но, несмотря на все эти превращения от мерцающего света, тучи из города не уходили.

И это значило, что уходить надо было мне, а сделать это было не просто: чтоб попасть в белый город, надо было прежде всего разгадать, какая из звезд – светящийся корабль. А луна, как царица, ушедшая в свои покои, вместо себя оставила свою свиту: мириады маленьких мерцающих небесных тел.

И тут одна из звезд послала мне луч, который был настолько ярок, что осветил всю улицу. Я только хотел выразить лучу свою благодарность за своевременную подсказку, как небо прорезали еще лучи. Все звезды как будто протягивали мне руки. Указанными оказались все пути, как будто лучи загадывали шараду. Я снова засуетился, желая броситься во все стороны сразу.

По земле, освещенной одним из лучей, прошагал священник в белом, спокойно шагая наверх, прямо по лучу.

И я последовал за ним, не очень задумываясь в тот момент над тем, как может человек ступать по нетвердым световым волнам, и может ли вообще. Другой человек, более благоразумный, на моем месте подумал бы именно об этом, но мне было не до того.

Я снова оказался перед выбором: за лучом, на краешек которого я забрался, зияла пропасть. А назад, по освещенной прожектором улице, еще можно было вернуться... Я подошел к самому краю луча, осмелился наклониться вниз и увидел там своих знакомых из парка, строителей храма, женщину с цветами и невеселую свою спутницу.

Они сверху казались крохотными. Мы находились на таком расстоянии друг от друга, что могли переговариваться только жестами. Мой жест означал: “Сюда! Здесь белый город – корабль, на котором можно уплыть”, – я стал указывать нужное направление, тыча пальцем в крохотную светлую точку. Но они все вместе отрицательно закачали головами.

Тогда я стал жестикулировать активнее. Будучи всего на один шаг ближе к небу, я рассмотрел то, что не было видно с земли: чуть заметные, далекие белые шпили на огненном теле выбранной мной звезды.

Но наш беззвучный спор невольно оборвался – со звезды потек широкий водопад, исчезла твердая поверхность луча, которая меня держала. Только теперь я почувствовал, что действительно стою на “волнах” и бултыхнулся в реку, по которой плыла, увлекаемая вниз течением, знакомая мне белая шлюпка.

Движение этой “космической воды” было встречным и достаточным по силе, чтобы снова приземлить меня на призрачные и опостылевшие мне улицы. Это никак не входило в мои планы, поэтому я забрался в шлюпку, взялся за весла и изо всех сил стал грести, почти безуспешно пытаясь направить свое небольшое суденышко наверх.

Сидя в лодке спиной к звезде и лицом к черному городу, я видел, как его затапливало. Голубая река окутывала круговую городскую стену и стучала в нее водой.

Одна большая волна перехлестнула через ограду распластавшегося внизу города, разбавив густоту его сумерек. Волна забурлила, создала водоворот, город закрутился в воронке, и самые высокие шпили начали превращаться в трубы, а черный флаг на центральной башне – в развивающийся парус.

Темное тело корабля медленно, будто нехотя, развернулось, гонимое волной, пытавшейся направить его наверх...

– Вот это да!.. – в следующий миг я увидел то, что меня поразило так, как ничто до этого не поражало:

Звезды на небе больше не было, с ночных облаков спускался белый парус, окруженный россыпью звезд... И черный город, грузный и неповоротливый, мрачный, как пиратский корсар, всей своею тяжестью преодолевая встречное течение, плыл снизу навстречу другому городу и кораблю – стремительному, легкому, сверкающему.

А я?.. Я со своим утлым суденышком бороздил космическую реку, штурмовал звезды и очаровывался прекрасным где-то посередине...

НРАВСТВЕННОСТЬ

Давно в музей отправлен трон,

Не стало короля,

Но существует тот закон,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля!

И кто с законом не знаком,

Пусть учит срочно тот закон,

Он очень важен, тот закон,

Тра-ля-ля-ля!

А.Галич

Предо мной предстанет, мне неведом,

Путник, скрыв Лицо; но все пойму,

Видя льва, стремящегося следом,

И орла, летящего к Нему.

Крикну я... но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Н.Гумилев

считаю, что “нравственность” – это...

– Да бросьте! Вы же прекрасно понимаете, что это слово выдумали философы для того, чтобы им было что есть, а нам с вами от чего терять аппетит. Сама же жизнь ненравственна. Это очевидно.

– Да нет, я вам говорю…

– Не спорьте. Современная жизнь вам докажет лучше меня: удобно, выгодно, неудобно, невыгодно... Вот что важно, все остальное – чепуха.

– Вы говорите так потому, что даже самое примитивное понятие о морали, как о Законе, вам не знакомо.

– Постойте... знакомо. Какие-то подобные сказки я в детстве слыхал. Вы правы, чтоб достичь положения в обществе, иногда полезно притвориться святошей.

– Что вы говорите?! Как это ужасно! Да я же своими глазами... Я только что посетил три царства Нравственности. Если хотите, сходите посмотрите. Что я вам буду на пальцах объяснять!..

* * *

Тьфу!.. Ну, чудак!.. Если в кого попал, пардон.

Я часто сплевываю так: коротко, смачно, сквозь зубы.

У меня такая манера с самого детства, можно сказать, с пеленок, короче, с того времени, когда окружающие начали (уже потом не останавливаясь никогда) впихивать мне в рот пресную корку какой-нибудь идеологии. Идеологий много, а вкус у них один – тьфу, гадость!..

Я отправился в указанную чудаком сторону, и скоро увидел ржавый железный забор, стоявший прямо в степи. Ворота его, такие же ржавые, как он сам, были не заперты. Мне хотелось заглянуть за забор, не больше, но правая рука, которая придерживала дверь, соскользнула. Дверь с грохотом захлопнулась за мной, и, судя по короткому щелчку, закрылся и замок.

И стало неприветливо тихо. Выйти обратно я не мог: дверь была без ручки.

“Тьфу ты...” – хотел я сплюнуть от расстройства, но в данном случае я угодил в передрягу по собственной глупости, и чтобы не плевать на самого себя, увлек свое внимание рассматриванием ворот.

Когда-то, должно быть, они были парадными. Кое-где сохранились остатки краски, позолота и рельефные изображения: короны, знамена и трубящие всадники...

Я оказался один на абсолютно безмолвной улице. Путь назад был отрезан. Оставалось только двигаться вперед, в надежде отыскать другие ворота, чтоб выбраться из своего нежданного заточения. Двери домов были открыты, а вещи брошены в беспорядке. Здесь когда-то жили богатые люди, вряд ли неурожай и голод заставили бежать испуганных жителей. То, что превратилось в тряпки, осколки и мусор, было когда-то прекрасной одеждой, дорогими изделиями из стекла и дерева...

Но почему им тут не жилось? Впрочем, эти люди были не хуже динозавров и имели право на свою тайну, которую, если честно, мне не очень-то хотелось разгадывать. А так как улицы оказались бесконечно длинными, я с гораздо большим удовольствием предпочел бы отдохнуть на одном из их роскошных диванов, если б не считалось по надуманным и лицемерным правилам, что заходить без спросу в чужие квартиры запрещено.

“Да ну их, правила эти”, – вдруг решил я. Ведь мной ничто никогда не руководило, кроме собственных желаний. Захотелось зайти, я и зашел. Потом еще захотелось что-нибудь стянуть. И я стянул. Золотые часы на цепочке, с открывающейся и щелкающей крышечкой, всегда были моей мечтой.

От какого-то странного стука я спрятался под стол. Однако никто не вошел – просто ветер шибанул об стену ставню. От этого унылого звука мне стало не по себе, и я поторопился выйти на воздух.

Всегда мне казалось, что нет ничего неприветливей заброшенного дома или деревни. А передо мной раскинулся большой заброшенный город, в котором ровный строй кварталов походил на склад черепов вымерших животных. Беззубые челюсти дверей, черные глазницы окон...

Царство оказалось малосимпатичным... Я уже было решил, что это гигантское кладбище домов – все его содержимое, когда, наконец, почувствовал запах пекущегося хлеба.

