Введение: патристика: Иоанн Мейендорф

Введение

Оп.: Прот. Иоанн Мейендорф. Иисус Христос в восточном православном богословии / Пер. с англ. свящ. Олега Давыденкова, при уч. Л.А.Успенской, примеч. А.И.Сидорова.
М, ПСТБИ, 2000.

«За кого люди почитают Меня, Сына Человеческого?» — на этот вопрос Иисуса ученикам на пути в Кесарию Филиппову Петр ответил: «Ты Христос, Сын Бога Живого» (Мф. 16,13-16). Однако ответ Петра понимался различно и не предотвратил позднейших расколов.

И действительно, споры о Лице Иисуса Христа, которые продолжались в течение первых веков христианской истории, не носили отвлеченного, академического характера. Ведь слова и деяния Иисуса имеют различную значимость и различную силу в зависимости от того, исходят ли они от обыкновенного человека или от Второго Лица Божественной Троицы, рассматриваются ли они как простой эпизод человеческой истории или же как уникальные слова и дела Самого Господина Истории. Вопрос этот имеет громадное значение и для понимания того, Кто есть Бог Сам по Себе, открывается ли Он нам как бесстрастный Управитель мира, где добро и зло, радость и горе, жизнь и смерть представляют собой неизменные пары противоположностей, или, напротив, мы верим, что Он, восприняв условия человеческого существования, сделал их «своими собственными», был распят, как злодей, при Понтийском Пилате и воскрес в третий день, победив тем самым зло и смерть. Спасает ли Бог человека лишь передавая с небес Свои распоряжения, как Судья и Повелитель, или по Своей любви к человеку отождествляет Себя с ним и открывается нам как «живая любовь»? Споры о Лице Иисуса Христа породили различные подходы. Но может ли этот спор быть разрешен простой ссылкой на исторические данные? Конечно, нет, ибо исторические свидетельства об Иисусе не только «составляют» историю, но и призывают преобразить историю, освободить человека от категорий и условий падшего мира. Их подлинное содержание и значение невозможно свести лишь к «историческим фактам», рассматриваемым с позиции «беспристрастного наблюдателя». Даже ближайшие ученики Иисуса поняли смысл Его служения только после того, как Дух научил их «всему».

Несомненно, знание Христа основано на опыте очевидцев. Но христианское Предание доверяет их свидетельствам только потому, что Святой Дух сделал их апостолами: именно Он научил их «всему» и сообщил им способность постигать истинное значение исторических событий, участниками которых они являлись. Свидетельства апостолов вовсе и не претендуют на тот род непогрешимости, в котором им отказывает рационалистическая критика. Вопрос не ставится так, что письменные свидетельства Марка, Луки или Матфея, взятые по отдельности или в их традиционной общей противопоставленности богословскому подходу Иоанна, содержат представление о Христе, предлагаемое нам Церковью как истинное. Скорее, наоборот, Новый Завет как единое целое соответствует представлению Церкви, имеющей сонм свидетелей и друг друга дополняющих богословов, признанных таковыми в соответствии с единым критерием Духа Святого, живущего в Церкви. Историко-критический подход может и должен применяться при исследовании апостольских свидетельств, однако необходимо принимать во внимание не только взгляды каждого из авторов новозаветных книг в отдельности, но целостное видение Нового Завета, который есть собрание взаимодополняющих свидетельств. Более того, новозаветное благовестие не может быть отделено от способов, какими оно провозглашалось в различные исторические эпохи и в контексте различных культур. Чтобы Новый Завет был понятен грекам, недостаточно было написать его на греческом языке: проповедникам приходилось пользоваться теми категориями, которые были привычны для их слушателей.

Настоящий труд представляет собой попытку показать, что церковное Предание в своих христологических определениях полностью соответствует Новому Завету.

Это возможно в силу того, что Предание есть непрерывная последовательность не только идей, но и опыта. Оно предполагает не только интеллектуальную согласованность, но и живое общение на путях постижения истины. Таким образом, постигаемая истина есть истина не о некоторых объектах, поскольку Сам Бог не есть объект, познаваемый посредством чувств или разума, — но о Боге и человеке. И в самом деле, для греческих отцов «теология» неотделима от антропологии.

По моему глубокому убеждению, византийская христологическая мысль, не имеющая ничего общего с тайно монофизитской, эллинизированной формой христианства, как иногда ее воспринимают, в действительности способна удовлетворить основным требованиям современного богословского поиска, выдвигаемым новой теологией. В то время, когда христианское богословие осознает, что для понимания назначения человека и его спасения старая западная концепция сверхъестественного является недостаточной, когда идея противопоставления природы и благодати все более и более ставится под сомнение, исключительно важно, дабы не свернуть на опасные пути секуляризованного христианства, вновь открыть для себя понятие, на котором основано все восточное святоотеческое учение о спасении. Человек только тогда является воистину человеком, когда участвует в Божественной жизни. Однако участие это — не сверхъестественный дар, но самая сущность человеческой природы.

О духовной традиции восточного христианства, о восточном монашестве и аскетизме существует обширная литература. К сожалению, очень часто эта духовная традиция рассматривается независимо от библейских, новозаветных, т.е. христологических и пневматологических категорий и в результате интерпретируется как эзотерическая или мистическая. Например, жертвой такого искажения часто становится учение об обожении. При исследовании христологии византийского периода вопрос «Кто есть Христос?» должен предшествовать нашему пониманию Павлова учения о жизни «во Христе».

Поскольку христология неизбежно носит сотериологический характер, я не ограничился строго христологическими концепциями как таковыми. В некоторых случаях представляется необходимым ответить на вопрос: как понималось спасение авторами, оказавшими значительное влияние на общее направление богословской мысли, но не писавшими непосредственно о Христе? К тому же христологическое объяснение необходимо и тогда, когда понимание спасения основано не на церковной христологии. Во всяком случае, такие авторы, как Евагрий и Псевдо-Дионисий оказали огромное — даже если и негативное — влияние на развитие христологической мысли, и я не могу не уделить им особого внимания.

Христология в пятом веке

Халкидонский Собор 451 г. открыл новую эпоху в истории восточной христианской мысли. По своей представительности, по числу участников и по масштабу дискуссий он отвечал всем условиям, которым должен был удовлетворять в то время истинно Вселенский Собор. Вместе с тем именно этот Собор явился причиной и поныне продолжающегося раскола Восточной Церкви.

В дохалкидонский период александрийская и антиохийская школы представляли собой два центра богословской мысли. Однако с завершением христологических споров V века ни одна из школ не сохранила своего специфического независимого направления. Богословский авторитет антиохийской школы так и не был восстановлен после ударов, нанесенных ей св. Кириллом Александрийским. Что же до александрийской, - то она в большей своей части, исключая незначительную проимперскую группировку мелькитов, последовала за вождями антихалкидонского раскола и обособилась в монофизитском исповедании веры. Вторжение персов и арабские завоевания, со своей стороны, положили конец существованию независимых центров церковной жизни в Сирии, Палестине и Египте. Константинополь, великолепная столица империи и важный центр церковной жизни на Востоке, не создал оригинальной богословской школы: в интеллектуальном отношении он сильно зависел от Александрии и, в еще большей мере, - от Антиохии. Но обстоятельства, сложившиеся после Ефесского и Халкидонского Соборов, поставили Константинополь в положение арбитра между Востоком и Западом и привели к созданию богословия примирения и объединения. Этот тип богословия получил одобрение императора, которого не устраивало то, что появление халкидонской и антихалкидонской партий разделяло империю. Такова была первая задача собственно «византийского» богословия. Можно сказать, что христологические споры V-VI веков сформировали византийский тип богословского мышления и предопределили его основную тему вплоть до IX столетия.

За время, отделяющее Халкидон от начала эпохи Юстиниана, византийскому богословию удалось осуществить творческий синтез александрийской и антиохийской традиций. Он не ограничился простым соединением разнородных элементов, но создал новое направление мысли, которое современные западные исследователи вслед за Ж. Лебоном окрестили «неохалкидонизмом». Западные историки утверждают, что новое направление, интерпретировавшее итоги Халкидонского Собора исключительно в свете александрийского богословия и в терминах св. Кирилла Александрийского (несколько двусмысленных) и придававшее незаслуженно преувеличенное значение Александрии, так и не сумело воссоединить монофизитов с Церковью.

Если рассматривать период царствования Юстиниана изолированно, такой вывод может показаться оправданным. Однако при более широком подходе можно увидеть, что богословие юстиниановой эпохи и решения Пятого Вселенского Собора (последнее и неизменное выражение неохалкидонского богословия) уже содержат в себе возможность новых путей богословского развития, приведших к созданию христологической системы преп. Максима Исповедника, в которой положительные элементы антиохийской традиции вновь обретают свое истинное значение. Ефесский, Халкидонский и два Константинопольских Собора (553 и 681 гг.) являют собой великий византийский христологический синтез, и дальнейшее развитие православного богословия необходимо рассматривать в свете именно этого синтеза.

Догматические столкновения IV-VI веков останутся непонятыми до тех пор, пока не будет принят во внимание их сотериологический аспект. Во времена арианской смуты св. Афанасий и каппадокийцы решительно настаивали на том, что спасение совершается как реальная встреча Бога и человека. Воплощенное Слово было истинным Богом, а не тварью, ибо только Богу возможно воссоединить с собой падшее человечество. При этом и человеческая природа Христа не была неполной, вопреки учению Аполлинария, полагавшего, что человеческий ум не был воспринят воплотившимся Логосом, но истинной человеческой природой, «нашей природой», во всей полноте воспринятой Словом, поскольку «не воспринятое не уврачевано, и что соединилось с Богом, то и спасается», — писал св. Григорий Назианзин.

Чтобы понять дальнейшую историю христологических споров, необходимо иметь в виду, что никейское православие в том виде, в каком его сформулировали каппадокийцы, определилось своим противостоянием одновременно и Арию, и Аполлинарию. И тот, и другой учили, что во Христе место человеческого ума занимает Логос, и тот, и другой мыслили Христа как единое существо или единую природу. Но в то время как для Ария единство предполагало «тварность» Логоса, являющегося лишь высшим умом (nous), у Аполлинария понимание единства вылилось в учение о Христе как о «небесном Человеке», источник жизни и деятельности Которого всецело пребывает в Слове. И Арий, и Аполлинарий согласно отрицали существование человеческой души во Христе, что позволяло обоим утверждать во Христе полное единство Логоса и плоти: тварное единство у Ария, небесное единство у Аполлинария.

Однако если антиарианство никейцев IV века получило форму положительного определения - единосущия, исключающего отождествление Логоса с тварью, то антиаполлинаризм остался в стадии более туманной и не обрел положительного соборного определения. В течение всего пятого века антиаполлинаризм доминировал в богословии антиохийской школы, настаивавшей на полноте человечества во Христе. Крайняя форма этого направления, несторианство, зашло столь далеко, что рассматривало человеческую природу Христа как «воспринятого человека», существующую практически отдельно от Его божественной природы. Александрийцы же, наоборот, оставались принципиальными антиарианами. Их позиция, хотя и несовершенная в том отношении, что они долгое время не реагировали на аполлинарианские тенденции, имела то преимущество, что всегда находилась в согласии с Никейским определением. Сформированные различными типами богословского мышления и различными экзегетическими методами, эти две школы выработали противоречащие христологические доктрины.

Суровый критический подход антиохийцев, таких как Диодор Тарсийский, Феодор Мопсуэстийский и блаж. Феодорит Кирский, заставляет их придерживаться буквы евангельского повествования, они ставят себе задачу, скорее, описать историю нашего спасения, нежели объяснить ее. Отстаивая буквальное толкование книг Ветхого Завета, антиохийские богословы стремились и в толкованиях Нового Завета обратить внимание главным образом на историчность Иисуса как цели и завершения истории Израиля во всей полноте и реальности Его человеческой природы. Божественная природа Слова, торжественно провозглашенная в Никее, представлялась им началом, несомненно присутствующим во Христе, но все же независимым в своей сущности и внешних проявлениях. Богословский язык того времени не располагал адекватными терминами для выражения современной концепции личности как противопоставленности природе, и, поскольку главной заботой антиохийской школы было защитить полную реальность обеих природ во Христе, она говорила о «Слове, воспринявшем» человеческую природу, и Человеке Иисусе, Сыне Марии, «воспринятом Словом». Такое различение было очень удобным для экзегезы, поскольку позволяло истолковывать различные евангельские эпизоды, относя их то к Богу, то — к Человеку; кроме того, оно давало возможность избежать христологических вопросов, говорящих о «смерти Сына Божия». Однако великий Феодор Мопсуэстийский сознавал, что антиохийская христология «воспринявшего Слова» и «воспринятого человека» была недостаточна для того, чтобы выразить исповедание Никейского Символа веры «во Единого Господа нашего Иисуса Христа», и могла привести к учению о двух «субъектах» во Христе. Поэтому во всех своих творениях он настаивал на единстве Господа, ошибочно полагая, что адекватно выражал это единство формулой: одно лицо (proswpon) и две природы (juseis). Какой бы смысл ни вкладывал Феодор в свою терминологию, она по-прежнему вызывала путаницу, поскольку термин «лицо», объединяющий Божественную и человеческую природы Христа, на языке того времени мог обозначать и просто маску. Термин же «природа» всегда указывал на конкретную реальность и иногда на реальность личностную. По Феодору, божественная реальность «обитала» в человеке Иисусе, его система исключала понятие «Бога-Слова, рожденного от Девы Марии».

Именно это явилось предметом конфликта между Несторием, учеником Феодора, и св. Кириллом Александрийским. В сотериологии антиохийская школа прежде всего стремилась отстоять отрицаемую Аполлинарием полноту спасения человеческой природы во Христе, потому что как человек Иисус Христос был всецело воспринят Словом. Одним из самых очевидных свидетельств полноты человеческой природы Еммануила была Его смерть на кресте. Подверженность страданию — существенная характеристика тварной человеческой природы, тогда как природе Божественной свойственна бесстрастность. Вот почему великий антиохийский учитель блаж. Феодорит отвергал «теопасхизм» св. Кирилла и никогда не принимал выражения «Бог умер» на кресте. Теопасхизм был для него самым верным признаком монофизитства, отрицающего наличие во Христе подлинной человеческой природы, ибо умереть может только человек, но не Бог. Даже после того, как блаж. Феодорит примирился со св. Кириллом и принял учение о Богоматеринстве Марии с термином "Qeotokos" как выражением тайны Воплощения в собственно богословском, а не только в риторическом смысле (последнее принималось и Феодором, и Несторием), формально он ни разу не сказал: «Бог умер». Это означало бы для него не соединение природ, но их смешение, преложение человеческого естества в божественное.

