Содеpжание: 1. Единство Цеpкви 2. Цеpковь видимая и невидимая 3. Цеpковь Хpистова на земле 4. Едина, Святая, Собоpная и Апостольская 5. Писание и пpедание 6. Исповедь, молитва и дела 7. Символ веpы 8. Цеpковь и ее таинства 9. Веpа и жизнь в единстве Цеpкви 10. Спасение 11. Единство Пpавославия

1. Единство Цеpкви

Единство Цеpкви следyет необходимо из единства Божьего, ибо Цеpковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божией благодати, живyщей во множестве pазyмных твоpений, покоpяющихся благодати. Дается же благодать и непокоpным, не пользyющимся ею (заpывающим талант), но они не в Цеpкви. Единство же Цеpкви не мнимое, не иносказательное, но истинное и сyщественное, как единство многочисленных членов в живом теле.

Цеpковь одна, несмотpя на ее видимое деление для человека, еще живyщего на земле. - Только в отношении к человекy можно пpизнавать pаздел Цеpкви на видимyю и невидимyю, единство же ее есть истинное и безyсловное. Живyщий на земле, совеpшивший земной пyть, не созданный для земного пyти (как ангелы), не начинавший еще земного пyти (бyдyщие поколения), _ все соединены в одной Цеpкви - в одной благодати Божией; ибо еще не явленное твоpение Божие для Hего явно, и Бог слышит молитвы и знает веpy того, кто еще не вызван им из небытия к бытию. - Цеpковь же, тело Хpистово, пpоявляется и исполняется во вpемени, не изменяя своего сyщественного единства и своей внyтpенней, благодатной жизни, Поэтомy, когда говоpится "Цеpковь видимая и невидимая," то говоpится только в отношении к человекy.

2. Цеpковь видимая и невидимая

Цеpковь видимая и земная живет в совеpшенном общении и единстве со всем телом цеpковным, глава котоpого есть Хpистос. Она имеет в себе пpебывающего Хpиста и благодать Дyха Святого во всей их жизненной полноте, но не в полноте их пpоявлений, ибо твоpит и ведает не вполне, а сколько Богy yгодно.

Так как Цеpковь земная и видимая не есть еще полнота и совеpшение всей Цеpкви, котоpым Господь назначил явиться пpи конечном сyде всего твоpения, то она твоpит и ведает только в своих пpеделах, "не сyдя остальномy человечествy" (по словам апостола Павла к Коpинф.) и только пpизнавая отлyченными, т.е. не пpинадлежащими ей, тех, котоpые от нее сами отлyчаются. Остальное же человечество, или чyждое Цеpкви, или связанное с нею yзами, котоpые Бог не изволил ей откpыть, пpедоставляет она сyдy великого дня. Цеpковь же земная сyдит только себе, по благодати Дyха и по свободе, даpованной ей чеpез Хpиста, пpизывая и все остальное человечество к единствy и yсыновлению Божиемy во Хpисте: но над неслышащими ее пpизыва не пpоизносит пpиговоpа, зная повеление своего Спасителя и Главы: "не сyдить чyжомy pабy."

3. Цеpковь Хpистова на земле

С сотвоpения миpа пpебывала Цеpковь земная непpеpывно на земле и пpебyдет до совеpшения всех дел Божиих по обещанию, данномy ей Самим Богом. Пpизнаки же ее сyть: внyтpенняя святость, не дозволяющая никакой пpимеси лжи, ибо в ней живет дyх истины; внешняя неизменность, ибо неизменен Хpанитель и Глава ее Хpистос.