Это не было галлюцинацией голодного воображения. Запах оказался реальным, так же, как и дым из труб, бесконечный ряд крыш и приветливый свет окон.

Одна птичка поразила мое воображение: села на мусорное ведро и нагадила прямо в круглое отверстие. “Какие же чистоплотные люди должны быть в стране, где такие дисциплинированные птицы!” – подумал я и закричал:

– Эй, чистоплотные, встречайте меня, я есть хочу!

На этот голодный крик из подворотни вышло нечто непонятное с лицом абсолютно зеленым (я не вру, это вообще не в моих правилах), с зеленым не “образно говоря”, а на самом деле, как у позднего огурца. Человек кусал свои страшные губы и смотрел на меня отнюдь не приветливо.

Кончился его молчаливый гипноз неожиданно: в миллиметре от моей ноги, по счастливой случайности миновав ее саму, в землю воткнулся нож.

– Ты что, идиот?!

Будучи вне себя от обиды, я, по своему обыкновению, выражал ее громко и нелюбезно. Но зеленый гражданин буркнул что-то себе под нос, указал в сторону, после чего развернулся и стал уходить широкими, резкими шагами.

Я повернулся туда, куда он указывал и нашел табличку, что-то типа дорожного знака или объяснения как пройти на следующую улицу. Надпись на указателе была старинной, витиеватые рукописные буквы по сохранности напоминали узоры на железном заборе. “Не уби...”, – только и удалось прочесть.

Этого оказалось довольно для моего хотя и однобоко, но развитого сознания, в котором тотчас все прокрутилось – нож, нервные покусанные губы, неприятный взгляд... “Убить он меня хотел”, – догадался я. – Спасибо! Нет, не этому психу, спасибо надписи, что предупредила”.

“Надо бежать, – решил было я, но тут же устыдился своей трусости, – ерунда. В какой стране ни бывает сумасшедших? Сейчас выйдут нормальные, каравай вынесут, чай, пригласят закусить “чем Бог послал”.

Так и произошло. Чай у них оказался вкусным, а житель первого же дома – разговорчивым. Он так заболтал меня, что я начал поглядывать на часы – не

засиделся ли. (А часы – те самые, недавно сворованные...)

И вдруг мой новый хлебосольный друг чуть не оставил меня заикой: испустил дикий вопль и бросился как зверь на мою руку с часами. Я зажал их в кулаке очень крепко – уж если что-то стало моим, я этого не отдам. Пыхтя и жутко напрягаясь, он побагровел.

У этого жадины часов было множество – и золотые, и деревянные, и мраморные… и над камином, и на стене, и на запястье...

– Не слишком ли много тиканья для одной пары ваших багровых ушей? – участливо поинтересовался я.

И вдруг из красного он превратился... Тот самый оттенок, буро-зеленый…

Отобрав часы, зеленый гражданин понесся на улицу. Продолжая пребывать в состоянии полного недоумения, из которого еще ни разу не выходил с тех пор, как за мной захлопнулись железные ворота, я последовал за ним. И с нарастающим удивлением смотрел на то, как мой хозяин, ставший цвета недозревшего помидора, с воем стал метаться меж многочисленных указателей, а найдя то, что ему нужно, биться головой о молчаливую доску одной вывески, которая реагировала на это буйство покорными трещинами на поверхности. Когда “ходячий помидор” умчался в неизвестном направлении, я смог разобрать: “Не пожелай... ни поля его... ни вола его”.

Я вобрал в себя побольше воздуха и прокричал: “Не учите меня жи-и-ть!” Но никто не ответил – улица была пуста, а частокол из надписей остался невозмутим и безгласен.

Будто мне назло вывески беспрестанно повторяли друг друга, точно вдалбливая в память то, что никогда не стоит забывать. Я даже начал проникаться состраданием к местным жителям: от этой занудности не трудно было позеленеть.

Но и для радости повод был: все-таки все эти “наказы” меня лично не касались. Я понял, что это – записанный свод этических норм, то есть, заповеди. Их, как мне помнилось по детским “сказкам”, было десять.

А здесь... здесь десять было персонально на каждого, как в школе учебников. Однако учебники можно прочесть, а можно и выбросить (помню, именно так я поступал в начале каждого учебного года).

– Птички у них приучены к урнам, скажите пожалуйста!.. А я вот возьму и плюну прямо на ваш протертый тряпочкой асфальт: тьфу!..

Вот так, ничего не боясь, и периодически поплевывая, незаметно для себя я прошел несколько безупречных по линейной стройности кварталов. И дома расступились. После безукоризненности предыдущих улиц, обратила на себя внимание нестройность новых. Словно выщерблены в зубах, в стройных рядах домов зияли дыры.

И тут произошло нечто: дом с горящими окошками, дымом над трубой и всем своим внутренним уютным устройством уполз в почву. Глаза протирать или щипать себя для проверки, не сплю ли, не понадобилось. В разных концах той же улицы невероятное происшествие повторилось: другие дома ушли под землю.

Потом провалилось несколько прохожих. Я спросил у одного из них, как найти выход из “гостеприимной” страны, и он повернулся показывать, и уже в следующее мгновение зеленые взлохмаченные волосы стали исчезать в маскировавшей их траве.

“Интересно, – думал я, – где сейчас тот, кто насоветовал мне тут погостить?!.. Наверное, далеко. Так далеко, что не доплюнешь...”

И тут я отчетливо представил себе, как зеленые люди под землей умирают от ужаса и удушья. Пришлось, преодолев отвращение, отловить одного зеленого человечка. Однако, вместо ответа на предложение помощи он разозлился, просто вскипел от ярости и, еще сильнее побурев, выхватил у меня из кармана кошелек и бросился наутек, размахивая им и почему-то хохоча. Ну и манеры!..

Все больше мрачнея и боясь позеленеть, я смотрел вокруг, видя только одно. Везде – куда ни плюнь: среди полевых цветов и садовых деревьев, на площадях и перекрестках, на стенах домов и даже на летающих шарах – всюду маячали эти злосчастные транспаранты! Нет-нет, да и случалось прочесть против воли что-нибудь “этакое”. Например, следующее – не заметить не мог, потому как чуть лбом в указатель не врезался – “возлюби Господа Бога твоего... и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею... возлюби ближнего твоего как самого себя”.

– Счас!.. Попробуй возлюби этих зеленых. А в сказки про Бога я не верил с колыбели. “Разумение”? Этого у меня вообще никогда не было, – я посылал эти слова без определенного адреса, – значит, все писанное, дорогие зеленые граждане, относится к вам, не ко мне.

Один прохожий решил почему-то начать проваливаться прямо рядом со мной. Схватил мою ногу... Я его отпихнул: “Ступай прочь”, решив на этот раз, что чем быстрее он отчалит, тем меньше будет мучиться.

Местные нравы возмущали меня все больше – перед тем, как отправиться под землю, зеленый перепачкал меня землей.

И вдруг снизу потянуло холодом, стало зябко. Я поглядел туда, откуда подул ветер, и обнаружил под собой что-то вроде ваты, в которую правая нога ушла по самое колено...

Испугавшись, что меня тоже отправят под землю, я схватился за первую попавшуюся зеленую ногу, но она вырвалась.

– Эй, приятель, протяни ручку зеленую, – обратился я с вполне естественным призывом о помощи к одному из местных жителей. – Ну что тебе стоит, мне ведь всего чуть-чуть надо подсобить!

А он даже не оглянулся. Хам. Жаба зеленая!

– Я-то с какой стати должен под землю отправляться?! Мне на ваши правила плева...

Но плюнуть я не успел... “вата”, мной продавленная, полетела вниз, увлекая за собой.

* * *

В следующую минуту я оказался в подземном царстве, где все пропавшие домики были целыми, а

люди в них невредимыми. Я решил, что в этих “царствах нравственности” так решают проблему перенаселенности.

И тут стояли шесты с табличками, на которых строгость повелительного наклонения сменилась светлой печалью наклонения условного. На одной из них я прочитал: “Говорили тебе, не воруй... вот если бы не воровал...”.

Столбы с подобными нравоучениями группировались здесь вокруг каждого дома, окружая его забором.

А главные надписи красовались на большом транспаранте перед центральным входом.