Этот «антропологический максимализм» антиохийской школы (выражение Г. Флоровского) не позволял создать стройную концепцию искупления. С точки зрения антиохийцев, человеческая природа Христа была автономной: она обладала и собственной свободной волей, развивалась и действовала самостоятельно (хотя и в единстве со Словом). Этой-то человеческой природе антиохийцы и усвояли заслугу нашего спасения. Согласно Феодору, Человеку Иисусу «Слово содействует по мере того, как Он свободно утверждается в добре». Из такой интерпретации спасения можно легко вывести заключение в пользу «гуманистического аскетизма", усматривающего спасение человека в его собственных усилиях, направленных к добру и истине, в подражании подвигу, совершенному некогда Иисусом. Тем не менее, помимо этой практически-нравственной тенденции, присущей в целом проповеди антиохийцев, последние не делали всех возможных выводов из своих христологических теорий. В своем стремлении остаться верными церковной традиции они часто возвращались к уже признанным положениям, утверждающим Христа как единственного Победителя греха и смерти. Эта верность традиции сочеталась у них со стремлением к рациональному объяснению Воплощения (у Феодора и особенно у Нестория). Но такое объяснение требовало соответствующей метафизики, которой Несторию явно не хватало. «Рациональный» подход привел его в противоречие с некоторыми выражениями общепринятого христианского словоупотребления, такими, например, как термин «Qeotokos», что немедленно сделало его подозрительным в глазах традиционалистов. Против их критики у Нестория не оказалось серьезных богословских и философских аргументов. В благих намерениях Нестория, по-видимому, не приходится сомневаться, и сегодня некоторые авторы считают, что он был наиболее «передовым» богословом того времени, а порой представляют его невинной жертвой нетерпимости св. Кирилла Александрийского. Такая посмертная апология Нестория представляется автору даже менее убедительной, чем во многом действительно необоснованные обвинения, выдвигавшиеся св. Кириллом и повторявшиеся последующими богословами.

В отличие от антиохийцев, св. Кирилл Александрийский стремился подчеркнуть, в первую очередь, что спасение даруется и осуществляется только Богом. Власть греха и смерти не может быть разрушена человеческими достоинствами человека Иисуса. Слово восприняло человеческую природу, действительно соделав ее Своей собственной. Чтобы понять Кирилла, мы не можем не придавать особого значения этому сотериологическому аспекту его мысли. Он утверждал, что связь между божественным и человеческим во Христе состоит не просто в содействии, или даже взаимопроникновении природ, но в единстве: воплощенное Слово единственно, и не может быть никакой двойственности в личности Единого Искупителя — Бога и Человека. Спасение состоит именно в том, что Слово являлось субъектом во всех событиях человеческой жизни Иисуса. Именно Его родила Дева Мария - отказываться именовать Ее Матерью Бога значит отрицать тайну Боговоплощения, поскольку во Христе нет никого другого, Кому Она могла бы дать жизнь, кроме Слова. Нет двух сынов, есть два рождения Одного и Того же Слова, Которое, по природе неизменно оставаясь Богом, воспринимает в Свое существо всю человеческую природу для того, чтобы восстановить человечество в его первозданном состоянии, освободив его от греха и смерти. Именно Слово умерло на кресте. И смерть Бога-Слова была поистине искупительной, в то время как смерть человека, даже самого праведного, осталась бы обычной смертью человеческой индивидуальности.

Св. Кирилл высказал глубинную христологическую интуицию в рамках все еще несовершенной терминологии. В частности, термин «upostasis» воспринимался и в Антиохии, и в Александрии как синоним природы (jusis), несмотря на очень точное словоупотребление великих каппадокийцев, использовавших этот термин применительно к тайне Пресвятой Троицы.

Для того, чтобы утвердить единство существа, показать, что и до и после Воплощения Слово является единственным Совершителем нашего спасения, св. Кирилл говорит о единой ипостаси или «о единой воплощенной природе Бога-Слова» (mia jusis tou Qeou logou sesarkwmenh). Слишком неопределенный термин proswpon, использовавшийся в Антиохии для обозначения единства двух природ во Христе, представлялся св. Кириллу совершенно неприемлемым. Обычно он противопоставлял ему идею «ипостасного единства», но в силу синонимичного употребления терминов upostasis и jusis, принятого в то время обеими сторонами, он вынужден был также говорить и о «единой природе».

В силу нескольких причин терминология св. Кирилла не могла стать основанием для создания общеприемлемой христологии. Во-первых, в ней не отводилось необходимой роли человеческой природе в деле спасения. Начиная с Оригена, существовала тенденция к «антропологическому минимализму», которую Церковь вынуждена была сдерживать, и жертвой которой, очевидно, пали монофизиты. Св. Кирилл не осознавал, насколько смущала многих его сомнительного происхождения формула mia jusis tou Qeou logou sesarkwmenh. Эта формула была заимствована св. Кириллом из текста, принадлежащего, как он полагал, св. Афанасию, в действительности же — Аполлинарию. Подлог, невольным соучастником которого стал ни о чем не подозревавший Александрийский епископ, был выявлен византийскими авторами VI века. Им, однако, Не удалось помешать монофизитам использовать злосчастную формулу в качестве ударного антихалкидонского оружия. Для антиохийских богословов, которые оставались в этом верны первым антиаполлинарианским полемистам, в частности - св. Григорию Назианзину, формулы вроде «единая воплощенная природа Бога-Слова» не могли с достаточной ясностью выразить полноту реального человечества Христова. Библейское понятие «плоть» («Слово стало плотью», Ин 1:14) в греческом переводе теряет свое значение одушевленной природы и используется главным образом как синоним тела в его противопоставленное душе. Христология Аполлинария предполагала, таким образом, что Христос обладал не полной человеческой природой, но только человеческим телом, место же разумного и нематериального начала в Его человеческом естестве заняло Слово, а именно это разумное начало рассматривалось греками как hgemonikon, управляющий принцип в человеческом индивидууме. Лишенное человеческого ума (nous), человечество во Христе не могло быть истинной человеческой природой, но только неодушевленным телом, в котором обитает Божественный Ум.

Хотя св. Кирилл и пользовался непреднамеренно терминологией Аполлинария в своей полемике против несториан, сам он решительно отвергал учение Аполлинария. Такие выражения, как hgemonikon и mia upostasis; представлялись ему необходимыми прежде всего для того, чтобы указать на тождество субъекта между предвечно существующим Божественным Словом и Словом воплощенным. Несомненно, св. Кирилл всецело признавал полноту человечества во Христе, единство «двух природ». В первом «Послании к Суксенсу» Кирилл обрушивается на тех, кто хотел бы приписать ему «взгляды Аполлинария» и продолжает:

Если мы представим себе, каким образом совершилось Воплощение, мы увидим, что две природы соединились нераздельно, неслиянно и непреложно. При этом плоть остается плотью: это не есть Божественная природа, хотя это и плоть Бога, подобным образом и Слово есть Бог, а не плоть, хотя в порядке «икономии» Он и соделал плоть Своею собственной.

После использования такого возвышенного халкидонского языка св. Кирилл, тем не менее, возвращается к своим излюбленным выражениям: «Мы говорим, что есть один Сын, как говорили Отцы, единая воплощенная природа Бога-Слова». Ясно, что jusis и upostasis, согласно св. Кириллу, не означают «сущность». В таком случае сущность Богочеловека была бы новой сущностью, полученной в результате смешения Божества и человечества, взаимодополняющих реальностей, из которых составилась бы ипостась воплощенного Слова. Эта идея сложной сущности, по замечанию Диодора Тарсийского, составляла основную ошибку Аполлинария, но у Кирилла мы не находим ничего подобного. Однако, в отличие от позднейших монофизитов, великий Александрийский епископ не требовал от антиохийцев принятия своей терминологии: словосочетание «единая природа» не встречается ни в «Анафематизмах» против Нестория, ни в тексте соглашения 433 года, которое восстановило единство между Антиохийской и Александрийской Церквами.

Победа св. Кирилла в Ефесе (431 год) имела своим результатом не только отсечение от православного богословия «несторианского соблазна». Ее значение состояло не только в утверждении истины единства исторического Христа, но также в провозглашении положительной творческой богословской концепции полноты человечества во Христе, всецело усвоенного Словом, концепции, утверждающей идею обожения, к которому предназначены все, кто «во Христе». Именно это защищал Ефесский Собор, догматизируя термин «Теотокос» как наименование Божией Матери, ведь Мария не могла быть матерью только «плоти» Христа, потому что эта плоть не обладала независимым существованием, но поистине была «плотью Божией». Именно в этой плоти (kata sarka) Сын Божий пострадал, умер и воскрес, через эту плоть все искупленное человечество призывается приобщиться Святому Духу. Учение о «причастии» Божеству и обожении человека не могло быть создано в контексте строго антиохийского богословия.

Однако св. Кириллу не хватало терминов, которые могли бы совершенно отклонить подозрения в аполлинаризме и сделать его учение приемлемым для всей Церкви. Его порывистый ум не обладал той спокойной ясностью, с которой за пятьдесят лет до того великие каппадокийцы освободили от словесной путаницы противоарианскую полемику и сформулировали никейскую веру в выражениях, приемлемых для большей части восточного епископата. Будучи верен богословской системе св. Афанасия (использованные св. Кириллом аполлинарианские формулы приписывались св. Афанасию), александрийский епископ не сумел или не захотел применить к христологии каппадокийские определения jusis, ousia и upostasis. Этот шаг предстояло сделать Халкидонскому Собору, существенной заслугой которого является изложение учения св. Кирилла на богословски точном и понятном для антиохийских богословов языке.

Такая определенность была необходима в силу того, что на Ефесском соборе споры велись в исключительных условиях, и соборные решения, носившие полемический характер, лишь утверждали православие св. Кирилла, оставляя при этом без ответа реальные вопросы, поставленные антиохийской христологией. В переписке со св. Кириллом Несторий отказался признать, что Слово, будучи Богом, могло «быть рожденным» от Девы и умереть на кресте. Тем не менее, он согласился с тем, что Христос-Бог, соделавшийся человеком, был рожден и пострадал во плоти. Учение Нестория было изначально двусмысленным, потому что оно безусловно предполагало наличие двух субъектов — Христа и Слова. Очевидно, в терминологии Нестория подразумевалось, что все, что может быть сказано о Слове, вне зависимости от Его Воплощения, непременно относится к Самой Божественной природе. По мнению Нестория, такие выражения, как «Слово, умершее на кресте» или «рожденное от Марии», умаляли свойства Божественной природы, оставшейся неизменной и после Воплощения. Через взаимодействие с «храмом, в котором она обитала» (th tou naou sunajeia), Божественная природа Слова Сама подвергалась разрушению.

Очевидно, что только четкое различение между Словом как личностью или ипостасью и Божеством как природой бесстрастной, неизменной, общей для всех Лиц Пресвятой Троицы, могло помочь если не объяснить, то по крайней мере выразить тайну Искупления. Но такого различения не было ни у св. Кирилла, ни у Нестория. Церковь приняла его на Халкидонском Соборе, и это поставило ряд новых проблем, которые позднее пыталось разрешить византийское богословие, но в середине V века казалось, что в халкидонской формуле Церковь обрела единственно приемлемый православный способ выражения существенных черт тайны Воплощения.

Ересь Евтихия обратила внимание Восточной Церкви, все еще находившейся под впечатлением победы св. Кирилла над Несторием, на опасности, к которым мог привести торжествующий александризм. Было очевидно, что в богословском словаре св. Кирилла отсутствовали термины, позволившие бы справиться с ними.

Акты Константинопольского Синода, разбиравшего под председательством епископа Флавиана в 448 году дело Евтихия, показывают, что св. Кирилл оставался единственным критерием православия как для судей, так и для осужденного. Евтихий, сперва не хотевший признать формулу согласия, которую св. Кирилл принял в 433 году во время примирения с восточными (Христос истинный Бог и истинный Человек и «единство двух природ»), в конце концов согласился с ней. Однако он отказывался исповедовать существование во Христе двух природ «после соединения», то есть сохранение целостности обеих природ во Христе. Многие епископы, принимавшие участие в работе Синода, справедливо считали учение о двух природах после соединения по содержанию кирилловым, хотя сам св. Кирилл формально никогда не утверждал подобного.

Осуждение Евтихия многим показалось отходом от учения св. Кирилла. Диоскор Александрийский при поддержке императора без особого труда добился низложения св. Флавиана, реабилитации Евтихия и осуждения последовательных защитников учения о «двух природах после соединения», а именно блаж. Феодорита Кирского и Ивы Эдесского, которые, принимая во внимание их прежнюю дружбу с Несторием, изначально были скомпрометированы. Таковы были деяния «разбойничьего» Эфесского собора, который под воинственным предводительством племянника и преемника св. Кирилла на александрийской кафедре совершил все это во имя богословия св. Кирилла. Только смерть императора Феодосия II сделала возможным изменение ситуации.

Халкидонский Собор, в работе которого участвовали почти все восточные епископы, числом 500 (самый представительный церковный форум, какой Церковь знала до тех пор), показал, что монофизитство было в принципе неприемлемо для Восточной Церкви, за исключением Египта. Как только исчезло психологическое давление со стороны Феодосия II и Диоскора, епископат признал выразителем кафолической веры св. Флавиана, а не Диоскора, и тем более не Евтихия. Однако никто не оспаривал абсолютный авторитет св. Кирилла, и не было речи о том, чтобы для осуждения ереси вернуться к подозреваемой в несторианстве антиохийской терминологии. Решение вопроса было найдено в арсенале западной христологии и означало терминологическое нововведение — проведение различия между природой и ипостасью. Это различение, к тому времени не принятое на Востоке, в Антиохии и Александрии, явилось существенным творческим вкладом Халкидона в развитие христологической мысли. Собор явился наиболее совершенным в истории Церкви примером «соборности», позволяющей видеть и формулировать на поистине «кафолическом», понятном для всех языке истину, существовавшую всегда, но которую не может выразить в полноте никакая отдельная местная традиция.