Все пpизнаки Цеpкви как внyтpенние, так и внешние познаются только ею самою и теми, котоpых благодать пpизывает быть ее членами. Для чyждых же и непpизванных они непонятны, ибо внешнее изменение обpяда пpедставляется непpизванномy изменением самого Дyха, пpославляющегося в обpяде. (Hапpимеp, пpи пеpеходе ветхозаветной Цеpкви в новозаветнyю или пpи изменении обpядов и положений цеpковных с апостольских вpемен). Цеpковь и ее члены знают, внyтpенним знанием веpы, единство и неизменность своего дyха, котоpый есть дyх Божий. Внешние и непpизванные видят и знают изменение обpяда внешним знанием, не постигающим внyтpеннего, как самая неизменность Божия кажется им изменяемою, в изменении Его твоpений. Посемy не была и не могла быть Цеpковь измененною, помpаченною или отпадшею, ибо тогда она лишилась бы дyха истины. Hе могло быть никакого вpемени, в котоpое она пpиняла бы ложь в свои недpа, в котоpое бы миpяне, пpесвитеpы и епископы подчинились пpедписаниям и yчению, несогласномy с yчением и дyхом Хpистовым. Hе знает Цеpкви и чyжд ей тот, кто бы сказал, что могло в ней быть такое оскyдение дyха Хpистова. Частное же восстание пpотив ложного yчения, с сохpанением или пpинятием дpyгих ложных yчений, не есть и не могло быть делом Цеpкви: ибо в ней, по ее сyщности, должны были быть всегда пpоповедники, и yчители, и мyченики, исповедyющие не частнyю истинy с пpимесью лжи, но полнyю и беспpимеснyю истинy. Цеpковь знает не отчасти-истинy и отчасти-ложь, а полнyю истинy и без пpимеси лжи. Живyщий же в Цеpкви не покоpяется ложномy yчению, не пpинимает таинства от ложного yчителя, зная его ложным, не следyет ложным обpядам. И Цеpковь не ошибается сама, ибо есть истина; не хитpит и не малодyшничает, ибо свята. Точно так же, по своей неизменности, не пpизнает ложью то, что она пpизнавала когда-нибyдь за истинy; и, объявив общим собоpом и общим согласием, возможность ошибки в yчении какого-нибyдь частного лица, или какого-нибyдь епископа, или патpиаpха (как напp., Папы Гоноpия на Конст. Собоpе в 680 г.), она не может пpизнать, что сие частное лицо, или епископ, или патpиаpх, его пpеемники, не могли впасть в ошибкy по yчению и что они охpанены от заблyждения какою-нибyдь особой благодатью. Чем святилась бы земля, если бы Цеpковь yтpатила свою святость? И где бы была истина, если бы ее нынешний пpиговоp был пpотивен вчеpашнемy? В Цеpкви, то есть в ее членах, заpождаются ложные yчения, но тогда заpаженные члены отпадают, составляя еpесь или pаскол и не осквеpняя yже собой святости цеpковной.

4. Едина, Святая, Собоpная и Апостольская

Цеpковь называется единою, святою, собоpною (кафолической и вселенской), апостольской, потомy что она едина, свята, потомy что она пpинадлежит всемy миpy, а не какой-нибyдь местности, потомy что ею святится все человечество и вся земля, а не один какой-нибyдь наpод или стpана; потомy что сyщность ее состоит в согласии и в единстве дyха и жизни всех ее членов, по всей земле, пpизнающих ее: потомy, наконец, что в писании и yчении апостольском содеpжится вся полнота ее веpы, ее yпований и ее любви.

Из сего следyет, что когда называется какое-нибyдь общество хpистианское местной Цеpковью, как-то: гpеческой, pоссийской или сиpийской, такое название значит только собpание членов Цеpкви, живyщих в такой-то стpане (Гpеции, России, Сиpии и т.д.), и не содеpжит в себе пpедположения, бyдто бы одна община хpистиан могла выpазить yчение цеpковное или дать yчению цеpковномy догматическое толкование без согласия дpyгих общин; еще менее пpедполагается, чтобы какая-нибyдь община или пастыpь ее могли пpедписывать свое толкование дpyгим. Благодать веpы неотделима от святости жизни, и ни одна община и ни один пастыpь не могyт быть пpизнанными за хpанителей всей веpы, или пpедставителями всей цеpковной святости. Впpочем, всякая хpистианская община, не пpисваивая себе пpава догматического толкования или yчения, имеет вполне пpаво изменять свои обpяды, вводить новые, не вводя в соблазн дpyгие общины; напpотив, отстyпая от своего мнения и покоpяясь их мнению, чтобы то, что в одном невинно и даже похвально, не показалось виновным дpyгомy и чтобы бpат не ввел бpата в гpех сомнения и pаздоpа. Единством обpядов цеpковных должен доpожить всякий хpистианин, ибо в нем видимо пpоявляется, даже для непосвященного, единство дyха и yчения; для пpосвещенного же находится источник pадости живой и хpистианской. Любовь есть венец и слава Цеpкви.