Около одного дома я прочел: “Распространитель ложных слухов, податель доносов. Приговорен к потере доброго имени и положения в обществе через клевету и доносы соседей”.

У другого дома было написано: “Убийца. Расстреливал лично и отдавал приказы. Приговорен к потере имущества, болезни и расстрелу”.

Надпись возле следующей парадной двери гласила: “Предатель. Приговорен к предательству со стороны любимого человека”.

Вот тебе и “проблема перенаселенности”!

Мне попадались сперва однотипные приговоры, формально повторявшие содеянное преступление, но потом пошли такие, что подтвердили мою догадку: в этой части страны подход к жителям был не массовый, а строго индивидуальный.

“Завистник. Приговорен к чахотке”.

“Грабитель. Приговорен к пожару с конфискацией им всего имущества”.

“Убийца. Приговорен к потере близкого друга в результате зверского насилия”.

Внизу каждой таблички мелко, но разборчиво, было выведено:

“Приговор обжалованию не подлежит”.

А подписи не было... Потому оставалось загадкой, кто сумел изготовить и прикрепить такое количество указателей, и кто ведет столь доскональный счет проступков?.. Заинтригованный, я поспешил в глубь города. Уж очень мне захотелось познакомиться лично с этим занудой.

И когда в конце одной из пустых улиц возникла одинокая фигура, я решил, что какой бы он там ни был: зеленый, фиолетовый или рыжий, я получу от него нужную информацию.

Прохожий оказался не фиолетовым и не зеленым, а черным как головешка! А глаза у него были красные, потому как черный прохожий рыдал. Он и сам не собирался меня пропускать, готовый наброситься на первого встречного со словами:

– За что?!.. За что, я спрашиваю? Ну, убил я его! Так ведь это было двадцать лет назад, слышите, двадцать! Да и то случайно, в пьяной драке. И ведь этот паршивец никогда человеком не был! Свидетелей – ни одного. Меня и к суду не привлекли, не заподозрили даже. Так откуда же ОН знает? А у меня... у меня! Убили, самого любимого человека, единственного!.. Какая чудовищная жестокость!

Мне стало его так жалко, что, будь моя власть, я сразу отменил бы приговор. Но, не обладая властью в этом государстве, я мог только посочувствовать. А “рыдающая головешка” вперилась в меня красными глазами, будто никогда в жизни не встречала сострадания. Но хоть я растрогался, что случается со мной не часто, однако, логика речи черного гражданина не выдерживала критики. Ведь тот самый “паршивец” для кого-то, возможно, тоже был “единственным и ненаглядным”. Кто-то тоже плакал о “самом любимом”, чернея от горя...

Но больше всего меня сейчас волновало то, что могло иметь ко мне самое непосредственное отношение:

– А нельзя ли как-нибудь скрыться от наказания?

– Пробовали: убегали, перекрашивали волосы, полностью меняли внешность – напрасно.

– Вы, – пытался я прояснить для себя картину, – несколько раз повторили слово “он”... Кто – король, правитель?

Черный бедняга горько ухмыльнулся:

– Правитель... Он – правитель. Он – король! Да вы с другой, планеты, что ли?! Таких простых вещей не знаете. Кто, кто... Закон!

– Кто такой?! Его кто-нибудь когда-нибудь видел?

– Да что вы, как его увидишь... – начал нервничать черный, – вы физику в школе изучали? Вот, смотрите, – он поднял и бросил камень.

– На что смотреть? Подождите, закон... природный, что ли?

– Ну, вроде того... Закон, по которому каждый совершивший аморальный, осуждаемый ими, – он ткнул в сторону надписей, – поступок, получает по шее.

С этими словами мой собеседник демонстративно ударил черную свою шею ребром ладони и продолжал:

– ...И совсем не обязательно сразу. Даже не обязательно от того, кому сам по шее врезал. Он, как бы это точнее сказать... выжидает, прицеливается, чтобы потом разить сразу и наповал: рвать в клочья и есть живьем.

О сроке исполнения приговора только он ведает, один лучше всех знает, когда и как больнее жалить, как закон тяготения “знает” массу любого тела.

В бытность мою наверху, находились такие, что пытались обидчикам мстить самовольно. Ударившего, к примеру, побить; предавшего предать; обманувшего обмануть. А те им только смеялись в лицо. Мстители нужного эффекта никогда не достигали. Куда их жалким попыткам до его методов!

Эти глупые верхние жители хотят забыть свои преступления и жить спокойненько, до сих пор еще надеясь нашей участи избежать... Ничего, придет срок, и провалятся, как миленькие...

“Ну, это уже злорадство. Зачем же так?” – подумал я.

– Вы ведь тоже здесь неспроста?..

Он не ожидал этих слов и вперился в меня своими красными недовольными глазами, так что я поспешил задать другой вопрос:

– А как насчет ошибки? Ведь некоторым здесь достается совершенно неожиданное наказание.

– ...Подобное, всегда подобное. Это цель его: в результате должно получиться равноценное количество боли. Что другой от тебя вытерпел, то и ты обязан испытать. Ни один прокурор так не засудит, ни один следователь так не докажет тебе самому, что ты виноват. Правосудие снаружи жалит, а он...

(иллюстрация)

– Кошмар. Кошмар, кошмар! – с этими словами я сочувственно кивал головой, – чего он добивается-то? Пробуждения совести, что ли?

– Да плевать ему. Кто раскаивается, коленки протирает, в пыли ползает, а кто только больше злится и черствеет – ему-то что! Он свою линию гнет. И никого не милует. Не таков!

– Хорошенькое дело!..

Пока мы так судачили, мимо прошел человек, в

котором я мгновенно узнал обокравшего меня давеча подлеца. Лицо у него было не только черным, но трагически мрачным. Значит, и он не избежал наказания!

И денег было немного в кошельке, и сам кошелек старый, однако...

– Однако как здесь у вас все справедливо устроено!

Мой черный собеседник не ответил, а стал смотреть куда-то в сторону, вздыхая и горестно качая головой. Потом побрел прочь. А я остался стоять, чувствуя всем телом, как, вопреки своему бесстрашию, начинаю цепенеть. Хотя, конечно, как это обычно бывает, я надеялся, что именно меня все это должно миновать. Я даже вступил с собой в такой диалог:

– Пусть все происходящее реальнее, чем я сам, стоящий и цепенеющий... Ерунда!

– А не страшно тебе? Не боишься карающего меча морали?

– Мораль?.. Какая еще мораль?! Я не знаю, что это такое. А значит, и нет ее морали. Вон трава есть, земля, на которую я по-прежнему плюю... А ее нет.

Ведя этот занимательный диалог с собственной трусостью, я присел на стриженую травку клумбы.

– А таблички?

– Ну что таблички, закрыл глаза, и нету их.

Глаза я действительно закрыл, это ведь несложно... Но тут же от усталости задремал и увидел какой-то идиотский сон: будто я прихожу к врачу, а он мне и говорит:

– Покажите язык.

Я высовываю свой непомерно длинный язык с противным звуком: “А-а-а” и, возвратив его на место, спрашиваю:

– Доктор, скажите, это пройдет?

Врач оттягивает мне кожу под глазами, смотрит на глазные яблоки. Садится к столу, что-то пишет, короче, выдерживает паузу. А потом спокойно так отвечает:

– Конечно, не пройдет. Вы же негр. Вам и положено быть черным. Вы и всегда таким были.

Тут я в ужасе начинаю тереть кулаками свои черные щеки и от этого просыпаюсь...

Возвратившись в реальность, я не успел проверить, не почернел ли, потому как был поражен новым происшествием. Обнаружил, что сижу на клумбе, а надо мной, как над редким цветком в оранжерее, возвышается столб с надписью: “Толкал ближних ногами, втаптывал их в грязь. Не верил в существование и непреложность нравственных ценностей. Заплевал все указатели. За это приговорен остаться без помощи при ее необходимости, а также воочию убедиться в существовании оных ценностей и ознакомлению с нижним отделением царства нравственности”.

– О! Все видели, какой у меня сложный приговор?!

Длина приговора даже заставила меня испытать по отношению к самому себе что-то наподобие восхищенного уважения.