Западное богословие, как то видно из известного «Послания к Флавиану» папы Льва, обладало по сравнению с александрийской и антиохийской системами тем очевидным преимуществом, что утверждало совершенную реальность двух природ (субстанций) во Христе, не имея при этом ничего общего с несторианством. Тенденция латинской мысли, проявившаяся уже у Тертуллиана и состоявшая в том, что Христос рассматривался более всего как Посредник между Богом и человечеством, была скорее юридической, основанной более на идее жертвы и примирения, нежели на восточной идее обожения. Однако эта концепция была бы невозможна без признания того, что Христос является одновременно и Богом, и Человеком, но в то же время и единой Личностью.

Результат первого вмешательства папы Льва в восточные дела давал антиохийским богословам шанс на выживание в момент, когда они подвергались опасности быть сметенными монофизитской волной. Несмотря на это, основная суть учения св. Кирилла о единстве Христа не была оставлена, не исключалась и центральная для восточной сотериологии идея общения или причастия человечества Божеству. Целью папы Льва были не отвлеченные рассуждения о том, как собственно понимать единство двух природ во Христе, но восстановление здравого смысла при толковании Писания, где Иисус ясно предстает и как Бог, и как Человек. От этого здравого смысла явно отошел Евтихий, который, по словам Льва, был multum inprudens et nimis imperitus («весьма безрассудным и чрезмерно неопытным»). Евангельский текст ясно показывает нам, что каждая из природ воплощенного Слова сохраняет свое собственное действование (agit utraque forma quod proprium est), но каждая действует только во взаимодействии с другой (cum alterius communione). Это взаимодействие — не простое соположение, но соединение, основанное на единстве субъекта Божественного и человеческого действия во Христе: Один и Тот же — и Бог, и Человек (qui enim verus est Deus, idem verus est homo). Хотя св. Лев прямо и не говорит об обожении, существенные богословские предпосылки этого учения у него подразумеваются. В конечном счете, в тексте Льва имеет место четкая концепция communicatio idiomatum, то есть то самое, что являлось камнем преткновения для «несторианствующих» антиохийских богословов: единство Личности позволяет сказать, что «Сын Божий умер» (unitatem personae in utraque natura intelligendam Filius Dei crucifixus dicitur et sepultus), без утраты Божественной природой присущего бесстрастия. Это был тот самый момент, из-за которого св. Кирилл вынужден был бороться с Несторием: Бог, не переставая быть Богом, соделывает человеческую природу Своей собственной, вплоть до ее смертности.

Тем не менее, латинская терминология Льва не могла удовлетворить Восток. Тринитарные споры IV века уже показали, к каким недоразумениям может привести параллельное употребление терминов persona (proswpon) и substantia - natura (ousia - jusis). Поэтому на Халкидонском Соборе термин Льва persona был переведен как upostasis, и таким образом был положен конец двусмысленному употреблению термина Св. Кирилла mia jusis(«единая природа»). Вот знаменитый текст халкидонского вероопределения:

Итак, последуя святым отцам, все согласно поучаем исповедовать одного и того же Сына Господа Нашего Иисуса Христа, совершеннейшего в Божестве и совершеннейшего в человечестве, истинного Бога и истинного Человека, того же из души разумной и тела, единосущного Отцу по Божеству и того же единосущного нам по человечеству; по всему нам подобного, кроме греха; рожденного прежде всего от Отца по Божеству, в последние же дни Того же ради и нашего ради спасения от Марии Девы Богородицы по человечеству. Одного и Того же Христа, Сына Господа, единородного; в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого, — так что соединением нисколько не нарушается различие двух естеств, но тем более сохраняется свойство каждого естества и соединяется в одно лицо proswpon и одну ипостась, — не на два лица рассекаемого или разделяемого, но одного и Того же Сына и единородного Бога-Слова, Господа Иисуса Христа, как издревле пророки и как Сам Господь Иисус Христос научил нас и как передал нам символ Отцов наших.

Составленное на основании формулы согласия (433 г.) и исповедания Флавиана (448 г.), халкидонское вероопределение явилось результатом ряда труднейших компромиссов между противоборствующими сторонами. Тем более поразительно в нем положительное разрешение христологической проблемы.

Подавляющее большинство отцов на Соборе определенно были сторонниками св. Кирилла, и в первом варианте представленного Собору текста просто повторялось определение 433 г.: «из двух природ» (ek duw jusewn), - кириллова формула, которую монофизиты готовы были принять, так как она позволяла им говорить о «единой природе после соединения». Термин «природа» сохранял, таким образом, свое старое значение конкретного существа, являясь синонимом термина "ипостась", при этом двусмысленность александрийской терминологии оставалась прежней. Это явилось причиной ультиматума папских легатов и вызвало давление со стороны представителей императора, принуждавших отцов Собора отправить текст на доработку в комиссию. Принципиально антинесторианский, Собор не представлял, каким образом сформулировать свою антимонофизитскую позицию, остававшуюся лишь неясным ощущением.

Тем не менее, окончательное и единодушное принятие последнего варианта нельзя объяснить простым внешним давлением. Это не было капитуляцией перед Римом, как пытались представить дело монофизиты, не было это и отказом от богословия св. Кирилла.

Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать акты второго заседания; когда большинство епископов после прочтения «Томоса» папы Льва провозгласили его выражением истинной веры, общей для «Льва и Кирилла» (последний оставался для них единственным достойным доверия авторитетом), то представители Иллирика и Палестины все еще отрицали православие Льва. Константинопольскому архидиакону Аэтию в конце концов удалось получить их согласие, зачитав им другие тексты св. Кирилла. Однако в результате все документы пришлось возвратить на пять дней в комиссию, чтобы «Томос» Льва был сопоставлен с писаниями св. Кирилла, в частности - с его анафематизмами. Результаты работы были оглашены на четвертом заседании, и только после этого состоялось голосование. Все епископы утвердили, что послание Льва к Флавиану было, с их точки зрения, не более чем новым выражением истинной веры, провозглашенной в Никее, Константинополе, Ефесе и в посланиях св. Кирилла. Таким образом, осудив Евтихия, отцы Халкидонского Собора остались убежденными, что «несторианство было силой, более опасной для Церкви, чем монофизитство». Но прежде всего они желали оставаться верными св. Кириллу.

Латинские формулы, включенные в вероопределение («сохраняется свойство каждого естества» и «в двух естествах»), в общем не противоречащие учению св. Кирилла, были уравновешены замечательным утверждением личностного единства Христа. Выражение ton auton («тот же самый») было намеренно восемь раз повторено в тексте, чтобы подчеркнуть единство субъекта во всех действиях Христа, как божественных, так и человеческих. Было также использовано и слово «Qeotokos», выражающее идею communicatio idiomatum. Что же до определения «в двух естествах», которого нет у св. Кирилла, но которое было общеупотребительным в Антиохии и на Западе и часто использовалось участниками синода 448 г., осудившего Евтихия, то оно внесло принципиальное и исключительно конструктивное различие между jusis и upostasis, которого так не хватало в христологической терминологии.

Это различение, принятое каппадокийцами в тринитарном богословии, совершило первое робкое проникновение в область христологии благодаря «Посланию к армянам» св. Прокла Константинопольского. Прокл уже сознательно предпочитал говорить mia upostasis вместо mia jusis. После Халкидона это различие позволило богословам пользоваться правильной терминологией для обозначения как единства, так и двойственности во Христе. В своем определении Собор проявил поистине кафолическую умеренность и смирение, сумев сохранить элемент таинственности среди терминологических тонкостей. Единство двух природ определено в Халкидоне четырьмя отрицательными наречиями, которые, осуждая две противоположные ереси, несторианство и евтихианство, исключали всякую попытку полностью объяснить в человеческих понятиях самую тайну Воплощения.

Несмотря на исключительную уравновешенность и верность традиции, халкидонское определение было отвергнуто значительным числом восточных христиан. С одной стороны, их позиция объяснялась тем, что Собором 431 г. было запрещено создавать новые исповедания веры; кроме того, египтяне с ревнивым консерватизмом держались за формулы, напоминавшие о триумфальной победе над Несторием их великого архиепископа. С другой стороны, «для богословия ипостасного единства [Халкидонская формула] была хорошим началом, но только началом». В ней не утверждалось со всей ясностью, «кто, например, был субъектом страданий и крестной смерти... Все предостережения против какого-либо смешения двух природ оставили неудовлетворенными приверженцев ипостасного единства в их принципиальной сотериологической установке, согVI векаласно которой совершенное обожение человека имеет своим началом единство человечества Христа с Его Божественной природой в таинственной и нераздельной целостности Его Личности».

Оригенистский кризис

Личность и взгляды Оригена во все времена являлись источником ожесточенных споров. Еще при жизни осужденный своим епископом, поддерживаемый множеством учеников, он в IV в. вновь сделался объектом критики со стороны св. Епифсания и был осужден в 400 г. собором под председательством Феофила Александрийского. Хорошо известно также, какова была роль блж. Иеронима и Руфина Аквилейского в оригенистских спорах того времени. Именно эти споры были использованы как повод для низложения св. Иоанна Златоустого.

Эдикт Юстиниана против оригенистов, изданный в 543 г., был непосредственно вызван беспорядками в Лавре св. Саввы в Палестине. Св. Савва лично посетил императора в 531 г. и просил у него помощи против сторонников аввы Нонна, вождя оригенистов. Однако вероучительные вопросы, о которых шел спор, выходили за пределы Палестины, и Юстиниан должен был предпринять действия по осуждению оригенизма как такового, что и было приведено в исполнение на V Вселенском Соборе. Осуждение было направлено, с одной стороны, против оригенистской космологии и антропологии, с другой стороны, против своебразной христологии, проповедуемой в оригенистских кругах того времени, а еще ранее — Евагрием Пойтийским.

В соборном послании 400 г. Феофил Александрийский указывал на то, что для оригенистов «Слово Живого Бога не приняло человеческой плоти», и что Христос, «Который имел вид Бога, был равным Богу, был не Словом Божиим, но душой, которая, снизойдя с небесных высот и совлекшись вечного величия, восприняла человеческое тело». Различие между Христом и Словом, предполагаемое этой странной христологией, не могло не напомнить христианам VI в. несторианского различия между Словом и воспринятым человеком. В обоих случаях, в совершенно разных метафизических системах, существо Христа представляется раздвоенным. Поэтому неудивительно, что биограф св. Саввы несколько раз называл его защитником православия «от лжеучений Оригена и Феодора Мопсуэстийского». Это неожиданное объединение представителей и вождей александрийской и антиохийской школ было возможным лишь в контексте богословских споров VI в., в то время, когда Юстиниан был более всего озабочен тем, чтобы явить тождественность халкидонской веры христологическому учению св. Кирилла о единстве предсуществовавшего и воплотившегося Логоса.

Долгое время вопрос ставился так: является ли оригенизм VI столетия подлинным учением великого александрийского богослова? Опубликованные в последнее время тексты, кажется, дают возможность решить эту проблему.

Большинство историков, посвятивших себя изучению наследия Оригена, относятся к нему с нескрываемой симпатией и даже с восхищением. Сознательно или несознательно поставленные перед проблемой христианского свидетельства в нехристианском мире, они восхищаются тем, что Оригену удалось создать научную систему христианского богословия, выразив ее в приемлемых для нехристиан философских категориях, понятных эллинам-язычникам. Отрицать выдающиеся заслуги Оригена в этом отношении невозможно. В историческом плане личная реабилитация Оригена ставит вопрос о различии между его собственными идеями и взглядами его учеников. Кто явился причиной конфликтов IV и VI веков: сам ли Ориген или некоторые его последователи? Проблема заключается в том, чтобы выяснить, насколько точно последователи придерживались учения Оригена и в какой мере они могли исказить его.

Некоторые историки стремятся представить дело таким образом, что спорные вопросы, поднятые в IV и окончательно осужденные в VI столетии, никоим образом не были связаны с самой личностью Оригена. Они возникли как домыслы полемистов, охотников за еретиками, заинтересованных в компрометации памяти Оригена. Однако объективное изучение фактов и особенно прочтение Peri arcwn (De principiis, «О на- чалах»), труда, который современные апологеты Оригена обычно обходят вниманием, позволяет сделать совершенно иные выводы. Например, М. Арль в своем блестящем анализе Peri arcwn выявляет те положения учения Оригена, которые христианская традиция формально отвергла: они были осуждены при Юстиниане. Согласно М. Арль, споры, возникшие в VI веке в связи с этими положениями, были обусловлены тем, что «ученики, не столь талантливые, как их учитель, вместо того, чтобы оставаться верными главным идеям и принципам мысли Оригена, отстаивали наиболее спорные его теории». Хотя подобное рассуждение и допускает, что собственное учение Оригена не во всем соответствовало православию, все же оно не в состоянии объяснить судьбу оригенизма в христианской традиции. Осуждение, объектом которого стал Ориген в VI в., касалось не только случайных черт его учения, «развитых» учениками; осуждению подверглись именно главные идеи Peri arcwn, в особенности космология и антропология Оригена. К таким выводам приходят исследователи оригенизма, в частности, ученый издатель Peri arcwn П.Кетшау.

Если как экзегет и мистик Ориген не был осужден в VI в., то совсем иначе обстоит дело в отношении его богословия; учение оригенистов, вошедшее в конфликт с Церковью во времена Юстиниана, совершенно соответствовало идеям Оригена, нисколько их не искажая. Тринитарное учение Оригена не привлекало учеников, поскольку его троичные формулы были вытеснены и заменены терминологией Никеи и каппадокийских Отцов, и никто из оригенистов эпохи Юстиниана не помышлял о возвращении к ним.

Другое дело — космологические, антропологические и эсхатологические идеи, составлявшие краеугольный камень оригенизма как целостной системы.

В VI в. оригенизм был особенно широко распространен в монашеских кругах в качестве основания определенного рода духовности. Достаточно прочитать отрывки из писем преп. Варсонофия, известного аскета из Газы (Палестина), чтобы понять, с какой страстностью идеи Оригена и одного из его учеников, Евагрия, обсуждались в начале VI столетия. В Египте аскетическое движение последователей Евагрия также боролось со сторонниками более христоцентричной и более «приземленной» духовности.