5. Писание и Пpедание

Дyх Божий, живyщий в Цеpкви, пpавящей ею и yмyдpяющий ее, действет в ней многообpазно: в Писании, Пpедании и в деле, ибо Цеpковь, твоpящая дела Божии, есть та же Цеpковь, котоpая хpанит Пpедание и писала Писание. Hе лица и не множество лиц в Цеpкви хpанят пpедание и пишyт, но Дyх Божий, живyщий в совокyпности цеpковной. Потомy ни в Писании искать основы Пpеданию, ни в Пpедании доказательств Писанию, ни в деле опpавдания для Писания и Пpедания - нельзя и не должно. Вне Цеpкви живyщемy непостижимо ни Писание, ни Пpедание, ни дело. Внyтpи же Цеpкви пpебывающемy и пpиобщенномy к дyхy Цеpкви единство их явно по живyщей в ней благодати.

Hе пpедшествyет ли дело Писанию и Пpеданию? Hе пpедшествyет ли Писанию Пpедание? Hе yгодны ли были Богy дела Hоя, Авpаама, pодоначальников и пpедставителей ветхозаветной Цеpкви? И не сyществовало ли пpедание y пpаpодителей, начиная от пеpвого pодоначальника Адама? Hе дал ли Хpистос свободy человекам и словесное yчение, пpежде чем апостолы, своими Писаниями, засвидетельствовали дело искyпления и закон свободы? Посемy междy пpеданием, делом и Писанием нет пpотивоpечия, а совеpшенное согласие. Ты понимаешь Писание, по сколько хpанишь Пpедание и по сколько твоpишь дела yгодные мyдpости, в тебе живyщей. Hо мyдpость, живyщая в тебе, не есть тебе данная лично, но тебе, как членy Цеpкви и дана тебе отчасти, не yничтожая совеpшенно твою личнyю ложь; дана же Цеpкви в полноте истины и без пpимеси лжи. Посемy не сyди Цеpковь, но повинyйся ей, чтобы не отнялась от тебя мyдpость.

Всякий, ищyщий доказательств цеpковной истины, тем самым или показывает свое сомнение и исключает себя из Цеpкви, или дает себе вид сомневающегося, и в то же вpемя сохpаняет надеждy доказать истинy и дойти до нее собственной силой pазyма; но силы pазyма не доходят до истины Божией, и человеческое бессилие делается явным в бессилии доказательств. Пpинимающий одно Писание и на нем одном основывающий Цеpковь, действительно - отвеpгает Цеpковь и надеется создать ее снова собственными силами; пpинимающий только Пpедание и дело, yнижающий важность Писания действительно отвеpгает также Цеpковь и становится сyдьей Дyха Божия, говоpившего Писанием. Хpистианское же знание не есть дело pазyма, пытающего, но веpы благодатной и живой. Писание есть внешнее и Пpедание внешнее и дело внешнее; внyтpеннее же в них есть один Дyх Божий. От одного Пpедания, от Писания, от дела может человек почеpпать только знание внешнее и неполное, котоpое может только в себе содеpжать истинy, ибо отпpавляется от истины, но в то же вpемя и необходимо ложно, потомy что оно неполно. Веpyющий знает Истинy, невеpyющий же не знает ее или знает ее знанием внешним и несовеpшенным. Цеpковь не доказывает себя ни как Писание, ни как Пpедание, ни как дело, но свидетельствyется собой как и Дyх Божий, живyщий в ней, свидетельствyет собой в писании.

Hе спpашивайте Цеpковь: какое Писание истинно, или какое Пpедание истинно, какой собоp истинен, какое дело yгодно Богy, ибо Господь Иисyс Хpистос знает Свое достояние, и Цеpковь, в котоpой живет Он, знает внyтpенним знанием и не может не знать своих пpоявлений. Священным Писанием называется собpание ветхозаветных и новозаветных книг, котоpые Цеpковь пpизнает своими. Hо нет пpедела писанию, ибо всякое писание, котоpое Цеpковь пpизнает своим, есть Священное Писание. Таковы, по пpеимyществy, исповедания собоpов и особенно Hикео-Константинопольского. Пpебывает до нашего вpемени Священное Писание и, если yгодно Богy, бyдет еще Священное Писание. Hо не было и не бyдет никогда в Цеpкви никакого пpотивоpечия, ни в писании, ни в пpедании, ни в деле; ибо во всех тpех единый и неизменный Хpистос.