Но никто не успел прочесть эту красивую надпись, потому что я, видимо, уже “ознакомился” с “нижним отделением”, потому что был возвращен в ту самую точку верхнего царства, откуда провалился.

* * *

С наслаждением вдохнув чистый воздух, по которому успел изрядно соскучиться в подземелье, я пробежал сразу несколько кварталов, проклиная свое чрезмерное любопытство и мальчишеское стремление бороться с заборами.

Увидев наконец железные ворота вдали, я устремился к ним, чтобы покинуть поскорей эти злополучные земли. Издалека я разглядел толпу зеленых жителей, которые, видимо, тоже хотели сбежать и выстроились для этого в очередь.

Однако, подойдя ближе, я с сожалением обнаружил, что и эти ворота наглухо заперты, а стража возле них исправно выполняет свой долг. Жители же борются за место около дырок, которые, видимо, предусмотрены в любом заборе, даже в таком непроницаемом как этот. Это показалось мне гуманным, поскольку дыры в заборе не дают умереть последней надежде, что прячется в любом человеческом сердце, даже самом что ни на есть зеленом.

Но мне, как это случалось всегда, когда я вставал за чем-нибудь в очередь, ни надежды, ни этих отверстий в железе не хватило. Раздосадованный, я толкнул одного зеленого в бок и потребовал у него если не подвинуться, то хотя бы рассказать – что за забором.

И он рассказал вполне связно, несмотря на то, что я нарушал эту связность нетерпеливыми расспросами:

– Ну что?.. Что там?!

– Бунтари.

– Кто?

– Хозяева заброшенной части города.

– Чего им дома-то не хватало? – я не без сожаления вспомнил ничейные богатства и золотые часы, навсегда исчезнувшие в зеленом кулаке вора.

– Они бежали не от недостатка, впрочем, как и не от избытка благ, а от Закона.

– Да ну?.. Ну и?.. Сбежали?

– Из города – да, от Закона – нет.

– Почему?

– А он ведь всюду царствует, забор – сооружение условное.

– Зачем тогда старались? Зачем продолжают там сидеть?

– А они делают что хотят. Захватили с собой побольше табличек и отводят душу – топчут их, ломают, жгут. Тут и польза: холодно же в степи.

– И что?

– А вот что: эти чудаки объявили себя нравственному Закону неподотчетными.

– Смельчаки!..

– Правда, закон на них действовать от этого не перестал...

– Но, может, от этого легче...

Все услышанное вызывало у меня симпатию к хозяевам заброшенных домов:

– Молодцы, уважаю. Кому плохо оттого, что ты вместо того, чтобы насиловать себя, наслаждаешься жизнью!

– Поначалу все и выглядело безобидно. Они просто старались испытать все виды животных наслаждений и потакали прихотям тела. Но постепенно, опростившись, так вжились в образ детей природы – зверей, что перешли на изощренную мерзость. Ведь удовольствию, “приятному воздействию внешнего мира, улавливаемому нервными окончаниями”, не важно что добро, а что зло. Животному все равно, что на солнышке греться, а что вонзать зубы в жертву и хрустеть костями.

– Но они же не животные.

– Вот именно. И хотя для выражения удовольствия много ума не требуется, а достаточно одних стонов и визга, они нашли применение человеческому разуму.

И завели у себя не виданное у зверей сживание со свету себе подобных при помощи слов. Потом стали получать удовольствие от истребления друг друга на расстоянии, так сказать, заочно.

– Это еще что такое?

– А это значит, одни едят и наслаждаются, а другие только руководят процессом съедения. И именно последние получают самое могучее удовлетворение.

Слушая этот рассказ, я ужасно захотел присоединиться к моим “братьям по крови”... И прервал нашу импровизированную “экскурсию” по бунтарской вотчине, увидев, как какой-то смельчак, не обращая внимания на перегородившие ему путь скрещенные пики и явно не собираясь перед ними останавливаться, направился к воротам.

Когда он обернулся, оказалось что этот путешественник не зеленый и не черный (я в первый раз нашел здесь нормальный цвет кожи, от которого успел отвыкнуть). Он ничего не боялся.

“И правильно, чего там... Мы – путешественники, самостоятельные граждане другого государства. Что нам их порядки? Я сам виноват, кто просил толкать в землю чужих зеленых подданных? Что за нетерпимость к другому цвету кожи!” – подбадривая себя этой произнесенной про себя речью, я прошел мимо охраны за широкой спиной смелого путешественника, приняв такой невозмутимый вид, что даже самый бдительный не смог бы усомниться в том, что я имел на то полное право.

Мой избавитель, поправляя лямку небольшого рюкзачка, перекинутого через плечо, еще раз обернулся и сообщил мне, что ему надо зайти к бунтарям. А там у них и неуютно, и дороги хорошей нету...

Эта новость решимости идти за ним поубавила. Симпатизировать на расстоянии и отправляться в самое бунтарское логово – вещи разные. Тем более, что мне очень хотелось домой и никуда больше. Но, увидав за своим плечом копье стражника, перехватившего мой сомневающийся взгляд, я решил, что отступать не стоит.

От всего случившегося во рту у меня остался горький привкус. Поэтому, отойдя на безопасное расстояние от ворот, я с удовольствием плюнул в сторону зеленого города.

– Пока!

* * *

Но не успел я порадоваться тому, что жив, как лес неподалеку сотрясся от рева. Раздались крики, хохот, бой барабанов и каких-то других гремящих инструментов. И то ли мне показалось, то ли действительно в темноте загорелись и уставились на нас чьи-то зеленые глаза.

Когда я увидел этих полудиких бунтарей... Даже выразить не могу, что почувствовал. Наверное, выражение “сердце сжалось” подойдет. Рассмотрел я их становье... Какие-то худые, насквозь промокшие палатки. Холодно. Света нет, воды мало. Хотя каждый бунтовщик и тащит с собой из-за городской стены все, что может унести: подушку, тарелку, ложку. Ложка за ложкой, создали они в степи самостоятельную наворованную цивилизацию. Но едят ведь что придется... Живут без ласки и сострадания. Ведут почти животный образ жизни.

А встать на четвереньки и последовательно обрасти шерстью им не удается. И, подчеркивая преимущество своего поведения по отношению к неестественности “пыжащегося города зеленых”, они не могут, как четвероногие наши друзья, почувствовать себя до конца и по-звериному безмятежно. В нору лезть холодно. Какая-то двойственность положения. Не кентавром же становиться!

И хоть они плевали чаще и, я бы даже сказал, эффектнее, чем я, мне расхотелось подражать им и присоединяться к этому своеобразному братству. В пьяных глазах было больше неприкаянности и осиротелости, чем бунтарства… После очередного дикого вопля у меня пропало всякое желание изучать обычаи их нелегального государства.

А человек с рюкзаком спокойно сел у костра, посмеялся вместе с ними – мне показалось, что со многими из них он на дружеской ноге. Я все это перетерпел, переждал… Потом стемнело, мы ушли. Не в степи же ночевать...

* * *

Еще один забор, преградивший нам путь, оказался узорным, и раза в два ниже, чем прежний. Когда мы постучали, на стук отозвался один из жителей. Открыв ворота, он так обрадовался, словно знал нас сто лет и все эти сто лет только и делал, что готовился встретить гостей.

На ночлег проситься не понадобилось. Опережая просьбу, он заверил нас, что “будет счастлив, если мы окажем ему честь”... Пока я раздумывал над тем, какая может быть честь в том, чтобы принять двух незнакомых и измазанных грязью людей, не заметил, как оказался в квартире многоэтажного небоскреба, и был рад увидеть предназначенную для меня кровать больше, чем все царства вселенной.

Утром первое, что я услышал, был хохот. Смеялись соседи снизу и сверху, и те, что находились за стенами. Было такое впечатление, что им всем разом рассказали один и тот же анекдот. Хохот сработал как будильник. Я подскочил как ошпаренный, по привычке одевшись мгновенно, и выскочил на улицу.

Там, перед подъездом, был накрыт длиннющий стол. Я заметил, что по всей улице вдоль домов, таких столов было множество.