Сильнее, чем где-либо, традиции оригенизма были в Великой Лавре св. Саввы в Палестине. Известно, что в Египте оригенисты формально подверглись осуждению уже в 400 г. С самого своего зарождения монашеский аскетизм испытывал соблазн платонического спиритуализма. Являясь по сути широким народным движением, монашество изначально выражало эсхатологическую природу христианства. Тысячи христиан добровольно посвящали себя непрестанной молитве в одиночестве и бедности, потому что для них грядущее Царствие Божие, начатки которого они обретали в молитве, было важнее всякой мирской реальности. Этому стихийному движению Ориген предложил философию, которая, с одной стороны, несомненно делала монашество более понятным эллинистическому миру, но с другой, изменяла самую природу монашеского движения. С точки зрения Св. Писания, различные стороны монашеского аскетизма: безбрачие, посты, умерщвление плоти — имеют целью очистить оскверненную грехом плоть и таким образом приуготовить ее к воскресению. Монашество понималось как пророческое служение, предвосхищающее реальность грядущего Царства. Для оригенистов же материальное тело, в котором душа заключена, как в темнице, вследствие греха, не имеет в этом Царстве никакой части. Поэтому монах должен стремиться не только очистить тело, но и совершенно освободиться от него. Сама непрестанная молитва становится «умной» молитвой, имеющей целью отрешение ума от всего материального и возвращение его в первоначальное состояние. Таким образом, библейское линейное восприятие духовной жизни как ожидание грядущего Царства заменяется на вертикальное, ищущее прежде всего освобождения от материи.

Некоторые современные исследователи (де Любак, Даниелу, Бертран), желая восстановить Оригена в достоинстве величайших христианских учителей, подчеркивают, что в своей экзегезе он придавал большое значение богословию истории и центральное место отводил при этом Христу. Однако Peri arcwn, как, впрочем, и многие экзегетические отрывки, все же свидетельствует о том, что учение Оригена о человеке, его понимание Воплощения и его эсхатология могут быть поняты только в рамках спиритуалистического монизма, по существу платонистического. Эта метафизическая система сделалась для многих монахов Палестины и Египта основанием сомнительной духовности и привела некоторых оригенистов к самым крайним взглядам. Какие бы изменения ни привносили они впоследствии в учение Оригена, несомненно, что в своих наиболее характерных чертах оно восходит к Peri arcwn. Следовательно, осуждение оригенизма неизбежно включает и самого александрийского учителя.

Недавние исследования пролили новый свет на личность Евагрия Понтийского, который в IV в. был для египетских и палестинских монахов крупнейшим Истолкователем идей Оригена. Недавняя публикация «Гностических глав» Евагрия (в сирийской редакции, поскольку оригинальный греческий текст был утрачен) дает возможность ясно увидеть истинное происхождение учений, осужденных Пятым Собором; это — христология Евагрия, дополняющая то, что справедливо называют оригенизмом. Его имя не встречается собственно в тексте анафематизмов, провозглашенных в 553 г., но многие современные ему и более поздние источники, в которых были использованы подлинники Деяний Собора, упоминают об осуждении Евагрия на Соборе.

Не считая пятнадцати анафематизмов, принятых в 553 г., богословскую проблему, поставленную оригенизмом в VI в., освещают также два важных послания Юстиниана. Первое из них, адресованное (в 543 г.) пяти патриархам, но более известное как «Послание к Мине» (Мина был патриархом Константинопольским), представляет собой настоящий богословский трактат, составленный императором по поводу палестинских споров, и оканчивается десятью анафематизмами. Это послание получило в том же году одобрение поместного Константинопольского собора. Второе послание императора было адресовано собору 553 г. и содержало те основные положения, которые были утверждены пятнадцатью анафематизмами соборного решения.

В 543 г. Юстиниан начал свое обвинение с выступления против субординационизма в триадологии Оригена. Интересно заметить, что собор не последовал за императором в этом пункте и не провозгласил никакой анафемы по поводу учения Оригена о Троице. Это учение, кажется, фактически не интересовало палестинских монахов-оригенистов, которые подготовили почву для соборного решения. Неясность тринитарных воззрений Оригена в большой мере была следствием философских предпосылок его учения о творении, которое он считал совечным Богу, не делая установленного посленикейским богословием различия между вечным рождением Сына и творением мира во времени. Космология и антропология, наиболее уязвимые части оригеновой системы, были основной мишенью критики Собора, как и странная христология Евагрия Понтийского, которая выводилась из философии Оригена.

Анафематизмы 1-5, 10-11 и 14-15 направлены против оригенова учения о творении, грехопадении и восстановлении (апокатастасисе), которое на антропологическом уровне предполагало предсуществование душ. Хорошо известно, что в своем Peri arcwnОриген считает тварный мир вечным; Бог не «начал» проявлять Свою благость; Он «от вечности» творит череду миров, вечное единство которых осуществляется на невещественном уровне, поскольку Бог создает только разумные и равные существа. Дифференциация и в конце концов материализация умов происходит в результате их свободного выбора и как следствие грехопадения. Этот процесс дифференциации и материализации охватывает ангелов, демонов, людей и даже небесные тела, равно причисляемые к падшим разумным существам. Анафематизмы 2, 3, 4 и 5 от 553 г. совершенно конкретно осуждают идеи Оригена о происхождении мира и о природе иерархии, которая создает разнообразие существ.

Кто говорит: творение всех разумных существ включало только бестелесных и нематериальных духов...; не желая более видеть Бога, они, предав себя злым делам..., взяли себе более или менее совершенные тела и получили имена..., следовательно, одни стали называться херувимами, другие — серафимами..., да будет анафема (Анафема 2).
Кто говорит, что разумные существа, в которых охладела любовь к Богу, сокрылись в грубые тела, подобные нашим и назвались людьми, в то время, как те, кто достиг крайней степени своего зла, взяли себе холодные и смутные тела и стали называться демонами и духами злобы, да будет анафема (Анафема 4).

По присущей ему интуиции, Ориген считал, что праведный Бог мог изначально создать только разумные существа, по природе равные между собой; это неизбежно привело его к учению о предсуществовании душ и о всеобщем восстановлении. В VI в. это учение о предсуществовании, частично распространенное среди монахов, возможно, послужило импульсом для цепной реакции выступлений против Оригена.- Первый анафематизм V Собора посвящен именно этому учению:

Кто почитает баснословное предсуществование душ и восстановление, связанное с ним, да будет анафема.

Учение о восстановлении было еще раз предано осуждению в терминах, которые любил использовать сам Ориген в Peri arcwn:

Кто говорит, что жизнь духов будет подобна жизни, которая существовала от начала, когда духи не были еще падшими и погибшими, и что конец будет подлинной мерой начала, да будет анафема (Анафема 15).

В системе, созданной Оригеном, циклическая концепция времени подразумевала вечное возвращение новых миров к единственному миру «умов». Анафематизм, направленный против этих воззрений, подчеркивает одно из оригеновых противоречий. Затрагивая значимость свободной воли в иерархическом самоопределении творений (после того, как они были созданы равными и одинаковыми), он ограничивает их максимальную свободу, стремясь отбросить в сторону всякий онтологический дуализм, манихейский или гностический. Известно, что, согласно Оригену, сам сатана должен был занять свое место в обновленной духовной вселенной как одно из духовных творений Божиих, очевидно, после того, как он перестанет быть врагом Бога. Это положение было названо и осуждено двенадцатым анафематизмом. Только материальные тела обречены на исчезновение, считал Ориген. Отсюда следует одиннадцатый анафематизм:

Кто говорит, что будущий суд провозгласит уничтожение тел и что в конце времен явится нематериальная природа, и после этого больше ничего не будет, кроме чистых духов, да будет анафема.

Несомненно, что «Послание к Мине» императора Юстиниана и анафематизмы Пятого Вселенского Собора не всегда представляют правдивую картину учения Оригена. Их критика всегда и почти исключительно основывается на Peri arcwn, хотя, как хорошо известно, в других своих творениях, особенно в «Комментариях», Ориген в общем был гораздо сдержаннее в изложении наиболее сомнительных моментов своего учения, например в вопросе о воскресении тел. Некоторые из осужденных идей, особенно в части, касающейся учения о сферической форме тела воскресшего Христа (10-й анафематизм) не имеют соответствий в известных текстах Оригена. При этом следует отметить, что в современных Собору источниках, сообщающих об осуждении 553 г., наряду с именами Оригена и Евагрия упоминается и имя Дидима. Таким образом, возможно а priori предположить, что 10-й анафематизм связан с одним из утраченных произведений последнего.

Вплоть до недавнего времени неразрешенной оставалась проблема христологических анафематизмов Пятого Собора (6, 7, 8, 9, 12 и 13); дело в том, что они предполагают такое учение о Христе и о спасении, дуалистические оттенки которого несовместимы с учением, содержащимся в Peri arcwn. Недавняя публикация «Гностических глав» Евагрия Понтийского, в которых обнаружено осужденное в 553 г. учение, позволяет оценить все значение решений Пятого Вселенского Собора. Целью соборных осуждений был не некий призрачный оригенизм, но подлинные взгляды одного из духовных наставников восточного монашества, Евагрия.

Анафематизмы 6, 7, 8, 9, 12 и 13 осуждают учение, устанавливающее различие между Богом-Словом и Христом. Христос мыслится как Ум (nous), единственный из сотворенных умов оставшийся неподвижным (akinhtos) в своем созерцании и ведении Бога (gnwsis ousiwdes), т.е. не претерпевший падения. Следовательно, Он является тварью, сохранившейся в том состоянии, какое она имела до дифференциации и материализации мира. Поэтому Воплощения Слова не было. Имело место лишь уничижение Ума (nous) = Христа ради спасения всех тварей на всех уровнях их падшего состояния с целью восстановления их в первоначальном единстве. Ибо Христос «сделался всем во всех, Ангелом среди ангелов, Силой среди сил... Человеком среди человеков» (Анафематизм 7). Христос мог быть лишь назван Логосом, поскольку Он был един с Ним прежде начала всех миров (так же, как и другие умы до своего падения), подобным образом и Логос может получить наименование Христа, но это только метафора:

Кто говорит, что Бог-Слово..., один от Пресвятой Троицы, не есть Сам Христос, но является таковым в переносном смысле — утверждают они — по причине уничижения Ума (dia ton kenwsanta eauton noun), соединенного с Самим Богом-Словом (sunhmmenon autw tw Qew Logw), Которого, собственно, и называют Христом; кто говорит, что Слово именуют Христом по причине этого Ума и что Ум называют Богом по причине Слова — да будет анафема. (Анафема 8).

Этот текст есть ни что иное, как пересказ одной из Евагриевых глав: «Христос не есть Слово от начала, так же как Он, будучи помазанным, не есть и Бог от начала, но как Слово Христа есть Христос, так и Христос Слова есть Бог...».

Окончательное спасение будет состоять в восстановлении всех умов в их первоначальном единстве и равенстве. Ангелы, демоны и люди окажутся тогда в таком же отношении к Богу-Слову, что и Христос, Который никогда не отделялся от Слова даже в своем уничиженном состоянии.

Таким образом, 13-й анафематизм осуждает учение, согласно которому «не будет (в последний день) абсолютно никакого различия между Христом и другими разумными существами (logika) ни по сущности (th ousia), ни по ведению, ни по силе и власти над миром». Таким образом, умы, так же как и Христос ныне, будут «едины с Логосом по сущности» и даже обретут Его творческую силу. Действительно, Евагрий писал: «Когда ум обретет существенное знание, тогда он также будет именоваться Богом, потому что он также будет способен создавать различные миры».

В свете этого становится понятным, почему монахов-оригенистов из Новой Лавры в Палестине обычно называли «исохристами» («равными Христу») или протоктистами («сотворенными от начала»). Эти наименования отражают учение о спасении, определявшее их духовную жизнь. Согласно Кириллу Скифопольскому, они утверждали, что конечное назначение человека - достижение «равенства со Христом» в апокатастасисе.

Осуждение оригенизма на Пятом Вселенском Соборе имело решающее значение для дальнейшего развития богословской мысли и духовности Византии. Анафематизмы, направленные против Оригена и Евагрия, задевали духовные авторитеты, оказавшие влияние на целые поколения и по-прежнему имевшие множество приверженцев, особенно среди монахов. Поэтому неудивительно, что для многих позднейших византийских авторов постановления, относившиеся к Оригену, занимали первое место среди деяний Собора 553 г. з9 Эти решения еще раз, особенно что касается Византии, утвердили внутреннюю несовместимость эллинизма и Евангелия. Пятошестой Собор 692 г. (канон 1) утверждает, что Евагрий, Ориген и Дидим были осуждены за попытку «возродить эллинские мифы» (tas ellhnikas anaplasamenous muqopoias).

Читая эти 15 анафематизмов, нельзя не задать вопрос, каким образом могло стать столь популярным распространенное А. Гарнаком мнение, согласно которому византийское христианство есть эллинизированное христианство. Анафематизмы очень точно указывают на наиболее очевидные различия между эллинизмом и христианством Священного Писания, со всей возможной определенностью делая выбор в пользу последнего. Как показал О. Кульман, символическим выражением времени в Библии является восходящая линия, тогда как для эллинистической культуры это — круг.

Греки не способны принять, что избавление может быть результатом божественного действия во времени. Для них освобождение заключено в переходе из нашего здешнего низшего состояния, связанного с циклом времени, к высшему, свободному от власти времени и всегда достижимому. Представления греков о блаженстве являются пространственными, основанными на противопоставлении высшего и нашего (низшего) уровней бытия, они не носят временного характера, т.е. не определяются через противопоставление настоящего и будущего....

У нас нет возможности детально рассмотреть это общее рассуждение О. Кульмана. Тем не менее, интересно отметить, что содержащаяся в «Послании к Мине» и в осуждении 553 года критика оригенизма прямо связана с этими принципиальными эллинистическими представлениями, предопределившими само появление оригенизма: вечность умного мира и циклическое возвращение тварных существ к своему началу. В контексте подобных воззрений совершенный во времени искупительный подвиг Христа оказывается бесполезным и непонятным.