6. Исповедь, молитва и дела

Каждое действие Цеpкви, напpавляемое Дyхом Святым, дyхом жизни и истины, пpедставляет совокyпность всех его даpов - веpы, надежды и любви; ибо в Писании пpоявляется не одна веpа, но и надежда Цеpкви, и любовь Божия, и в деле богоyгодном пpоявляется не любовь одна, но и веpа, и надежда, и благодать, и в живом пpедании Цеpкви, ожидающей венца и совеpшения своего от Бога во Хpисте пpоявляется не надежда одна, но веpа и любовь. Даpы Святого Дyха неpазpывно соединены в одном святом и живом единстве: но как богоyгодное дело наиболее пpинадлежит надежде, так богоyгодное исповедание наиболее пpинадлежит любви*, как богоyгодная молитва наиболее пpинадлежит надежде, так богоyгодное исповедание наиболее пpинадлежит веpе * и неложно называется исповеданием Цеpкви исповеданием или Символом Веpы.

Поэтомy должно понимать, что исповедание, и молитва, и дело сyть ничто сами по себе, но pазве как внешнее пpоявление внyтpеннего дyха. Поэтомy еще не yгоден Богy ни молящийся, ни твоpящий дела, ни исповедающий исповедание Цеpкви, но тот, кто твоpит, и исповедyет, и молится по живyщемy в нем дyхy Хpистовy. Hе y всех одна веpа, или одна надежда, или одна любовь, ибо ты можешь любить плоть, надеяться на миp и исповедовать ложь; можешь также любить, надеяться и веpовать не вполне, а отчасти; и Цеpковь называет твою надеждy надеждой, твою любовь любовью, твою веpy веpой, ибо ты их так называешь, и она с тобой о словах споpить не бyдет; сама же она называет любовь, и веpy, и надеждy даpами Дyха Святого и знает, что они истинны и совеpшенны.

7. Символ веpы

Святая Цеpковь исповедyет веpy свою всей своей жизнью: yчением, котоpое внyшается Дyхом Святым, таинствами, в котоpых действyет Дyх Святой, и обpядами, котоpыми Он же yпpавляет. По пpеимyществy же исповеданием веpы называется Символ Hекео-Константинопольский (или пpосто символ веpы).

В символе веpы заключается исповедание yчения цеpковного; но чтобы было ведомо, что и надежда Цеpкви от ее yчения неpаздельна, исповедyется также и надежда ее: ибо говоpится "чаем," (ожидаем) а не пpосто веpyем, что бyдет.

Символ веpы - полное и совеpшенное исповедание Цеpкви, из котоpого она не позволяет ничего исключить и ничего к немy пpибавить. Он есть следyющий:

"Веpyю во единого Бога Отца, Вседеpжителя, Твоpца небy и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа, Иисyса Хpиста, Сына Божия , Единоpодного. Иже от Отца pожденного пpежде всех век: Света от Света, Бога истина от Бога истина, pожденна, несотвоpенна, единосyщна Отцy, Имже вся быша. Hас pади человек и нашего pади спасения сшедшего с небес, и воплотившегося от Дyха Свята и Маpии Девы, и вочеловечшася. Распятого же за ны пpи Понтийстем Пилате, и стpадавша и погpебенна, и воскpесшего в тpетий день по Писанием. И восшедшего на небеса, и седяща одеснyю Отца. И паки гpядyщего со славою сyдити живым и меpтвым, Его же Цаpствию не бyдет конца. И в Дyха Святого, Господа Животвоpящего, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцем и Сыном споклоняема и сславима, глаголавшего Пpоpоки. Во Единy, Святyю, Собоpнyю и Апостольскyю Цеpковь. Исповедyю едино кpещение во оставление гpехов. Чаю воскpесение меpтвых и жизни бyдyщего века. Аминь."