Все жители нашего небоскреба высыпали к нам и пригласили с ними позавтракать. Неведомый мне анекдот продолжал оказывать свое необычно долгое воздействие во все время торжественного приема в нашу честь. Я приятно подивился необычному сочетанию: деревенское радушие в соседстве с городской благоустроенностью. Еще более приятно было заметить, что в глазах не рябит от табличек и не сверлит затылок дуло очередного запрета и указания.

Наконец, я понял, что смешили пирующих зеленые фигуры соседнего города. Отсюда действительно казались анекдотичными и их чрезмерная боязнь нагрешить, и дурацкое ожидание преступления от себя и соседа.

Мне стало хорошо. Рот был набит пирогами, так что не было возможности ни в кого плюнуть. (Впрочем, и не хотелось.)

После обеда, в который плавно перешел наш завтрак, я отправился к центру города. И там не было ни одного квартала, где бы меня ни остановили чрезмерно добрые жители. Один из них отдал мне собственную одежду, объяснив, что путешествующему это крайне необходимо. Другой притащил полный рюкзак еды. Третий предложил помочь деньгами, а четвертый – поселиться у него навечно. Еще один встретившийся прочел мне проникновенную проповедь о силе добра. Впрочем, силу эту я и без того имел возможность наблюдать в действии.

От всего увиденного во рту у меня сделалось так сладко, что хоть я по дороге, поддаваясь привычке, и продолжал поплевывать, но уже как-то по секрету, прикрываясь ладонью.

Однако… город оказался слишком большим... Еще через десяток перекрестков я окончательно вымотался. И не только оттого, что надоело благодарить, объясняя, что у меня уже есть, где переночевать, а из мешка через край сыплется еда; что вволю наслушался их проповедей; что невозможно через каждые два шага менять одежду, а поиски царапин на здоровом теле отнимают слишком много времени, но и потому, что весь в заботе, бинтах и калачах, я вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким. Даже проповеди своим морализаторством положения не спасали.

Хотя именно благодаря им я узнал, как удается жителям второго царства выполнять Закон – им это делать нравится! Ответ на мучительный для зеленых вопрос оказался простым и, что еще лучше, приятным.

Все здесь делали что-то хорошее для других, хотя это не всегда доставляло “удовольствие”, а иногда наоборот, неприятности. Но радость от осознания того, что от доброго дела кому-то становится теплей, для местных жителей всегда перевешивала связанные с этим беспокойства. Иногда эта радость, пересиливая себя, достигала счастья.

И тут со мной произошло непоправимое: мне тоже захотелось побыть нравственным. То есть попробовать быть счастливым на их лад. Но один из проповедников, к которому я обратился за советом, предложил мне совершать только те добрые дела, которые я видел в этом городе.

Я ему так ответил:

– Перевязывать раны никогда не любил и вида крови боюсь. Проповеди... не умею я так красиво излагать! Еду – пожалуйста, пусть берут, кому нужно, куда мне ее столько. Но дальше-то что?! Дома у меня в этом царстве нет, хотя я, сказать по правде, не испытываю радости от проживания на “постоялом” или “проходном дворе”. Что еще?.. Одежду раздавать?! Кому именно? Тем, у кого в глазах тоска и душа замерзла?! А нельзя ли что-нибудь “этакое”, придуманное специально для меня? Я, например, люблю цветы выращивать...

И, не дожидаясь ничьего одобрения, прямо на одной из центральных улиц я стал разбивать клумбу, чтоб прохожие могли, глядя на нее, исправить свое настроение.

Посмотреть-то они посмотрели, но как-то косо, и не на мои цветы, а на меня, не тунеядец ли. “Нет, – сказали, – ничего плохого в цветах нет, но пользы... Да и

вообще? Почему не как все?” Не хочу остаться жить в общем доме, не даю себя принять как “путника”, якобы чтоб никого не стеснить. Что за индивидуализм?!

А когда, пройдя еще немного вперед, я увидал, как одни счастливые пытались насильно обрадовать других, стоявших у выхода – то есть не выпустить... – мне захотелось и самому вырваться, и помочь в этом тем несчастным, кому это до сих пор не удавалось.

“Может это и есть – мое доброе дело?!” – думал я, махая рукой робким фигуркам у забора и догоняя своего провожатого, который и в этот раз провел меня мимо охраны. Судя по тому, что он торопливо выходил из ворот, город празднующих и для него не был родным.

По дороге я привел в состояние покоя свою физиономию, растянутую в улыбке, и потом долго отплевывался, с неприязнью ощущая кончиком языка слащавый привкус произошедшего.

* * *

Мы подошли к живой изгороди, ворота которой были сплетены из цветов и открыты настежь, провожатый мой объявил тихо и как-то почти торжественно: “Пришли”.

Но тут я увидел улицу с небоскребами и столами, из-за чего мне показалось, что я вернулся во второе царство. А когда эти улицы провалились под землю, решил, конечно, что я – в царстве первом. Запутался же окончательно, когда следующей улицы не оказалось вовсе.

Вместо нее было поле, на поверхность которого выскочили домики с черными жителями, на щеках которых зелень и чернота стали постепенно пропадать. Они торжественно размахивали бумагами и подбрасывали их вверх как шапки. Одна бумажка опустилась мне в руку. На ней был приговор, зачеркнутый жирной красной линией. Меня удивило, что закон нарушил сам себя.

Кто-то, не успев надышаться, провалился снова. Еще более странное зрелище ждало меня впереди.

За полем показались не дома, а дворцы, из которых выходили их хозяева, вида весьма изысканного и аристократического. Тем более странным показалось то, что некоторые из них брали лопаты и рыли траншеи вокруг дворцов. Разрушив фундамент, они заходили внутрь своих прекрасных жилищ и проваливались вместе с ними, видимо, совершенно добровольно.

Все эти странности до того меня обеспокоили, что я не мог более ждать ни минуты – необходимо было с кем-то объясниться. Но именно в этот момент я остался один, не считая, конечно, птиц, цветов и деревьев, среди которых и сел, сплюнув смачно и уткнувшись головой в колени. “Хватит, насмотрелся”.

Вопросы перестали вмещаться в голову: “Почему в первом царстве – в городе ли, в шалашах ли – относятся к Закону с таким беспокойным чувством? Ненавидят, боятся, преклоняются, клянутся на верность. Откуда такой сонм переживаний по отношению к тому, что является всего-навсего неодушевленной закономерностью?”

“Не представляю себе, чтобы кто-нибудь начал проклинать закон Кулона из-за того, что какой-то глупец полез по недоумию в розетку и убился током, что вместо того, чтобы радоваться при свете лампы, он решил попробовать ток на ощупь! А ведь было время – ни о каком электричестве не подозревали, не было ни телевизоров, ни электронных печей, ни самого Кулона, а закон уже объективно существовал.

Беспокойство местных можно понять. Их “Закон” бьет током, ничего не освещая. Но от “всевидящего ока” не отплюешься. Если будешь в море бороться с тем, что вода выталкивает тебя на поверхность, то и потонешь. Если в суицидальном экстазе, как это делают здесь, бороться с нравственным законом, стремясь на самое дно жизни... то и позеленеешь.

...Меня поражают и те, что пытаются все тот же Закон до зелени выполнять. Зачем?! Чтобы подтвердить его справедливость или доказать, что он действует?

Представляю что будет, если однажды кто-нибудь решит “выполнить” закон тяготения, беспрестанно залезая на дерево и прыгая вниз!.. Законы нужны, чтоб их учитывать – все! Например, конструктор, проектирующий самолет, учитывает силу тяжести. Не возьми он в расчет ее действие – все пассажиры свалятся вниз. Вот это я понимаю. А нравственные правила в роли смысла жизни понимать отказываюсь.

Да и почему нравственность считается важнее всего? А как, скажем, быть с “закономерностью”, по которой нужно не только жить по совести, а петь, стихи сочинять, на облака на закате смотреть? Почему надо низвергать с духовных высот творчество за то единственно, что для него важнее талант, вдохновение, и только потом уже наличие высокой нравственной позиции? По-моему это то же, что признавать действие на живое существо силы тяжести, отрицая действие сил биологических. Без последних это существо превратится в труп, хотя и будет продолжать притягиваться к земле…

Теперь эти... чавкающие себе подобными... Наслаждение острое, но ведь кратковременное. А вдруг у них случится неприятность: совесть проснется или скука навалится? Ведь тогда придется учащать шокирующие поступки. А один крик душераздирающей тоски заглушит все взвизги удовольствия.