Юстиниан писал: «Воспитанный на эллинских баснях, Ориген и Божественные Писания толковал мифологическими способами... О чем еще он рассуждал, если не об учении Платона?» Вечность духовного мира, который дифференцируется и материализуется в результате последовательных падений ради того, чтобы снова и снова возвращаться в первоначальное естественное состояние, предполагает такой тип детерминизма, который исключает необходимость Искупления:

Если наказание и награда имеют предел, то зачем воплощение Господа нашего Иисуса Христа? Для чего крест, смерть, погребение, воскресение Господа? Какова же будет награда тем, кто подвизались добрым подвигом и свидетельствовали о Христе, если демоны и нечестивые получат вследствие апокатастасиса то же достоинство, что и святые?

Учению Оригена о предсуществовании душ, их естественном бессмертии и воплощении вследствие падения Юстиниан противопоставляет библейское учение о человеке: «Бог одновременно образовал тело и сотворил душу, создав таким образом совершенного человека: ибо как тело без души не есть человек, так и душа без тела».

Душа бессмертна не в силу естественной и вечной причастности духовной (умной) сущности, но по благодати Божией, дабы быть способной владычествовать над земными тварями. Иными словами, присутствие человека в материальном мире не есть наказание за грех: напротив, книга Бытия повествует о том, что человек, венец творения, был введен в этот мир последним, как царь, почтить которого было готово уже все творение. Циклическому и спиритуальному детерминизму Оригена Юстиниан противопоставлял учение, согласно которому собственное достоинство человека состоит именно в том, что он одновременно является и духовным, и материальным существом, свободная воля которого не может быть ограничена метафизической необходимостью «апокатастасиса».

Осуждение Евагрия также имело большое историческое значение, поскольку он был одним из самых читаемых духовных писателей в восточных монастырях. После 553 года его труды были официально изъяты из библиотек православных монастырей. Поэтому лишь небольшая их часть дошла до нас в греческом оригинале. Однако переводы, главным образом сирийские и армянские, были сохранены несторианами и монофизитами, которые не были связаны решениями Собора 553 года. Тем не менее, официальное запрещение не смогло полностью исключить Евагрия из духовной традиции греческого Востока; некоторые из его сочинений, подписанные именем преп. Нила, снискали исключительную популярность, особенно трактат «О молитве». Даже ярые антиоригенисты, такие, как, например, св. Варсонофий, формально осуждая учение Евагрия, эти «эллинистические мифы», признавали, что в изучении чисто духовных, недогматических мест его сочинений можно обрести пользу для души. Все это дает нам определенное представление о том, как Церковное Предание относилось к Оригену и Евагрию.

Евагриева концепция совершенствования как гнозиса и молитвы, как «умного делания», была связана с его антропологией: человек, падший ум, призван вернуться в свое первоначальное состояние чистой умственной деятельности. Поэтому Евагрий сумел написать весь свой замечательный небольшой трактат о молитве, практически не упоминая о Христе, поскольку Он для него — лишь ум, равным которому человек призван стать. «Чистая молитва» монаха направлена не ко Христу. Тот, кто знаком с метафизикой Евагрия, не удивится, узнав, что Воплощению не отводится никакого места в его учении о духовной жизни, суть которого может быть обобщенно выражена в следующем высказывании: «Держи себя как невещественный перед Невещественным, и ты уразумеешь» (О молитве, 66). Монашеская молитва, по Евагрию, укладывается в рамки оригенистской эсхатологии; это «начало невещественного и единообразного знания» (ibid., 85), которое составляет высшую цель тварных умов и будет даровано им во время их «апокатастасиса», возвращения в состояние первоначального единства.

Основные положения евагриевой метафизики и богословия были опровергнуты Собором 553 г., - что же еще оставалось «душеполезного» в его творениях? По существу, сама идея непрерывной молитвы; ибо Евагрий был основателем духовной школы, которая сделала «монологическую» молитву — постоянное умственное взывание к имени Божьему — основанием монашеской жизни в Византии. Преп. Иоанн Лествичник, преп. Максим и другие великие византийские мистики просто заимствовали это учение об отрешении от страстей, о постоянном внимании, о борьбе с рассеянием, о превосходстве умной молитвы над псалмодией, об опасности всяких образов, навеянных воображением, и об обращении ума на самого себя как условии его единения с Богом. Но они наполнили это учение другим содержанием: «умная молитва» сделалась в Византии традицией «Иисусовой молитвы». Сочинения, приписываемые св. Макарию Египетскому, учителю Евагрия, помогли скорректировать отношение к евагриеву учению о духовности. Датируемый началом пятого века сборник «Духовных бесед» (в наше время существует предположение, что это мессалианский документ) приобрел такую же популярность, как и сочинения Евагрия. Здесь сердце, — а не ум, — занимает центральное место в составе человека, понимаемом уже не как ум, заключенный в темницу материи в результате грехопадения, а как психосоматическое единство, которое всей своей целостностью участвует в молитве. «Умная молитва» стала «хранением сердца», дающим уже в земной жизни созерцание божественного света тем, кто его достоин. Основой этого представления является совсем иная антропология, нежели у Оригена и Евагрия: библейское понимание человека, созданного от начала как психосоматическое единство, природа которого была во всей полноте воспринята и обожествлена Словом.

Итак, средоточие духовной жизни вовсе не сводится к дематериализации ума; оно состоит в союзе со Христом, таинстве, молитве и доброделании.

Преобладание идей Макария и переосмысление Евагрия было вызвано, или, по крайней мере, облегчено осуждением оригенизма при Юстиниане. С тех пор цель монашеской аскезы стала пониматься не только как умное созерцание Бога, но и как преображение, или обожение, всего человека через причастие обоженного Тела Христа. Даже там, где терминология Евагрия сохранилась нетронутой, христоцентрический смысл, придаваемый ей, глубоко изменил ее значение. Выбор, сделанный Византийской Церковью в 553 г. и в сущности состоявший в предпочтении Писания эллинизму, обеспечил разрешение нескольких новых кризисных ситуаций, возникших в одиннадцатом, а затем в четырнадцатом веке. Византийский исихазм не был простым продолжением школ Оригена и Евагрия. Он заимствовал у них лишь мистическую фразеологию и психологию молитвы. Последняя, кстати, была включена в антропологию Псевдо-Макария и в монументальный христологический синтез преп. Максима Исповедника. Хотя оригенизм и был официально осужден, он оказал влияние на развитие христологической мысли. Это проявилось в работах Леонтия Византийского. До недавних пор оставалось невыясненным, что Леонтий оказал влияние на христологические воззрения преп. Максима Исповедника и преп. Иоанна Дамаскина, практически ничего не было известно о его личности. Критические исследования позволили отличить его от Леонтия Иерусалимского, современного ему автора трактатов «Против монофизитов» и «Против несториан»; сочинение, известное под заглавием «De sectis», больше не приписывается ни одному из Леонтиев. Таким образом, Леонтий Византийский может считаться автором только трех известных полемических сочинений: «Contra Nestorianos et Eutychianos», в трех книгах; тридцати «Глав» против Севира; и «Эпилисиса», в котором Леонтий возвращается к аргументам против Севира из первой книги, раскритикованной современниками. Уточнение литературного наследия Леонтия дает возможность более точно идентифицировать его личность и определить истинное значение его учения. Леонтий был ближайшим помощником и соратником знаменитого аввы Нонна, главы палестинских оригенистов, который восстал против св. Саввы. Леонтий так и именуется в документах того времени.

Три упомянутых полемических сочинения были написаны в годы, предшествовавшие осуждению оригенизма Юстинианом (543 год), в то время, когда в Константинополе уже шли дискуссии о православии Евагрия. Тогда Леонтий и решил представить современникам свое, оригенистское, решение христологической проблемы, разделявшей монофизитов и сторонников Халкидонского Собора. Он, вероятно, думал показать пользу евагриевой метафизики, неправославие которой постарался тщательно затушевать и таким образом избежать ее осуждения.

Цитируя Нонна в самом начале первого сочинения, Леонтий обнаруживает цель своей работы: показать, что Халкидонский Собор представляет собой via media, единственно верный путь между двумя противоположными ересями (enantiodokhtai) — несторианством и евтихианством. Затем он предлагает собственную христологию, основанную на оригенистско-евагрианской онтологии. Позднее он посвятил вторую и третью книги своего труда Contra Eutychianos et Nestorianos опровержению того, что он считал двумя крайними видами заблуждений в христологии: идеям Феодора Мопсуэстийского и афтартодокетизму.

Два основных положения дают исчерпывающее представление о христологии Леонтия:

1. Уподобление единства двух природ во Христе единству души и тела в человеке. Конечно, Леонтию не принадлежала монополия на это сравнение. Например, монофизиты использовали его постоянно, но только для того, чтобы показать, что единство Божества и человечества во Христе есть природное (jusikh) единство; поскольку ни душа, ни тело не существуют независимо, но оба — части человеческой природы; таким же образом и Христос после соединения является «одной природой», составляющие которой неразделимы. Что касается Леонтия, он не только отвергает замечание о природном единстве, но объясняет, что душа есть «самодвижная бестелесная сущность» (ousia aswmatos autokinhtos), и что душа и тело онтологически совершенны сами по себе (ouk atelh kaq eauta). Таким образом, это сравнение более подходило дифизитской, а не монофизитской концепции Воплощения. Возражение, немедленно направленное против этой концепции, было вызвано тем, что в ней предполагалось, с одной стороны, единство двух ипостасей, а с другой — предсуществование человечества Христа; и действительно, как мы увидим ниже, Леонтий сам определяет ипостась как существование «само по себе» (kaq eauton). Отвечая на эти возражения в «Эпилисисе», автор признает, что предсуществование Христова человечества онтологически возможно (ouk adunaton); ипостась вполне может быть составлена из предсуществующих сущностей — например, воссоединение тела и души при воскресении. В исключительном случае Христа, конечно, нельзя сказать, что Он когда-либо существовал как «простой человек» (yilos anqrwpos)...

При помощи, вероятно, сознательной двусмысленности выражений Леонтию удается избежать обвинения в ереси. Формально он не признает факт предсуществования и все же остается верен Евагрию, ибо отрицает предсуществование только в том, что касается Христова «человечества» (anqrwpoths) (а человечество он понимает как состояние грехопадения, когда ум стал душой (yuch). По Евагрию, только такое падшее состояние есть, строго говоря, человек. Эту человеческую природу получил Христос от Марии в Воплощении, ибо Он пришел спасти эту природу, и она, конечно, не предсуществовала Воплощению. Но Леонтий не отрицает предсуществования Христа как ума, вечно соединенного с Логосом kaq upostasin и kat ousian.

2. Определение единства Божества и человечества Христа как «сущностного единства» (enwsis ousiwdes) или «единства по сущности» (enwsis kat ousian). Это определение Леонтий использует во всех своих книгах, в то время как выражения enwsis kaq upostasin (col. 1348 d.), upostatikh (col. 1308 с.) и enupostatos (col. 1300 а) встречаются в его сочинениях лишь по одному разу. К тому же в двух последних случаях выражение, обозначающее ипостасное единство, является лишь добавлением к замечанию о единстве «по сущности», которое остается главным христологическим определением.

Очевидно, что это определение не могло удовлетворить ни одну из противостоящих византийских партий. С одной стороны, для Севира и монофизитов термин ousia имел в христологии абстрактный смысл, и они признавали, как уже говорилось, во Христе две «сущности», соединенные в «естественном» (jusikh), то есть экзистенциально конкретном союзе. В этом отношении терминология Леонтия была подозрительной и для халкидонитов. С другой стороны, в учении Евагрия «сущностное знание» (gnwsis ousiwdes) есть как раз первоначальное состояние чистых умов и выражение их единства с Логосом; это то единство, в котором пребывал Христос-Ум, когда остальной умопостигаемый мир пришел в «движение» к различным, формам падения — «ангелам», «человеку» и «демонам», которые составляют разнообразие падшего мира. Правда, Леонтий нигде не упоминает о сущностном гнозисе, он говорит лишь о единстве. Это могло быть способом приспособиться к проблемам эпохи (именно такую цель преследовал Леонтий: применить онтологию Евагрия к христологической проблематике VI в.). Следует заметить, что анафематизмы 2 и 7 Собора 553 г. также говорят о «единстве в тождестве сущности» умов и Логоса, а Христос есть один из этих умов. Такова была терминология палестинских оригенистов. В любом случае, Леонтий никогда не называет Логос «субъектом» единства; этот «субъект» всегда «Христос» или, чаще, «Господь», Который, «явившись от Девы, назывался Богом и Сыном Божиим в Слове и по причине Слова».

Различение Логоса и Христа проявляется и в том, как Леонтий говорит о смерти Христа: субъект «страдания», — «плоть», принявшая это страдание «по изволению Слова» (boulomenou tou Logou). «Плоть» же, согласно Леонтию, безусловно, не равнозначна «человечеству», поскольку он сразу же противопоставляет ее «разумной душе», которая у Христа оставалась выше греха и смерти. Впрочем, плоть не грешит сама по себе: дела плоти - результат свободного выбора, сделанного душой; следовательно, Христос страдал «в естестве плоти» вследствие свободного выбора Его души.

Очевидна параллель между такой концепцией страдания и тем учением, которое преобладало в антиохийских кругах. Мы уже видели, что Феодорит в борьбе с теопасхизмом провозглашал природную неподверженность страданиям не только Логоса, но и самой души. Поэтому неудивительно, что торжество неохалкидонизма в 553 году было одновременно поражением и несторианствовавших оригенистов, другими словами, всех тех, кто отказывался признать, что «Слово пострадало во плоти». К тому же, Леонтий сам сообщает, что в молодости был «несторианином». В то время это всего лишь означало, что он почитал память Феодора Мопсуэстийского. Отрицание теопасхизма является общим для обеих богословских школ — антиохийской и оригенистской, во всем остальном столь различных; оно же объясняет их общее противостояние монофизитству и, следовательно, приверженность Халкидону. Поэтому, когда в 553 г. был подтвержден теопасхизм, обе эти школы были отвергнуты.

Но если для Леонтия Христос был по существу Своему непадший ум, соединенный с Логосом kat ousian, по сущности, и добровольно воспринявший человеческую природу, чтобы восстановить ее, то каким образом удалось Леонтию вписать в рамки подобной христологии халкидонское вероопределение? Для этого он должен был создать оригинальную систему метафизической терминологии.