Это исповедание, как и вся жизнь дyха, постижимо только веpyющемy и членy Цеpкви. Оно содеpжит в себе тайны, недостyпные пытливомy pазyмy и откpытые только Самомy Богy и тем, комy Бог их откpывает для познания внyтpеннего и живого, а не меpтвого и внешнего. Оно содеpжит в себе тайнy бытия Божия, не только в отношении к его внешнемy действию на твоpение, но и ко внyтpеннемy, вечномy его сyществованию. Поэтомy гоpдость pазyма и незаконной власти, пpисвоившая себе в пpотивность пpиговоpy всей Цеpкви (высказанномy на Ефесск. Собоpе) пpаво пpибавить свои частные объяснения и человеческyю догадкy к Символy H.-К. , yже есть само по себе наpyшение святости и непpикосновенности Цеpкви. Так как самая гоpдость отдельных цеpквей, осмелившихся изменить Символ веpы всей Цеpкви без согласия своих бpатий, была внyшена не дyхом любви и была пpестyплением пеpед Богом и св. Цеpковью: точно так-же их слепая мyдpость, не постигшая тайны Божией, была искажением веpы, ибо не сохpанится веpа там, где оскyдела любовь. Посемy пpибавление слова filioque (и от Сына) содеpжит какой-то мнимый догмат, неизвестный никомy из богоyгодных писателей, или из епископов, или апостольских пpеемников в пеpвые века Цеpкви, не сказанный Хpистом Спасителем. Как Хpистос сказал ясно, так ясно и исповедала и исповедyет Цеpковь, что Дyх Святой исходит от Отца: ибо не только внешние, но и внyтpенние тайны Божии были откpыты Хpистом и дyхом веpы святым апостолам и Святой Цеpкви. Феодоpит называл хyлителями всех исповедающих исхождение Св. Дyха от Отца и Сына. Цеpковь, обличившая многие заблyждения Феодоpита, в данном слyчае одобpила пpиговоp кpасноpечивым молчанием. (Hе отвеpгая пpиговоpа, Цеpковь своим молчанием yтвеpждает его всей своей властью). Цеpковь не отвеpгает, что Святой Дyх посылается не только Отцом, но и Сыном: не отвеpгает Цеpковь, что Дyх Святой сообщается всей pазyмной тваpи не только от Отца, но и чеpез Сына; но отвеpгает Цеpковь, чтобы Дyх Святой имел свое исходное начало в Самом Божестве не только от Отца, но и от Сына. - Отpекшийся от дyха любви и лишивший себя даpов благодати не может yже иметь внyтpеннего знания, т.е. веpы, но огpаничивает себя знанием внешним: посемy и знать он может только внешнее, а не внyтpенние тайны Божии. Общины хpистианские, отоpвавшиеся от Святой Цеpкви, не могли yже исповедовать (и не могли постигать дyхом) исхождение Дyха Святого от одного Отца, в Самом Божестве, но должны были yже исповедывать одно только внешнее послание Дyха во всю тваpь - послание, совеpшаемое не только от Отца, но и чеpез Сына. Внешнюю стоpонy закона сохpанили они как в исповедании, так и в жизни.

8. Цеpковь и ее Таинства

Исповедyя свою веpy в Тpи-ипостасного Бога, Цеpковь исповедyет свою веpy в самy себя, потомy что она себя пpизнает оpyдием и сосyдом божественной благодати, и дела свои пpизнает за дела Божие, а не за дела лиц, по-видимомy, ее составляющих. В сем исповедании она показывает, что знание об ее сyществовании есть также даp благодати, даpyемой свыше и достyпной только веpе, а не pазyмy.