Душа – наверху, у нее преимущество: вырастут цветочки наслаждения у подножия той горы, и одной лавины хватит, чтоб их не стало. А если к горе намоет мусора, один водопад с вершины – и внизу все чисто. Вот тебе и трудности в сравнении со счастьем…

Удовольствие – еще не счастье. Животные для них идеал! Но ни корова, ни волк “счастливы” быть не могут!..”

Прервав этот поток сознания, я поднял голову, почувствовав, что рядом со мной кто-то есть. И не ошибся: неподалеку на клумбе действительно уселся человек с сияющими глазами, спокойный, благородный и мирный.

– Думай, думай, – произнес он очень мелодичным голосом.

– Почему... – начал я формулировать вопрос, сообразив, что он в курсе всего происходящего.

– Почему они проваливаются? – перебил меня человек с приятным голосом, пододвигаясь, – почему из-под земли выскакивают? Ведь ты об этом хотел подумать, и подумал бы, если б я не помешал?

Вот это да, он читал мои мысли еще до их прихода в мою голову!

“Видишь ли, жители многоэтажек во втором царстве чрезмерно увлеклись идеей всеобщего блага и спутали счастье от совершения добрых поступков с душевным благополучием. Вот и пришлось им отправляться в первое царство. Они считали, что освобождены от наказания... Но, думаешь, только тебя они мучили своими

неискренними проповедями, лицемерными молитвами, негодной медициной и бездарными произведениями?.. Абстрактное “добро” – словосочетание невозможное. Ничто абстрактное не может быть добрым. Ничто по-настоящему доброе не может быть абстрактным.

А провалившиеся в первом царстве идут под землей сюда, ведь подземный город тянется от первого царства до третьего. И за время путешествия они многое успевают так переосмыслить, что в нашем царстве их прощают.

Может это произойти только здесь, так как отменить действие Закона способен только тот, кто его создал. Вот они и вылезают на поверхность невредимыми, попадая в ту точку событий, в которой жили до наказания. Как это происходит, никто не понимает – на поверхности прошло мгновение, а им кажется, что миновали годы, столетия мытарств. Но наказания “не было”, оно как бы отменено “задним числом”…

А те, кто проваливается во второй раз... Видишь ли, люди, которые не доросли до прощения, которых оно развращает, возвращаются в первое царство, чтоб проходить все заново. Они тоже будут идти под землей, пока не достигнут такого нравственного уровня, при котором прощение будет действовать на них лучше, чем наказание.

Мы, живущие во дворцах... Формально не виноваты. Но добровольно спускаемся в нижний город, хотя там и приходится страдать. Тот, кто не виноват сам, может жертвовать собой ради других. Впрочем, это трудно понять... Жертва, как и прощение, по-своему нарушает действие причинности. Брать на себя чужую вину... нет, это объяснить нельзя.”

Говоривший замолчал, как-то вдруг погрустнев.

– А как же я?.. Что делать?.. – осмелился я задать ему главный вопрос, ответ на который волновал меня всегда, хотя я и не считаю себя прямым потомком Чернышевского.

– Тебе? Ты про цветы, что ли?

Я решил не спрашивать, откуда он знает про цветы.

А спросил другое:

– Как я понял, все три царства принадлежат одному правителю. Так где он?

Благоговейным движением руки мой собеседник указал в сторону горы, на которой стоял самый большой дворец.

– Как это невежливо с моей стороны! Иностранный гость прибыл с визитом в чужую страну... он просто обязан пойти представиться королю. Цветы подождут.

...Оказавшись у порога главного дворца, я оробел, представив себе, что сейчас зазвучат фанфары, и я увижу того, кто создал нравственный Закон, кто расставлял таблички, кто отменял наказания...

С чего надо начинать приветственную речь?.. “Господин, я приветствую в Вашем лице...”? Или: “Я многое повидал в ваших краях...”? “Многоуважаемый король...”? Что-то у меня поджилки трясутся... А вдруг он спросит что-нибудь о моей собственной жизни? Начнет давить на сознательность...

Да ладно. Сплюну через плечо, и посмотрю в глаза: ничего плохого не делал, совесть отличная, первый сорт. Пусть этот король читает мысли, как это здесь у них принято, пусть знает всю мою подноготную. Я-то с ним не знаком! Чего стыдиться? Я до прихода сюда вообще ни во что не верил...

Сколько я делал безобразия в жизни, и не капельки стыдно не было. Кроме тех случаев, когда приходилось смотреть в глаза тому, кто тебя понимает. А ведь бывает, знакомишься с кем-нибудь, кажется: знал всю жизнь – мистика, необъяснимое чувство. Вдруг и короля этого я “узнаю”... Если бы мне стали читать морали, написали табличный приказ, я бы не вздрогнул, отплевался бы. Если бы меня отчитали, даже избили... я бы не горевал, это привычно.

Каким он может быть, если закон создал, строгим? Или милостивым? Последнее-то – хуже первого. Мне легко изменить их Закону, он неживой. Для меня в порядке вещей, предпочитая привычное страдание, испугаться непривычного счастья. Но в глаза, которые будут смотреть на тебя с добротой и пониманием трудно будет плюнуть. Эх, лучше бы уж как встарь – поджаривание на сковородках за все “тяжкие”!..

Войдя в тронный зал и еще не подняв ресниц, я всей кожей почувствовал, что сейчас придется выдержать взгляд самых проницательных глаз.

Но меня простили, и прощение заключалось именно в том, что пока можно век не поднимать... – пока еще есть время.

Хотел я, конечно, выйдя на улицу, сплюнуть от радости, что все так удачно завершилось... но, обернувшись, послал королю, глядевшему на меня в окно, воздушный поцелуй.

...Интересный жест. Может, теперь он войдет у меня в привычку?

Глава 4

П О Б Е Д А

На предпоследнюю войну

Бок о бок с новыми друзьями

Пойду в чужую сторону.

Да будет память близких с нами!

Счастливец, кто переживет

Друзей и подвиг свой военный,

Залечит раны и пойдет

В последний бой со всей вселенной.

Ар. Тарковский

Когда-нибудь мы вспомним это –

И не поверится самим...

А нынче нам нужна одна победа,

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Б.Окуджава

рукописи было так: “Мальчик сидит на корточках и играет в песок. Он берет его горстями и рассыпает вокруг себя тонким ручейком, заставляя гнуться травинки. Потом он делает три ровные горки и прихлопывает их ладонью”.

На этом рукопись обрывалась. Так кончался текст на тот момент, когда тетрадь со свежими чернилами положили открытой, и когда ее закрывали, и когда белоснежные пальцы убирали исписанные листы в стол и поворачивали в замке ящика ключ.

А когда в комнате не стало хозяев, письменный стол был вскрыт. И грязные, суетливо трясущиеся пальцы воровски развели огонь в камине и, выдвинув ящик стола, швырнули недописанные листы на полыхающие деревяшки.

...И началась война. Загорелись дома, полетели из рам стекла, жители, выбежав наружу, забегали и завопили.

...Горели, словно в муке корчась, исчезая в камине, страницы. Горела и корчилась Земля. Как снаряд, выпущенный из гигантской пушки, летела она в космосе. Потрескивали поленья – бомбы, разрываясь, истошно перекрикивали друг друга. Дети больше не играли, пары не любили, усталые не спали, скрипки не пели, писатели не писали. Самая страшная, самая масштабная, самая бесчеловечная война – духовная, борьба невидимых сил Света и Тьмы, шла незаметно. О ней почти никто не знал. Ее не замечали.

А напрасно – ежедневные сводки со всех грохочущих полей ничто в сравнении с ее сводками. Жертвы всех материальных войн мира ничто в сравнении с ее жертвами. Она, невидимая, была объявлена не ребенку, не народу, не стране, не государству – всем!

…Страницы мудрой книги горят, разноцветные рисунки в ней – горы и луга, деревни и жители, гибнут...