Термин ousia, например, означает для него в первую очередь просто существование, а «не что и не как». Следовательно, этот термин может применяться по отношению к Богу, ангелам, людям, животным, растениям для того, чтобы сказать вообще, что они существуют. Можно также говорить и о. «сущности отдельного существа», в отношении того, чем оно отделяется и различается от других существ; но в этом случае ousia становится синонимом jusis, природы; действительно, основная функция термина jusis — обозначать различие (to parhllagmenon), но не разделение или число (to dihrhmenon). Отсюда становится понятным, каким образом термин enwsis kat ousian мог обозначать для Леонтия единство существования, в то время как сохранялась двойственность природ и различие между Божеством и человечеством, между Логосом и Христом-умом.

И, наконец, термин upostasis означает отдельное (to kecwrismenon), единичное (to atomon), особенное (to idion), а также «кого-нибудь» (ton tina). Таким образом, словом ипостась могут обозначаться единичные существа, тождественные по природе и, следовательно, исчислимые, а также существа, состоящие из разных природ, но существующие «одно в другом»: например, каждый человек — ипостась, хотя он состоит из двух различных природ: души и тела. После смерти, когда душа отделяется от тела, появляются две ипостаси, но они снова воссоединятся в воскресении. Следовательно, главная черта ипостаси — существование «само по себе» (kaq eauto ujestos). Таким образом, можно было бы сказать, что во Христе одна природа, если бы существовал вид «Христов» (eidos Cristwn); но есть лишь один Христос, и единственный термин, которым Его можно обозначить, — «одна ипостась», являющаяся единичным целым, составленным из частей, каждая из которых — совершенная природа. Термин «ипостась» отражает по существу только связь и отношение. В.Грюмель пишет:

Человек в Иисусе [то есть его индивидуальная природа] — другой, и Он отличается в сопоставлении с другими людьми (allos apo allon), и на этом основании является ипостасью в отношении к ним, но Он не находится в подобном отношении со Словом; аналогично Слово в отношении Отца и Святого Духа — allos apo allon, и на этом основании есть ипостась по отношению к Ним, но Оно не является таковой в отношении человечества Иисуса. Причина в том, что в то время, как природа сама по себе не вызывает разделения, но только указывает на различие, ипостась указывает не на различия, но только на разделение: она отличает и разделяет одну единосущную реальность (omoousia) от другой через их собственные свойства, но объединяет друг с другом иносущные природы (eteroousia) через общность их бытия.

Само собой разумеется, что Леонтий понимает под ипостасью не предсуществовавшую ипостась Логоса, но ипостась Христа, возникшую в момент Воплощения, обнаруживающую себя в «сущностном единстве» с Логосом и «составленную» из природ, являющихся ее частями. Если мы исповедуем Христа Богом и человеком, то должны вместе с Халкидонским Собором признать в Нем две природы, божественную и человеческую; однако логически можно говорить и о трех природах: Логосе, душе и теле, или даже о большем числе природ, поскольку способности души также могут рассматриваться как особые природы. Леонтий полагает, что богословская терминология допускает применение к части имени целого; например, человек Иисус Христос может быть назван Господом; или, наоборот, к целому имени части: так, можно сказать, что Слово есть «Сын Человеческий» или что «распяли Господа Славы». Это единственное содержание того, что Леонтий называет communicatio idiomatum (antidosis idiwmatwn), - это диалектика.

В свете вышесказанного следует понимать известный термин «воипостасный», являющийся основным вкладом Леонтия в развитие христологии и введенный в систему халкидонского богословия. Несториане и евтихиане, принимавшие постулат «нет природы без ипостаси» (ouk esti jusis anupostatos), столкнулись с дилеммой: либо признать во Христе одну природу и одну ипостась, либо две природы и две ипостаси. Обсуждая эту проблему, Леонтий предлагает новое понятие: существование «внутри чего-то», называемое им enupostaton, когда речь идет о существовании внутри ипостаси, или enousion, ousiwdes, когда речь идет о существовании «внутри сущности». Он пишет:

Не одно и то же ипостась и enupostaton, как не одно и то же сущность и enousion, ибо каждая ипостась означает кого-то, а enupostaton означает сущность (природу). Ипостась означает лицо, определяемое конкретными свойствами, а enupostaton указывает на нечто несамослучайное (sumbebhkos), что имеет свое бытие в другом, а само по себе не созерцается».

Очевидно, что диалектика Леонтия не во всем соответствует троичной терминологии каппадокийцев, на которую он, однако, считает себя обязанным ссылаться. Для св. Василия Великого и двух Григориев ипостаси — объекты непосредственного троичного созерцания, единство сущности которых они признали, хотя и не без затруднений, под влиянием св. Афанасия. Если для св. Василия определение сущности и ипостасей часто ограничивается понятиями «общего» и «частного», то выражения св. Григория Богослова лучше передают личностный способ существования Лиц Пресвятой Троицы и в любом случае исключают понимание ипостасей как простых «отношений». Ипостаси обладают Божеством (ta wn h qeoths), и Божество пребывает «в них» (ta en ois h qeoths).

Когда термин Леонтия «воипостасный» был включен в совершенно чуждую Леонтию богословскую систему, когда было установлено, что ипостась Христа не отличается от ипостаси предсуществующего Логоса, воспринявшего человеческую природу (которая в этом смысле является «воипостасной»), когда со всей ясностью и в согласии со св. Кириллом было определено, что халкидонский дуализм природ не исключает единства субъекта во Христе, и что этим субъектом был предсуществующий Логос, тогда вклад Леонтия в развитие богословия занял подобающее ему место в истории христологии, и его имя пережило осуждение оригенизма в 553 г.

Бог пострадал во плоти

В предыдущих главах мы показали, что к моменту воцарения Юстиниана (527 г.) у сторонников Халкидона не было единой богословской позиции. После смерти блаж. Феодорита среди них не заметно ни одного значительного богослова. Монофизиты, напротив, могли гордиться тем, что в их рядах были такие богословы, как Филоксен Маббугский и Севир Антиохийский. Последний притязал на роль подлинного представителя великой святоотеческой традиции, но православные ничего не могли этому противопоставить, кроме старых аргументов Феодора Мопсуэстийского, которые потеряли достаточную убедительность во времена несторианских споров.

Отдельные богословы, оставаясь верными Собору, начинали, однако, замечать слабость халкидонской аргументации, особенно ярко проявившейся в резком неприятии некоторыми халкидонскими кругами видоизмененной формы Трисвятого. Как мы видели, текст этого гимна в том виде, в каком он был предложен монофизитским патриархом Антиохии Петром Гнафеем («Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, Распныйся за ны, помилуй нас»), формально не являлся еретическим, поскольку был обращен ко Христу, а не к Пресвятой Троице. Он мог считаться неприемлемым лишь потому, что стал боевым кличем монофизитства. Но халкидонитов устраивало и другое. Некоторые из них принципиально отрицали, что предсуществовавший Логос мог пострадать, быть распят и умереть; субъектом страдания они называли Христа, или плоть, или человечество Логоса. Очевидно, что эта проблема перекликается с обсуждением термина Богородица, имевшим место в годы, предшествовавшие Ефесскому собору: могло ли Слово реально родиться от Девы, или же рожденным был только человек Иисус, сын Марии? Впоследствии св. Кирилл Александрийский, утвердив в полемике против Нестория полную богословскую реальность термина «Богородица» («теотокос»), провозгласил в своем двенадцатом анафематизме, что «Слово пострадало во плоти», в то время как монахи-акимиты, основные приверженцы Халкидона в Константинополе, не только отвергали теопасхистские формулы, но и сам термин Qeotokos истолковывали как благочестивое иносказание, что принимал и Несторий.

Проблема выходила за рамки простых апологетических размышлений или вопроса о communicatio idiomatum. Речь шла о Самом Лице Христа и о понимании природы провозглашенного в Халкидоне единства «по ипостаси». Вопрос состоял и в том, обозначают ли термины «природа» и «ипостась» действительно различные реальности, или же, в конечном итоге, ипостась есть просто внешнее проявление природного существования. Поскольку все соглашались с тем, что Божественная природа бесстрастна, то для того, чтобы говорить, что Ипостась, субъект страдания, была Ипостасью Логоса, остававшегося бесстрастным по Своей Божественной природе, необходимо было признать реальное различие между природой и ипостасью.

Поэтому принципиально неверно представлять богословие юстиниановой эпохи и завершивший ее Собор 553 г. как ряд попыток Юстиниана искусственно примирить монофизитов с Церковью. Халкидонское богословие не могло более медлить с разрешением своих внутренних противоречий, и, как показали разногласия по поводу измененного Трисвятого, Церковь вынуждена была определить свою позицию в споре, взволновавшем все население империи. Надо было либо принять, либо отвергнуть теопасхистские формулы св. Кирилла, и если принять, то установить такую христологическую терминологию, которая оставалась бы халкидонской и включала при этом основную сотериологическую интуицию св. Кирилла, ключевым элементом которой являлся теопасхизм.

Историки, мало симпатизирующие «юстинианову неохалкидонизму», придают огромное значение тому факту, что формула «Один от Троицы плотью пострадал» была использована в «Энотиконе» Зенона и обнаружена в текстах Аполлинария. Употребление ее в документах монофизитской направленности, конечно, неизбежно; однако тексты, в которых она встречается, этими документами не исчерпываются. Сам апостол Павел говорит о «властях века сего», которые «распяли... Господа Славы» (1 Кор. 2,8); теопасхистские выражения можно найти и в доникейском богословии; у св. Григория Богослова они уже становятся существенными элементами учения о спасении: «Мы нуждались в Боге, воплотившемся и приявшем смерть (edehqhmen Qeou sarkoumenou kai nekroumenou), чтобы мы могли возродиться»; для св. Григория не представляло затруднения использовать такие термины, как «кровь Божия» (aima Qeou) и «распятый Бог» (Qeos stauromenos). И разве Никео-Цареградский Символ не провозглашает определенно веру Церкви «в Сына Божия... воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы..., распятого же за ны при Понтийстем Пилате»? Главная цель св. Кирилла в его борьбе против Нестория состояла именно в защите никейской веры, которая, по его мнению, оказалась бы в опасности, если бы Марию перестали исповедовать «Богородицей» или Слово — «пострадавшим во плоти»

Таким образом, не было ничего нового в том, что в начале VI столетия некоторые халкидонские круги (в частности Иоанн Максентий и скифские монахи) настаивали на теопасхистских формулировках. Единство халкидонской партии в этом вопросе более всего нарушалось нерешительностью антиохийских кругов, причем православных, а не несториан. Эта осторожность имела скорее философский, нежели богословский характер. Когда блаж. Феодорит заключил мир со св. Кириллом и анафематствовал Нестория, антиохийские богословы признали единство существа в Иисусе Христе, выраженное в Халкидоне термином «ипостась». Однако использование понятия страстности применительно к Богу, Который по природе бесстрастен, вызывало смущение, поэтому антиохийцы по-прежнему относили страдание только к плоти. Но чтобы победить смерть, Бог должен был сделать ее действительно «Своей собственной». Этот сотериологический аргумент, уже встречавшийся у св. Григория Богослова, составлял самую суть богословской мысли св. Кирилла. Разумеется, антиохийские богословы признавали, что Бог усвоил плоть, соделавшись истинным человеком; но их богословское воспитание, восходившее к учению Феодора Мопсуэстийского, все еще не позволяло им сказать, что «Бог умер во плоти», то есть что единая Ипостась Христа была не Ипостасью единения, возникшей в момент Воплощения, но самой Ипостасью Логоса; что этот термин может обозначать не только конкретное единство исторического Христа, но также личностное и предсуществующее тождество превечного и воплощенного Слова. Предсуществовавшее Слово является субъектом смерти Христа, поскольку во Христе нет никакого другого личностного субъекта, кроме Слова: только некто, а не нечто, то есть природа или плоть, может умереть. В этом заключается суть проблемы. Антиохийская мысль все еще была неспособна принять различие между природой и ипостасью.

В начале VI в. с новой силой осознается необходимость отождествить халкидонское вероопределение не только с антиохийской христологией, но и с богословием св. Кирилла. При поддержке Юстиниана эта тенденция вскоре становится доминирующей в Константинополе и достигает своей кульминации в решениях Собора 553 г. Защитники этой точки зрения явились главным источником беспокойства для выдающегося монофизитского богослова Севира Антиохийского.

Между 514 и 518 гг. в Киликии появилась «Апология Собора», написанная Иоанном Грамматиком. Ее текст известен нам только благодаря цитатам, включенным Севиром в свое опровержение «Апологии». Создается впечатление, что Грамматик, подобно Леонтию Византийскому, потрудился, главным образом, над разработкой диалектической терминологии. Защищая Халкидонский Собор, он прежде всего утверждает необходимость признаваемого и монофизитами двойного единосущия Христа: Отцу и нам. Если это двойное единосущие во Христе реально, тогда две Его природы или субстанции пребывают и после соединения, поскольку одна и та же природа не может быть единосущной и Богу, и твари. Для Грамматика термин природа (jusis) обозначает прежде всего общую субстанцию, как в троичном богословии; таким образом, халкидонское вероопределение должно быть понимаемо в свете троичной терминологии каппадокийцев. Но, чтобы не впасть в монофизитство, Иоанн полагает, что не только возможно, но и необходимо придать слову jusis также и значение конкретной экзистенции, как это и было у св. Кирилла. Православие для Грамматика заключается в признании равнозначности халкидонского вероопределения о двух природах и кирилловой формулы «единая воплощенная природа Бога-Слова».

Он без сомнения принимает теопасхистские формулы, на которых так твердо настаивал св. Кирилл. Что же касается термина ипостась, то для Иоанна он означает особое существование (kata meros). Главное назначение этого термина — утвердить, что человечество Христа никогда не существовало отдельно от Его Божества, и что эти два естества образуют единую и конкретную ипостась или природу. Итак, мы видим, что мысль Иоанна Грамматика подготовила те формы, в которых выкристаллизовалась, христологическая терминология Леонтия Византийского, очищенная от своего оригенистского контекста.