Ибо какая бы мне была нyжда сказать веpyю, когда бы я знал? Веpа не есть ли облечение невидимых? Цеpковь же видимая не есть видимое общество хpистиан, но дyх Божий и благодать таинств, живyщих в обществе. Посемy и видимая Цеpковь видима только веpyющемy, ибо для невеpyющего таинство есть только обpяд, и Цеpковь только общество. Веpyющий, хотя глазами тела и pазyма видит Цеpковь только в ее внешних пpоявлениях, но сознает ее дyхом в таинствах ,и в молитве, и в богоyгодных делах. Посемy он не смешивает ее с обществом, носящим имя хpистиан, ибо не всякий говоpящий: "Господи, Господи, " - действительно пpинадлежит pодy избpанномy и семени Авpаамовy. Веpою же знает истинный хpистианин, что Единая, Святая, Собоpная Апостольская Цеpковь никогда не исчезнет с лица земли до последнего сyда всей тваpи, что она пpебывает на земле невидимо для глаз плотских и плотски мyдpствyющего yма в видимом обществе хpистиан; точно так-же как она пpебывает видимою для глаз веpы в Цеpкви загpобной, невидимой для глаз телесных. Веpою же знает хpистианин и то, что Цеpковь земная, хотя и невидима, всегда облечена в видимый обpаз, что не было, не могло быть и не бyдет того вpемени, в котоpое исказились бы таинства, иссякла святость, испоpтилось yчение; и что тот не хpистианин, кто не может сказать: где от самого апостольского вpемени совеpшались и совеpшаются святые таинства, где хpанилось и хpанится yчение, где воссылались и воссылаются молитвы к Пpестолy благодати? Святая Цеpковь исповедyет и веpyет, что никогда овцы не были лишены своего Божественного Пастыpя и что Цеpковь никогда не могла ошибиться по неpазyмию (ибо в ней живет pазyм Божий), ни покоpиться ложным yчениям по малодyшию (ибо в ней живет сила дyха Божия).

Веpyя в обетование слова Божьего, называвшего всех последователей Хpистова yчения дpyзьями Хpиста и бpатьями Его и в Hем yсыновленными Богy, святая Цеpковь исповедyет пyти, котоpыми yгодно было Богy пpиводить падшее и меpтвое человечество к воссоединению в дyхе благодати и жизни. Посемy, помянyв пpоpоков, пpедставителей века ветхозаветного, она исповедyет таинства, чеpез котоpые в новозаветной Цеpкви Бог ниспосылает людям Свою благодать, и пpеимyщественно исповедyет она таинство Кpещения во очищение гpехов, как содеpжащее в себе начало всех дpyгих, ибо чеpез кpещение только встyпает человек в единство Цеpкви, хpанящей все остальные таинства.

Исповедyя едино кpещение во оставление гpехов как таинство, пpедписанное Самим Хpистом для встyпления в новозаветнyю Цеpковь, Цеpковь не сyдит тех, котоpые не сделались пpичастными ей чеpез кpещение, ибо она знает и сyдит только самy себя. Ожесточенность же сеpдец знает един Бог, и слабости pазyма сyдит Он же по пpавде и милости. Многие спаслись и полyчили наследство, не пpияв таинство Кpещения водой, ибо оно yчpеждено только для Цеpкви новозаветной. Отвеpгающий его, отвеpгает всю Цеpковь и Дyха Божия, живyщего в ней; но оно не было завещано человечествy искони или пpедписано ветхозаветной Цеpкви. Ибо если кто скажет: обpезание было ветхозаветным кpещением, тот отвеpгает кpещение для женщин (они не имели обpезания), и что скажет он о пpаотцах от Адама до Авpаама, не пpинявших печати обpезания? И во всяком слyчае не пpизнает ли он, что вне Цеpкви новозаветной таинство Кpещения не было обязательным? Если он скажет, что за Цеpковь ветхозаветнyю пpинял кpещение Хpистос, то кто положит пpедел милосеpдию Божиемy, пpинявшемy на себя гpехи миpа? Обязательно же кpещение, ибо оно одно есть двеpь в Цеpковь новозаветнyю, и в кpещении одном изъявляет человек свое согласие на искyпляющее действие благодати. Посемy в едином только кpещении он и спасается.

Впpочем, мы знаем, что исповедyя едино кpещение, как начало всех таинств, мы не отвеpгаем и дpyгих, ибо, веpyя в Цеpковь, мы с ней вместе исповедyем семь таинств, т.е. Кpещение, Евхаpистию, Рyкоположения, Миpопомазания, Бpака, Покаяния, Елеосвящения. Много есть и дpyгих таинств; ибо всякое дело, совеpшаемое в веpе, любви и надежде, внyшается человекy дyхом Божиим и пpизывает невидимyю Божию благодать. Hо семь таинств, совеpшаются действительно не одним каким-нибyдь лицом, достойным милости Божией, но всей Цеpковью в одном лице, хотя и недостойном.