Мальчик, игравший в песок не знал, что его судьба, начинавшаяся так счастливо на не виденных им никогда исписанных страницах, должна будет внезапно перемениться. Он даже не подозревал, что Кем-то замыслен. И что кто-то другой, беспощадный, борется с замыслом. Он просто услышал страшный, потрясший небо взрыв, и, испугавшись, заплакал…

* * *

Нет, я не заплакал и не испугался. И вообще кто сказал, что я маленький и что ребенок? Ничего подобного, я прекрасно знаю, что такое война, вернее, слышал, хотя сам не участвовал.

Просто песок из моего кулака стал сыпаться на какие-то два черные бугра. Потом только я рассмотрел, что это ноги, различил сапоги на них и что-то металлическое рядом. Пополз вдоль лежащего тела и стал ощупывать того, кто разлегся в траве.

Рука моя испачкались в красном. Кровь? Никогда не видел ее так много. Человек оказался большим, в военной форме и совсем неподвижным. Открытые глаза смотрели на меня, ничего не выражая. Руку я вытер об траву несколько раз, но пришлось еще окунуть ее в воду и пополоскать – только там отмылась. Железного кругом было очень много, я поиграл и позвякал. Потом мне это наскучило, я встал с колен и пошел прочь. А, обернувшись, увидел, что руки солдата раскиданы и заброшены за голову, так, что одна попала в реку и прыгает там, в воде. Тут мне и вправду стало страшно, я рванул вперед и быстро-быстро побежал. Захотелось скорее кому-нибудь рассказать про все, что увидел.

“Война” и “смерть” – слова сами пришли на память. Мне объясняли их значение. Когда я был маленьким, я в войну играл, потом читал о ней в книжках. Не понимая до конца смысла пришедших на память слов, я бежал все быстрее и быстрее, просто потому что от них стало холодно и неуютно.

Бежал долго, пока не врезался в стол. Да, да, именно в стол посреди поля. Поле было выгоревшее и все в страшных каких-то ямах, и прямо в землю посреди этих рытвин воткнулись ножки стола. Среди них оказались еще чьи-то ноги, эти были живые. Одна нога поболталась, лежа на другой, и чуть не ударила меня по лбу. Тогда я поднялся с колен, выглядывая из-за деревянного угла.

За ним я обнаружил сидящего за столом, того, кому принадлежали ноги. Он писал что-то и чесал за ухом, ?то-то старательно выводил на листе, и иногда вскрикивал, радуясь происходящему внутри него.

Впереди поле до горизонта все было черным, горелым как головешка, а серое небо еле заметно подсвечивалось красным. И шум я слышал, как будто была гроза. Что-то просвистело над самой макушкой сидящего. Он отмахнулся, а на ухе у него выступила кровь, тоненькая струйка, полосочка, которую он даже не заметил.

Красивые звуки, не похожие на страшные свистящие, вдруг заставили меня обернуться. На небольшом расстоянии от стола я обнаружил круглый табурет, скрипача и ноты перед ним. В воздухе снова просвистело – на скрипке порвалась струна. Но музыкант не удивился, а натянул новую и продолжил мелодию, ни на что больше не отвлекаясь.

Вид у этих двух сидящих был такой мирный, что я стал успокаиваться и забывать о видении у реки. Но вот со стороны красного неба побежали люди в военном.

Видимо, они ползали по сгоревшему полю, потому что

все были перепачканы сажей. У двоих, которые тащили третьего на носилках, лица были усталые. А третий был неподвижен, свисающая на землю рука его прыгала по пеплу. Они прошли мимо писателя, меня и скрипача, даже не поприветствовав нас.

Наверное, это не мое дело, и я многого не понимаю... Но чувствую, что этим, бегающим, не сладко и что случилось что-то страшное. Я играл, конечно, в войну, но в жизни все не так... Если не могу понять, может, спросить? И я решился спросить того, что болтал ногами, обложившись горой книг (странно, что его ничего не удивляло):

– Простите, я видел там, у реки... – потеребил я его за штанину, чтоб лучше расслышал. – Там у реки лежит мертвый человек. Скажите, почему стреляют?.. Может, война? И почему вы сидите так спокойно?

Взрослому человеку приходится объяснять очевидные вещи: на поле боя нельзя просто так рассиживаться – убьют.

– А?.. Какая река? – он будто вынырнул из сладкого сна.

Скрипач тоже повернулся, заинтересовавшись моими словами, и придвинулся вместе с табуретом. Но посмотрел мимо меня и обратился к своему соседу:

– Вы знаете, не первый раз мне говорят, что тут – какая-то война. Но, может, это только слухи. Ничего “такого” я не замечал. Только звуки и еще это недоразумение… Струна...

– Впервые слышу. И не понимаю, о чем речь, – холодно отозвался писавший, потеребив пальцами несколько сложенных вместе страниц. Наш разговор мешал ему работать, и от этого он раздражался.

Я снова подумал: кто тут нормальный? И кто взрослее? По-моему, это они рассуждают как дети. Очутившись на изрытом снарядами поле, даже я почувствовал ответственность за происходящее.

Пришлось опять подергать заваленного книгами, теперь за рукав:

– Почему же все-таки вы сидите посреди поля? И так спокойно занимаетесь своими делами? Как вы все сюда попали? Разве вы об этом никогда не задумывались? Ведь это ненормально, на поле боя не пишут – воюют.

Разговор снова продолжился поверх моей головы. Действительно, кто я для них? “Иди, мальчик, домой”, – это было все, что они могли мне сказать. “Детские фантазии”, – даже более сообразительный скрипач посмеялся, натягивая на скрипке очередную струну.

Сам ты дитя. Никуда я не пойду. Здесь еще есть люди, может, они умнее? Обнаружил я их, обернувшись на песню, – там, куда я посмотрел, оказался еще стол, за которым кто-то пил и пел, вернее, горланил, наливая из бутылки в большую чашку и отхлебывая из нее. В чашку упала пуля, совсем слабая, не способная на разрушение, уставшая от далекого полета. (Линия фронта, судя по ней, должна была проходить очень далеко.) Пьющий выловил пулю двумя пальцами, слизал с железа капельки, – чтоб добро не пропадало – и отбросил.

За пьяницей обнаружилась целующаяся парочка, этих вообще не интересовало ничего, как это у них обычно бывает. Отрываясь ненадолго друг от друга, они ловили эти ослабевшие пули, как мух. Или, может, им казалось, что это звезды падают для них с неба?.. Пройдя чуть дальше, я нашел еще несколько мирных полевых жителей.

Как их много здесь – рассыпаны как грибы на поляне, если бы только поляна не была такая черная, и не появлялись эти тревожные полыхания на небе, я бы так и решил, что пошел по грибы. Но это были все-таки пули, а не мухи, хотя такие же безвредные, и люди, а не грибы, хотя такие же равнодушные.

Остальных обитателей поляны я не очень рассматривал, там еще кто-то спал, постелив подушку с одеялом прямо на сажу, кто-то рисовал автопортреты, гляделся в зеркало... Меня отвлекла перестрелка.

Со стороны красного неба прибыли двое военных и стали бегать вокруг сидящих, прячась то за спины парочки, то за столы. Они были увлечены этим беганием как самым серьезным делом. Но непонятно было одно, почему на них одинаковая форма и что это за война, когда солдаты одной армии стреляют друг в друга. Пробежав несколько кругов, они скрылись, увлекаемые целью, только им одним ведомой.

Снова наступила тишина, которую скоро разорвал грохот. Пули стали крепнуть, должно быть шло наступление, и линия фронта приближалась. Мне тоже захотелось поучаствовать – пострелять, побороться, побегать... Но в кого стрелять-то? Да и не умею я.

Солдаты стали появляться чаще – мимо нас беспрерывно проносили носилки с ранеными. Наконец и мои мирно сидящие забеспокоились. И было от чего. Возле писателя разорвался снаряд, потопив его в ядовитом дыму и заставив зайтись в кашле. По лбам приклеившихся друг к другу влюбленных прошелся осколок – между ними как раз только для него и оставалось место. Он оцарапал им лбы, так что по обоим потекли кровавые струйки. А вокруг спящего снаряды рвались как-то уж очень упорядочено, его постель была окружена рытвинами так стройно, будто кто-то чертил их циркулем. Заснуть под этот грохот было, разумеется, невозможно, он периодически вскакивал и вскрикивал: “Сколько можно?! Прекратите безобразие, дайте отдохнуть. Нахалы! Истязатели!”