Однако реальный прогресс в диалоге с монофизитами появился только когда халкидонская партия согласилась отождествить ипостась единения с предсуществовавшей Ипостасью Логоса. Это отождествление позволило осознать подлинную неразрывную связь между учением св. Кирилла и Халкидоном. Представляется, что главная заслуга здесь принадлежит Леонтию Иерусалимскому, автору, писавшему между 532 и 536 гг., которого долгое время отождествляли с Леонтием Византийским. В действительности его христология радикально отлична от учения его тезоименитого современника: у Леонтия Иерусалимского можно найти прямую критику оригенистских воззрений последнего.

Например, он решительно отрицал возможность предсуществования человечества Христа, которую Леонтий Византийский признавал, установив параллель между оригенистским учением о человеке и тайной Воплощения. Леонтий Византийский рассматривал тело и душу как начала сами по себе онтологически совершенные (ouk atelh kaq eauton) и при этом определял ипостась как существование «само по себе» (kaq eauton). Рассуждая логически, он должен был бы признать две ипостаси во Христе или даже три, так как он отказывался отождествлять Логос со Христом. Леонтий же Иерусалимский резко критиковал онтологические предпосылки такой христологии.

Он писал: «В последние времена Слово, облекши плотью свою ипостась и свою природу, которые существовали прежде, чем Его человеческая природа, и которые от вечности были бесплотны, воипостазировало человеческую природу в Свою собственную ипостась» (th idia upostasei enupesthsen).

Таким образом, человечество Христа не обладает собственной ипостасью. Оно существует только как часть (meros) целого — Христа, воплощенного Слова; будучи индивидуализированным, оно (человечество) не самостоятельно, как другие человеческие ипостаси. Леонтий пишет: «Христос не обладает человеческой ипостасью, которая, подобно нашей, отличается от всех существ того же рода или других родов, Он обладает ипостасью Слова, являющейся общей и для Его [человеческой] природы, и для Его [Божественного] естества, которое больше [Его человечества], и неотделимой от них». Леонтий Иерусалимский настаивает на том, что Ипостась Христа является не частной или индивидуальной (idikh), но общей (koinh), и по этой причине Писание называет человечество Христа просто плотью; ведь Христос соединяет с Божеством все человечество (pasan thn anqrwpothta), а не только отдельный человеческий индивидуум. Термин «плоть» является родовым для обозначения человеческой природы как таковой.
Ясно, что Леонтий Иерусалимский стремится интегрировать в свою христологическую систему учение апостола Павла о Христе как Новом Адаме и связанное с ним учение о Церкви как о Теле Христовом. Эта идея Священного Писания, характерная не только для Нового Завета («отрок» из книги пророка Исайи может быть истолкован и в индивидуальном мессианском смысле, и как персонализированный образ страждущего Израиля), по-разному интерпретируется в святоотеческом наследии. Например, св. Григорий Нисский понимал образ Божий как принадлежащий не каждому человеку в отдельности, но всему человечеству, св. Ириней строил свое учение о спасении, основываясь на понятии рекапитуляции, которое вновь появляется в учении св. Кирилла о Воплощении. По мысли св. Кирилла, «воплощенное Слово Само обладает нами, поскольку Оно восприняло [от нас] нашу природу и соделало наше тело телом Слова».

Исходя из этой мысли св. Кирилла, можно понять, что имел в виду Леонтий Иерусалимский, когда говорил об общей Ипостаси Христа, которая есть не еще одна индивидуализированная ипостась наряду со всеми, образующими человеческую природу, но ипостасный архетип всего человечества, в котором восстановленное человечество, а не отдельный индивидуум, воссоединяется с Богом. Это возможно только в том случае, если человечество Христа не является человеческой природой обычного человека (anqrwpou yilou или gumnou), но принадлежит ипостаси, свободной от ограничений тварной природы.

Здесь сразу же возникает вопрос о конкретности человечества Христова. Синонимичность терминов природа и ипостась в трудах св. Кирилла и отсутствие у великого александрийского учителя четкой метафизической системы могли привести к убеждению, что у него, как и у св. Григория Нисского, человечество представляет собой идеальную в платоническом смысле реальность, по отношению к которой каждый индивидуум есть не более чем имманентное проявление. Известно также, что св. Кирилл в общем не осознавал опасность аполлинаризма, и часто использовал выражения, восходящие к Аполлинарию. Однако в отношении Леонтия ни один из этих упреков нельзя считать справедливым.

С одной стороны, Леонтий и формально, и лично отвергает Аполлинария, настаивая на том, что человеческая природа должна быть «одушевлена» не Логосом, но истинной человеческой душой: если Христос имел человеческую природу, он должен был также иметь и душу. С другой стороны, он никоим образом не сомневается в исторической реальности человечества Христа, которое является для него «некоей особой природой» (jusis idikh tis). Нерешительность, угадываемая в этом определении, ясно обнаруживает замешательство Леонтия в момент, когда ему необходимо выразить в общих терминах уникальность человечества, Ипостась которого не есть человеческая ипостась. Он говорит об «особой природе», но отказывается сказать «особая ипостась». Его попытка выразить тайну посредством системы определенных понятий не увенчалась успехом. Определив ипостась как «природу, ограниченную особыми свойствами» (jusis meta idiwmatwn; в этом Леонтий следовал за св. Василием Великим), он продолжает описывать Ипостась Воплощенного Слова как воспринявшую, помимо изначальных божественных свойств (idiwmata), новые качества. В результате получается, что после Воплощения она определяется «более сложными свойствами» (sunqetwteron), нежели до Воплощения, т.е. свойства человеческой природы добавляются к свойствам природы Божественной.

Непоследовательность в рассуждении очевидна. С одной стороны, ипостась определяется как «природа, ограниченная особыми свойствами», и в то же время «индивидуальная природа» человечества Христа не является ипостасью. Понятно, что Леонтий оказался неспособен дать метафизическое определение ипостаси. Однако ему удалось несколько прояснить значение понятия ипостась, поскольку он двигался, хотя и ощупью, но в правильном направлении. В этом отношении его мысль явилась развитием христологии св. Кирилла.

Со времени Халкидона, установившего различие между природой и ипостасью в христологии, для апологетов Собора стало вполне естественным применять к учению о Воплощении понятия, которые каппадокийские Отцы использовали для выражения тайны Пресвятой Троицы. Этот переход из области собственно богословия в область икономии не был, однако, лишен трудностей, и монофизиты упорно отказывались от этого шага. Согласно св. Василию Великому, в Боге три Ипостаси и единая природа, в то время как Халкидон утверждает во Христе две природы и одну ипостась. И в том, и в другом случае ипостась обозначает «кого-то», а природа «что-то». Другие определения, носящие более философский характер, лишь усложняют эту аналогию. Если вместе с Леонтием Иерусалимским принять, что ипостась есть «природа, ограниченная особыми свойствами», следует неизбежно признать во Христе две ипостаси. Если же, подобно Леонтию Византийскому, определить ипостась как существование «само по себе», возникает тенденция к превращению Троицы в трех богов. Если в конце концов встать на томистскую точку зрения, согласно которой Божественные Ипостаси — не более, чем «отношения» внутри Божественной сущности, то неизбежно придется истолковывать теопасхистские взгляды св. Кирилла как использование понятия страстности применительно к Божественной природе; или объяснять страдание, не прибегая к идее теопасхизма, признав во Христе, подобно Феодору Мопсуэстийскому и Несторию, человеческое «я» как субъект страдания и всей человеческой деятельности воплощенного Слова.

Ни тайну Троицы, ни тайну Воплощения невозможно выразить, не выходя за рамки платоновского и аристотелевского противопоставления абстрактного и конкретного. Богословская мысль, постепенно развивавшаяся в период между Халкидонским Собором и царствованием Юстиниана, определяла понятия природы и ипостаси как в равной степени конкретные и реально различные. Мы уже видели, что, согласно каппадокийцам, ипостась не может быть сведена ни к понятию «особенного», ни к понятию «отношения».

Ипостась — не производное от природы, но то, в чем природа существует, самый принцип ее существования. Такое понимание ипостаси возможно использовать и в христологии, поскольку оно подразумевает полноту человеческой природы без какого-либо ограничения, «воипостазированной» Словом, Которое есть Божественная Ипостась. Такая концепция предполагает, что Бог — личностное существо, не ограниченное Своей собственной природой; ипостасное существование является гибким и «открытым», тем самым признается, во-первых, возможность Божественных действий (энергий) вне Божественной природы и, во-вторых, принимается, что Бог способен личностно и свободно воспринять истинную человеческую природу, оставаясь при этом Богом, природа Которого совершенно трансцендентна.

Леонтий Иерусалимский предложил такое истолкование формулы «один от Пресвятой Троицы во плоти пострадал», которое устанавливало абсолютное различие между ипостасью и природой, различие, до конца не принимавшееся ни св. Кириллом, ни антиохийскими богословами: Слово, оставаясь бесстрастным по Своей Божественной природе, страдало по Своему человечеству. Поскольку с момента Воплощения человеческое естество становится в такой же степени Его собственным, как и Его Божественная природа, можно (и должно) говорить, что «Слово пострадало» ипостасно, в Своей собственной плоти, поскольку Его Ипостась — не просто производное от Его Божественной природы, но начало, онтологически от природы отличное, то «Я», Которое «обладает» Божественной природой и «воспринимает» человеческое естество для того, чтобы умереть и воскреснуть. Леонтий пишет: «Говорится, что Слово пострадало по ипостаси, поскольку помимо Своей собственной бесстрастной сущности Оно восприняло в Свою ипостась И сущность, подверженную страданию (ousian paqhthn), а то, что можно утверждать об этой сущности, может быть приписываемо ипостаси».

Таким образом, формула «один от Пресвятой Троицы во плоти пострадал» проясняет халкидонское вероопределение, в котором лишь постулируется единение двух природ «в одной ипостаси». Ипостась — это то, что предсуществует в Логосе, Который и до Своего Воплощения во чреве Марии, и на Кресте неизменно сохраняет свою личностную самотождественность. В этой Ипостаси возникает единение природ или сущностей, которые не могли бы быть соединены никаким иным образом. Тем самым определенно преодолевается двусмысленность формул св. Кирилла («единая воплощенная природа Слова») и Леонтия Византийского (сущностное единство). Поэтому, с одной стороны, наследие Халкидона остается полностью актуальным: даже после соединения сохраняются две природы, ибо нетварная Божественная сущность никогда не может смешаться с тварной природой каким бы то ни было образом, - в этом будет заключаться один из основных моментов позднейшего византийского богословия. С другой стороны, человечество, воспринятое Логосом, воипостазированное в Нем, обожествленное Его энергиями, само становится источником Божественной жизни, ибо оно обожествлено не просто по благодати, но потому, что это — собственная плоть Слова. Таково различие между Христом и христианами, между ипостасным обладанием Божественной жизнью и обожением по благодати и причастию.

Динамическая сотериология Леонтия Иерусалимского продолжает мысль св. Кирилла, что прекрасно выражено в следующем отрывке:

Вследствие соестественного единства (sumjuia) с Богом, осуществленного путем непосредственного ипостасного соединения (sunanakratikhs), сила обожения достигает Человека Господа (tw kuriakw anqrwpw) в Его особой [человеческой] природе (eis thn idikhn jusin autou); для остального же человечества, прочих собратий, происходящих от семени Авраамова, в Теле Церкви,... в котором они участвуют только посредством природного единства с Человеком, которым был Господь, первым из нас обретшим благодать, подобно закваске в тесте, как единородный Сын (Ин. 1:18), но также и Первородный (Рим. 8:29), являющийся членом Тела, но также и его Главой (Еф. 1:22)..., единый Посредник между Богом и человеком - Человек Иисус Христос (1 Тим. 2:5).

Человечество Слова, воипостазированное в Нем, наполненное Его энергией и «заквасившее» собой «тесто» всего человеческого рода, — вот самая суть столь дорогого для греческих отцов учения об обожении человека - подлинном содержании спасения. Спасение осуществляется не посредством тварной благодати, оправдывающей природу; понятие тварной благодати совершенно чуждо греческой патристике, согласно которой природа сама создана для подлинного общения с Богом, для участия в Его нетварной жизни. Позднейшие византийские богословы, особенно преп. Максим, показали, что участие в божественном подразумевает не пассивность человеческой природы, но, наоборот, восстановление присущего ей активного начала. Таков смысл учения о двух энергиях или волях во Христе. Тем не менее, даже если Леонтий Иерусалимский и был прежде всего озабочен доказательством того, что Халкидонский догмат не разрушает единства Христа, и если в его богословии не делалось акцента на человечестве как таковом, отрывка, процитированного в предыдущем абзаце, вполне достаточно, чтобы показать, что отсутствие человеческой ипостаси в Иисусе никоим образом не подразумевает, что Его человечество прекратило быть экзистенциальной реальностью.

Точку зрения Леонтия Иерусалимского, противостоящего как евагрианскому оригенизму Леонтия Византийского, так и несторианской интерпретации Халкидона, разделяли несколько богословов первой половины VI века. Здесь необходимо упомянуть «скифского монаха» Иоанна Максентия, человека всецело латинской культуры, посредничавшего между Римом и Константинополем, чтобы добиться утверждения теопасхистской формулы, - это живое свидетельство того общего, что еще могло объединить Восток и Запад в христологических вопросах, несмотря на тенденцию к расхождению, уже тогда предвозвещавшую позднейшее разделение.

Император Юстиниан стремился объединить всю империю и сделал это стремление краеугольным камнем своей религиозной политики. Его главной установкой было добиться примирения с монофизитами, заставив их признать Халкидонский Собор. Именно эту задачу он поставил перед Пятым Вселенским Собором, решения которого, по сути являвшиеся утверждением христологии Леонтия Иерусалимского, были связаны с событиями, произошедшими по поводу «Трех глав».

Великому Собору 451 года обычно ставится в вину то, что он принял в общение с Церковью двух прежних друзей Нестория, блаж. Феодорита Кирского и Иву Эдесского. Монофизиты восприняли это как наглядное доказательство отказа от веры св. Кирилла, поскольку и Феодорит, и Ива боролись против него. Может ли после этого самый халкидонский орос быть истолкован не в несторианском духе? Такой вопрос задали монофизиты халкидонским богословам во время совещания, организованного в 532 г. Юстинианом во дворце Гормизды. Придворный епископ Феодор Аскида предложил тогда императору дополнить Халкидон новыми соборными деяниями. В этом контексте и возникла история с «Тремя главами». Главной целью тех, кто выступал за создание нового документа, было достижение единства с монофизитскими массами Востока. Несторианство к тому времени перестало представлять реальную опасность, но монофизитам казалось, что они вновь сталкиваются с ним в халкидонском вероопределении; мы видели выше, что апологеты Халкидонского Собора второй половины V в. давали некоторые основания для подобных обвинений, так как пользовались теми же аргументами, которые в свое время антиохийские богословы направляли против св. Кирилла.