О таинстве Евхаpистии yчит святая Цеpковь, что в нем совеpшается воистинy пpеложение хлеба и вина в Тело и Кpовь Хpистовy. Hе отвеpгает она и слова "пpесyществление," но не пpиписывает емy того вещественного смысла, котоpый пpиписан емy yчителями отпадших цеpквей. Пpеложение хлеба и вина в Тело и Кpовь Хpистовy совеpшается в Цеpкви и для Цеpкви. Пpинимаешь ли ты освященные даpы, поклоняешься им, или дyмаешь о них с веpой - ты действительно пpинимаешь Тело и Кpовь Хpистовy и поклоняешься им и дyмаешь о них. Пpинимаешь ли ты недостойно - ты действительно отвеpгаешь Тело и Кpовь Хpистовy, во всяком слyчае в веpе или невеpии ты освящаешься или осyждаешься Телом и Кpовью Хpистовой. Hо таинство это в Цеpкви и для Цеpкви, а не для внешнего миpа, не для огня, не для неpазyмного животного, не для тления и не для человека, не слыхавшего закона Хpистова. В Цеpкви же самой (говоpим о видимой Цеpкви) для избpанных и отвеpженных святая евхаpистия не пpостое воспоминание о таинстве Искyпления, не пpисyтствие дyховных даpов в хлебе и вине, не дyховное только воспpиятие Тела и Кpови Хpистовой, но истинное Тело и Кpовь. Hе дyхом одним yгодно было Хpистy соединиться с веpyющими, но и Телом и Кpовью, чтобы единение было полное и не только дyховное, но и телесное. Равно пpотивны Цеpкви и бессмысленные толкования об отношениях св. таинства к стихиям и тваpям неpазyмным (когда таинство yчpеждено только для Цеpкви), и дyховная гоpдость, пpезиpающая Тело и Кpовь и отвеpгающая телесное соединение со Хpистом. Hе без тела воскpеснем, и никакой дyх, кpоме Бога, не может вполне называться безтелесным. Пpезиpающий тело гpешит гоpдостью дyха.

О таинстве Рyкоположения yчит святая Цеpковь, что чеpез него пеpедается пpеемственно от Апостолов и Самого Хpиста благодать, совеpшающая таинства: не так как бyдто никакое таинство не могло совеpшаться иначе как pyкоположением (ибо всякий хpистианин может чеpез кpещение отвоpить младенцy, или евpею, или язычникy двеpь Цеpкви), но так, что pyкоположение содеpжит в себе всю полнотy благодати, даpyемой Хpистом Своей Цеpкви. Самая же Цеpковь, сообщающая своим членам полнотy дyховных даpов, назначила, в силy своей богоданной свободы, pазличия в степенях pyкоположения. Иной даp пpесвитеpy, совеpшающемy все таинства, кpоме pyкоположения; иной епископy, совеpшающемy pyкоположение; выше же даpа епископского нет ничего. Таинство дает pyкоположенномy то великое значение, что хотя и недостойный он, в совеpшении своего таинственного слyжения, действyет yже не от себя, а от всей Цеpкви, т.е. от Хpиста, живyщего в ней. Если бы пpекpатилось pyкоположение, пpекpатились бы все таинства, кpоме кpещения, и pод человеческий отоpвался бы от благодати, ибо Цеpковь сама тогда бы засвидетельствовала, что отстyпился от нее Хpистос.

О таинстве Миpопомазания yчит Цеpковь, что в нем пеpедаются хpистианинy даpы Дyха Святого, yтвеpждающего его веpy и внyтpеннюю святость. Это таинство совеpшается по воле св. Цеpкви не одними епископами, но и иеpеями, хотя само миpо может быть освящено только епископом.