Рядом со мной тоже все грохотало, но почему-то не убивало, даже не задевало пока. Может, пули обходили меня из-за того, что я был увлечен происходящим, а может, мой рост помог – я был ниже их пути.

Музыкант бросил скрипку, заткнул уши и закричал, таким необычным образом пробивая напавшую на него глухоту. Судя по его шальному взгляду, он не слышал уже ничего – ни себя, ни музыки, ни грохота. Рисовавшего портреты художника завалило землей. Пьяница отплевывался от песка, нападавшего в его чашку.

Наглядевшись на все это, я устремился к реке. Не мог больше терпеть. Ноги понесли сами легче крыльев. Пробежав мертвую черную полосу, я ворвался в траву, бившую по лицу, и совсем уже без сил свалился у самых солдатских сапог, которые стал рвать на себя, пытаясь стащить с неподвижных ступней.

Наверное, было смешно смотреть – если бы кто-то мог это видеть – как я возвращался на сгоревшее поле: в огромных грубых сапожищах, в длиннющей шинели, внутри которых весь я с руками и ногами передвигался. Рукава я закатал по дороге, придерживая болтающуюся кобуру. Но если никто больше не хочет воевать, что тут еще сделаешь. Я поправил челку, выбившуюся из-под каски, попытался затолкать ее поглубже, чтобы не мешала смотреть. ...Так вот, если никто не желает воевать придется взрослеть прямо на поле боя.

…Без меня успели произойти кое-какие изменения. Стало тише. Волна грохота откатилась, остались только редкие всплески скрежета, вспышек и горького запаха. Скрипач со стулом и пюпитром вплотную придвинулся к писателю и без выражения рассматривал бабочку, сидевшую на оборванной струне. Струна не была натянута, скрипка валялась на земле. А писатель мял исписанные листы и отправлял их себе за спину. На щеке у него виднелась царапина. От моего взгляда он вспомнил про нее и поморщился.

– Ядовитые пули, – сообщил он, глядя перед собой и ни к кому конкретно не обращаясь.

Потом его что-то сильно взволновало, и он заговорил быстро, хватая вялую руку скрипача:

– Представляете, только что все было гениально... – он ткнул в исписанные листы, – а сегодня, читаю:

бездарщина, скучища. И все из-за этого, – он потер больную щеку, – они, пули!

“Причем тут пули? – подумал я. – Нашел на что пенять”.

– А у меня слух пропал, – с каким-то мрачным торжеством сообщил скрипач, – музыкальный. Был абсолютный, а теперь, вот, – он показал руку, с такой же, как у его соседа, царапиной, – шальная пуля сразила, как говорится. И – будто и не играл никогда. Вот, послушайте.

Действительно, смычок в его руке что-то проскрипел, простонал или провизжал. А раньше он пел, я слышал. Рука с царапиной швырнула смычок, с яростью

воткнув его в землю, и забарабанила по пюпитру очень нервно.

– Вы посмотрите, что со мной происходит, – самый дальний сидящий шел к нам, волоча за собой стул и неся кипу автопортретов, – какой я раньше был обаятельный. Не говоря уже о внешней привлекательности, сколько прекрасных качеств во взгляде отображалось. А теперь, вот, полюбуйтесь... – он разложил на столе у писателя страшные, искаженные злобой и ненавистью свои лица. – И вот еще, – обозначил он пальцем царапину сначала на рисунках, потом на изображении в зеркале. – Очень вредные царапины. Ладно бы внешность, но так исказить внутренний облик. Я смотрю на себя теперь... я рисую, а мне, понимаете ли, противно. Это же какое-то скопище пороков, помойка, а не человек, полнейшее моральное разложение.

А я подумал снова: “Ладно бы внешность, но дурной характер на пули списывать!” Художника перебил подбежавший влюбленный, перекрикивая чужие страдания собственными, как ему казалось, гораздо более горькими:

– Она ушла! Говорила, что любит. Неужели только из-за этого? – он ощупывал, похожую на предыдущие, царапину на лбу. – Дайте сюда, – не слишком вежливо выхватил он у художника зеркало и так же небрежно отдал не по адресу, положив на пюпитр. – Это ужасно, мы наговорили друг другу столько колкостей. Вы бы слышали. И это вместо любовных объяснений и страстных заверений, – он весь сотрясся в рыданиях.

Я обернулся на причину его страданий – она недалеко успела уйти, стояла от его спины в нескольких метрах.

– Пил за здравие, теперь буду только за упокой, – подошел пьяница, попивая по дороге из треснувшей чашки. Он был сильно навеселе, если можно так сказать, потому что веселость все больше сменялась горечью. Пьяница мрачно смеялся. – Пил от радости, отныне буду только с горя.

Человек в мятой пижаме пришел, шатаясь, и как видно, не от вина. Его трясла лихорадка.

Теперь уже все заволновались.

– Война началась! – прозвучало, наконец, чье-то трагическое заявление.

– Слово “началась” здесь вряд ли уместно. Вы бы видели, что я нашел, – на всеобщее обозрение писатель выставил череп, заржавевшие доспехи и кусок почти истлевшей ткани чьего-то знамени. Никаких символов или гербов на этом обрывке разглядеть было невозможно, так что пояснили эти предметы только то, что война идет давно. А кому и кем объявлена – непонятно.

– Где же противник? – в голосах слышалось возмущение. – Один грохот, дым и мерзкие звуки и запахи.

– Кто-нибудь пробовал сбежать отсюда? Вон там, вдалеке, по кромке поля растет лес. Может, туда попробовать? Почему мы здесь, собственно, обязаны сидеть?

– Пробовали... Края поляны контролируют автоматные очереди.

– Что же делать? Подключиться к ним? – скрипач кивнул в сторону продолжающих бегать взад-вперед солдат. – Ведь дурацкое положение, согласитесь. Двойственность какая-то: и не живем, и не воюем.

– А я считаю, – больной задыхался, – считаю, надо не обращать внимания на все эти “неполадки” и странности. Пусть мы не знаем, кто в нас стреляет, плевать, надо построить укрепления, как они там называются – блиндажи?.. Здесь же ветер какой, – он закашлялся. – Надо отлежаться в укрытии, а потом уже решать. Кстати, дома здесь когда-то были, я тоже кое-что обнаружил. Куски фундаментов есть и обугленные стены. У кого-то там был горячий чай, бутерброды... – он прикрыл глаза и замечтался.

– Какая еда рядом со смертью! Надо срочно выяснить кто стреляет. Страшны ведь не звуки и пули, а эта неясность. Вот опять... послушайте. Столько ведь горя, столько смертей, – писатель, наконец, начал замечать окружавших нас солдат с носилками.

– Как, да что, – неудачливый любовник пытался сорвать на ком-нибудь свое плохое настроение, больше всего обеспокоенный поражением на личном фронте, – может, это вы и стреляете. Да, я вас имею в виду, между прочим! И вправду, – он бросил на мирного писателя свой гневно-нервный взгляд, – не ваших ли рук это дело? – указал он на свою исполосованную щеку. – Сваливаете на невидимых врагов, а сами всем жизнь портите исподтишка, – еще чуть-чуть и он полез бы драться.

– Раскричались тут со своими любовными страстишками, – заступился за писателя больной, – а у него столько трудов пошло прахом. Вам бы подобное или такое как у меня, к примеру. Поняли бы тогда, что значит настоящая беда.

– Кончайте галдеть! – выпившему тоже захотелось порассуждать. – У всех этих гадостей, судя по общей отметине, одно происхождение, это же ребенку ясно, – и на меня покосился. – Отсюда вывод: всех донимает одна гадина. К чему ж нам меж собой ругаться?

Мне стало жаль нас всех сразу. И эти окровавленные тела на поле... Чем участвовать в пустых спорах, лучше уж помочь носить раненых. Пусть они п