На языке того времени «Тремя главами» назывались:

1. Все сочинения Феодора Мопсуэстийского;

2. Сочинения блаж. Феодорита Кирского, в которых он нападает на анафематизмы св. Кирилла Александрийского и Ефесский Собор (431 г.) и отрицает любую форму теопасхизма;

3. Письмо Ивы к Марию Персу, в котором объясняется примирение 433 г. между св. Кириллом и восточными; Ива представил это примирение как капитуляцию Александрийского епископа.

В 544 г. Юстиниан издал эдикт, провозглашающий анафему каждой из этих глав (kejalaia). Блаж. Феодорит и Ива не были осуждены лично, поскольку были реабилитированы в Халкидоне, где они однозначно анафематствовали Нестория. Считалось, что тем самым они отреклись и от всех несторианских взглядов, имевших место в их предыдущих творениях. Указ Юстиниана способствовал развитию политических процессов и догматического движения, и привел к Собору 553 г. Здесь нет возможности излагать драматические обстоятельства Собора, рассказывать подробно о давлении, которое император вынужден был оказать на папу Вигилия и западный епископат, однако необходимо исследовать итоги Собора и его роль в истории богословия.

Составленное Юстинианом в 551 г. и обращенное ко всей полноте Кафолической Церкви исповедание веры (omologia pistews) содержит проект и основные мотивы решений 553 г.40 Император упорно отстаивает ортодоксальность теопасхистских формул, ставших для него критерием православия. Но делает он это не в ущерб Халкидонскому вероопределению; решительно отвергая идею слияния (sugcusis) Божества и человечества во Христе, Юстиниан твердо настаивает на необходимости признания двух природ, осуждая нежелание монофизитов «подсчитывать число (ariqmos) природ». Единство Христа выражается понятием ипостаси, а не природы; таким образом, Юстиниан (вслед за Леонтием Иерусалимским) вполне осознает различие между природой и ипостасью, оставаясь убежденным приверженцем Халкидона. Не принимая полностью терминологию Леонтия, Юстиниан усвоил ее главную идею: природа может существовать только в ипостаси; в противном случае она остается лишь неопределенной абстракцией (aoriston). Благодаря Ипостаси Логоса человечество Христа получает во чреве Марии полноту своего бытия. Таким образом, для ипостаси существует возможность сделаться сложной (upostasis sunqetos), потому что, будучи источником существования, ипостась не может утратить своей самотождественности (to idion), в то время как компоненты сложной природы (jusis sunqetos) лишаются своего самостоятельного существования. Если бы Христос обладал сложной природой, а именно это утверждал Севир, Он не был бы ни Богом, ни человеком, но некой новой природой; тогда как в действительности Он есть и Бог, и человек в Своей сложной Ипостаси. Пытаясь дать определение этого единства, Леонтий Византийский использовал образ человеческого индивидуума, состоящего из души и тела, двух различных природ, соединенных в одной ипостаси. Юстиниан понимал всю недостаточность этого образа, который монофизиты, не разделявшие оригенистских взглядов Леонтия, сразу же истолковали в свою пользу, поскольку тело и душа составляют одну человеческую природу. Император утверждал, что этот образ может быть использован только для описания самого ипостасного единства Христа, но не его сложного характера, поскольку две природы во Христе не являются ни взаимодополняющими, подобно душе и телу, ни одновременно сотворенными, так как нетварное Божество существовало и до Воплощения.

Юстиниан открыто противостоял монофизитству, отстаивая единичное понимание ипостаси и ведя полемическое сражение с Севиром по вопросу о «числе» природ. Тем не менее, он сделал ряд существенных терминологических уступок Севиру. В частности, Юстиниан полагал, что две природы во Христе возможно различать только «словесно или созерцательно, а не как две различные вещи» (logw monw kai qewria, ou mhn autwn twn pragmatwn ecei thn diaresin). Именно в таком смысле понимал две природы (duo juseis en qewria) и Севир. Кроме того, императорское исповедание веры провозглашало истинно православной формулу св. Кирилла (mia jusis tou Qeou Logou sesarkwmenh). После краткого изложения дифизитской христологии император продолжает: «Исповедуя это учение, мы в то же время принимаем и выражение св. Кирилла, учившего лишь об одной воплощенной природе Бога-Слова..., поскольку всегда, когда св. Отец говорил mia jusis tou Qeou Logou sesarkwmenh), он использовал слово «природа» в значении «ипостаси».

Далее Юстиниан приводит отрывки из «Послания к Суксенсу» св. Кирилла, стремясь доказать, что монофизитством окрашена только терминология св. Кирилла, в то время как суть его учения согласуется с определением Халкидонского Собора.

Юстиниан шел навстречу монофизитам настолько, насколько позволяла его верность Халкидону. Многие православные, например Ипатий Ефесский на совещании 532 года, — безоговорочно принимали только те творения св. Кирилла, которые были официально одобрены в Ефесе и Халкидоне. Религиозная политика Юстиниана, напротив, состояла в том, чтобы, полностью восстановив авторитет св. Кирилла среди православных, привести монофизитов к принятию Халкидонского собора. Существовало только одно средство добиться единства веры: надо было показать обеим сторонам, что противоречия между св. Кириллом и Халкидоном имели не более чем терминологический характер. В 553 году эта политика была принята официально в результате посмертного осуждения тех, кто, естественно, уже не мог себя защитить, но чьи произведения представляли серьезное препятствие на пути окончательного триумфа александрийского богословия.

«Исповедание веры» Юстиниана содержало в себе 14 анафематизмов, которые Собор 553 года просто переработал, не изменяя содержания. Значение анафематизмов понятно: представляя их на одобрение Собора, Юстиниан стремился снять с Халкидона обвинения в несторианстве (см. особенно анафематизмы 5, 6 и 14). Повторное осуждение несторианства «Трех глав» в том виде, в каком оно там содержится, выражается в неоднократном утверждении единства субъекта воплощенного Слова (анафематизмы 2, 3, 4 и 5), кроме того, в торжественном провозглашении теопасхизма (анафематизм 10) и, помимо этого, в запрещении (анафематизм 13, касающийся произведений Феодорита) выражать любое несогласие с творениями св. Кирилла, в частности с «Двенадцатью главами» против Нестория, которые не были официально приняты на Ефесском и Халкидонском Соборах. Оставалось только одно препятствие для триумфа кириллова богословия. Собор провозгласил, что выражение mia jusis («единая природа») можно и должно, под угрозой анафемы, понимать только в значении mia upostasis (анафематизм 8). Таким образом, св. Кирилл признается православным, но православие его следует понимать в свете халкидонского вероопределения, и, наоборот, Халкидон не должен рассматриваться как отречение от св. Кирилла. Конечно, для монофизитов это было камнем преткновения, хотя Собор и шел им навстречу, принимая выражение Юстиниана, согласно которому различие между природами во Христе является только созерцательным (en qewria, анафематизм 7). И в самом деле, разве Севир Антиохийский говорил не то же самое?

Непосредственное осуждение «Трех глав» было включено в три последних анафематизма. Персонально осужден был только Феодор Мопсуэстийский. Имена Ивы и Феодорита формально были защищены авторитетом Четвертого Вселенского Собора. Последнего попрежнему продолжали читать и цитировать наряду с другими великими учителями Греческой Церкви; что касается Ивы, текст, в котором о нем упоминается, набросил тень сомнения на подлинность его письма к Марию, и, таким образом, его личный авторитет не пострадал.

Тем не менее ясно, что значение богословских решений 553 года шире, чем проблемы, связанные с отдельными личностями. Пусть даже богословие Феодора действительно можно было истолковать в православном смысле (что, впрочем, сомнительно) - провозглашение св. Кирилла Александрийского абсолютным regula fidei в христологических вопросах, предпринятое Юстинианом и его Собором, явилось исключительно важным событием и для Востока, где оно определило дальнейшее развитие богословия, и для Запада, где оно было принято только после долгих колебаний.

Пятый Вселенский Собор разрешил далеко не все проблемы, связанные с тайной Воплощения, однако, реабилитировав учение Кирилла о единстве субъекта во Христе, он актуализировал огромное значение понятия ипостасного единства воплощенного Слова. Против Аполлинария Собор подтвердил, что человеческая природа, воипостазированная Словом, являлась плотью, одушевленной разумной душой (sarka emyucwmen yuch logikh kai noera, анафематизм 4), и, следовательно, человечество Христа было истинным человечеством, а Христос, как и утверждалось в Халкидоне, был совершенно единосущным нам по Своему человечеству, но ипостась Его человечества была Ипостасью Превечного Слова. Это решение Собора, являвшееся выражением новоалександрийского богословия, сделало невозможным отождествление ипостаси с понятием самосознания или ума. Как человек Христос обладал всем, что присуще человеку, но Он не был человеческой ипостасью. Рождение, искушения, страдания и смерть — все это было в Нем истинно человеческим. Но Его «Я», источник и субъект (агент) всех этих необходимых состояний свободно воспринятой человеческой природы, было Словом, являющимся также основанием и для communicatio idiomatum, и для окончательного обожения человеческого естества. Все это возможно только в том случае, если ипостась сохраняет свой «открытый характер», т.е. мыслится как источник и основание, а не как содержание конкретного существа, либо один из аспектов природного, божественного или человеческого, существования. Энергии и действия человеческой природы не перестали быть истинно человеческими вследствие того, что она была «воипостазирована в Слове».

Именно понятие ипостаси позволило византийскому богословию сохранить в своем понимании Воплощения положительное содержание антиохийской мысли и принципиальный смысл Томоса папы Льва, согласно которому каждое естество «действует так, как ему свойственно».

Однако византийскую христологию юстиниановой эпохи критикуют за то, что она «оставляет в тени реальность психологической жизни души Спасителя» и видоизменяет свойства человеческой природы как таковой. Поскольку это суждение распространяется и на последующую историю Восточного христианства, вопрос представляет немалое значение.

Для того, чтобы ответить на него, необходимо помнить, что решения Пятого Вселенского Собора представляют собой не окончательный итог, а лишь промежуточную ступень в развитии христологии. Их догматическое содержание следует рассматривать сквозь призму позднейших этапов, в первую очередь - учения преп. Максима о двух волях и его концепции обожения. Складывается впечатление, что критики христологии Пятого Собора основывают свою аргументацию на томистском понятии «чистой природы», которое несовместимо со святоотеческим учением о грехе и об обожении. Обоженная человеческая природа, человечество, ставшее причастным Божественного естества, не есть природа «с видоизмененными естественными свойствами», но восстановленная в божественной славе, для которой она и была предназначена от сотворения. Человеческая природа, соприкасаясь с Божеством, не исчезает, но, напротив, становится истинно человеческой, ибо Бог не может уничтожить то, что Сам создал. Тот факт, что человечество Иисуса было воипостазировано в Слове, не исключает Его человечества, но, наоборот, обусловливает Его человеческое совершенство и, следовательно, единосущие со всем родом человеческим. Делом преп. Максима стало развитие этого космического измерения спасения.

Однако и до VII столетия византийские богословы, например автор De sectis (трактата, написанного между 581 и 607 годами и ранее приписывавшегося Леонтию Византийскому), вполне сознавали значение единосущия Христа всему человечеству, в частности, только что упомянутый неизвестный автор признавал, что Христу действительно было свойственно определенное неведение. Он пишет: «Большинство отцов признавало, что Христос не знал некоторых вещей; поскольку Он во всем единосущен нам, и поскольку мы сами не знаем некоторых вещей, очевидно, что и Христу также было присуще неведение. Писание говорит о Христе: „Иисус же преуспевал в премудрости и в возрасте" (Лк. 2:52); это означает, что Он познавал то, чего не знал прежде».

Эта мысль автора De sectis, которую заимствовали и использовали православные писатели VIII-IX вв. в полемике с иконоборчеством, свидетельствует о том, что сформулированная на Соборе 553 года христология никоим образом не исключает во Христе совершенного человеческого сознания; кроме того, она показывает, что понятие ипостаси, которая во Христе является Ипостасью Логоса, нельзя отождествлять с понятием сознания, которое является одним из природных феноменов.

Большинство византийских авторов, тем не менее, отказывались признать во Христе какое-либо неведение и объясняли такие отрывки, как Лк. 2:52, некой педагогической тактикой со стороны Христа. Возможно, это вытекало не столько из их христологии, сколько из концепции неведения, которое для греческого сознания автоматически ассоциировалось с грехом. Это особенно очевидно в богословии Евагрия. Леонтий Византийский, например, не был неохалкидонитом и, не признавая, как мы уже видели, ипостасного единства в Логосе, отказывался принять, что Христос мог быть «неведущим», поскольку Он был безгрешен.

Концепция ипостасного единства, предполагающая отсутствие во Христе человеческого «я», ибо единственным субъектом во Христе является Логос, не могла быть существенной причиной, приведшей византийских авторов к отрицанию неведения во Христе. Существовала также определенная философия гносиса, в которой ведение рассматривалось как признак естественного совершенства непадшей природы. Христос не мог не знать чего-либо, потому что Он был Новым Адамом. Чтобы утверждать подобное, не обязательно было быть неохалкидонитом.

Автор De Sectis не разделял подобных философских взглядов, и его позиция в византийской Церкви оставалась весьма устойчивой даже после 553 года, тем более, что св. Кирилл (который тоже не был сторонником Евагрия) признавал, что человечеству, соединенному со Словом, воспринявшим из послушания рабское состояние, было свойственно поклоняться Отцу и пребывать в неведении. Конечно, для св. Кирилла это было неведение, добровольно воспринятое в порядке икономии, но оно было вполне реальным, и автор De Sectis мог, таким образом, сослаться на авторитет великого александрийского учителя.

Характерно, что этот замечательный по своей ясности отрывок о невед

Иоанн Мейендорф

ИИСУС ХРИСТОС В ВОСТОЧНОМ ПРАВОСЛАВНОМ ПРЕДАНИИ