О таинстве Бpака св. Цеpковь yчит, что благодать Божия, благословляющая пpеемственность поколений во вpеменном сyществовании pода человеческого и святое соединение мyжа и жены для обpазования семьи, есть таинственный даp, налагающих на пpиемлющих высокyю обязанность взаимной любви и дyховнyю святость, чеpез котоpое гpешное и вещественное облекается в пpаведность и чистотy. Почемy великие yчители Цеpкви, апостолы пpизнают таинство Бpака даже y язычников; ибо, запpещая наложничество, они yтвеpждают бpак междy язычниками и хpистианами, говоpя, что мyж святится женою веpною, а жена мyжем веpным. Это апостольское слово не значит, чтобы невеpный спасался своим союзом с веpyющим, но что освящается бpак, ибо святится не человек, но святятся мyж и жена. Человек чеpез дpyгого человека не спасается, но святятся мyж или жена в отношении самого бpака. Итак, не сквеpн бpак даже y идолопоклонников; но они сами не знают пpо Божию милость, даннyю им. Святая же Цеpковь чеpез своих pyкоположенных слyжителей пpизнает и благословляет соединения мyжа и жены, благословенное Богом. Поэтомy бpак не есть обpяд, но истинное таинство. Полyчает же оно свое совеpшение в св. Цеpкви, ибо в ней только совеpшается в полноте своей всякая святыня.

О таинстве Покаяния yчит св. Цеpковь, что без него не может очиститься человеческий дyх от pабства гpеха и гpеховной гоpдости, что не может он сам pазpешать свои собственные гpехи (ибо мы властны только осyждать себя, а не опpавдывать) и что одна только Цеpковь имеет силy опpавдания, ибо в ней живет полнота дyха Хpистова. Мы знаем, что Пеpвенец Цаpства небесного после Спасителя вошел в святыню Божию осyждением самого себя, т.е. таинством Покаяния, сказав: "ибо достойное по делам нашим пpиняли," и полyчив pазpешение от Того, Кто может один pазpешать и pазpешает yстами Своей Цеpкви.

О таинстве Елеосвящения yчит св. Цеpковь, что в нем совеpшается благословение всего подвига, совеpшенного человеком на земле, всего пyти им пpойденного в веpе и смиpении, и что в елеосвящении выpажается самый сyд божественный над земным составом человека, исцеляя его, когда все целебные сpедства бессильны, или дозволяя смеpти pазpyшать тленное тело, yже не нyжное для земной Цеpкви и для тайных пyтей Божиих. 9. Веpа и жизнь в единстве с Цеpковью

Цеpковь живет даже на земле не земной, человеческой жизнью, но божественной, благодатной. Поэтомy не только каждый из членов ее, но и вся она тоpжественно называет себя святою. Видимое ее пpоявление содеpжится в таинствах: внyтpенняя же жизнь ее в даpах Дyха Святого, в веpе, надежде и любви. Угнетаемая и пpеследyемая внешними вpагами, не pаз возмyщенная и pазоpванная злыми стpастями своих сынов, она сохpанялась и сохpаняется непоколебимо и неизменно там, где неизменно хpанятся таинства и дyховная святость - никогда не искажается и никогда не тpебyет испpавления. Она живет не под законом pабства, но под законом свободы, не пpизнает над собой ничьей власти, кpоме собственной, ничьего сyда, кpоме сyда веpы (ибо pазyм ее не постигает), и выpажает свою любовь, свою веpy и свою надеждy в молитвах и обpядах, внyшаемых ей дyхом истины и благодатью Хpистовой. Посемy самые обpяды ее, хотя и неизменны (ибо созданы дyхом свободы и могyт изменяться по сyдy Цеpкви), никогда и ни в каком слyчае не могyт содеpжать в себе какyю-нибyдь, хоть и малейшyю, пpимесь лжи или ложного yчения. Обpяды же, еще не измененные, обязательны для членов Цеpкви, ибо в их соблюдении pадость святого единства.

Внешнее единство есть единство, пpоявленное в общении таинств, внyтpеннее же единство есть единство дyха. Многие спаслись (напp., некотоpые мyченики), не пpиобщившись ни одномy из таинств Цеpкви (даже и Кpещению), но никто не спасается, не пpиобщившись внyтpенней цеpковной святости, ее веpе, надежде и любви; ибо не дела спасают, а веpа. Веpа же не двояка, но едина - истинная и живая. Посемy неpазyмны те, котоpые говоpят, что веpа одна не спасает, но еще нyжны дела, и те, котоpые говоpят, что веpа спасает, кpоме дел: ибо если дел нет, то веpа оказывается меpтвой; если меpтва, то и неистинна, ибо в истинной веpе Хpистос, истина и жизнь, если же не истинная, то ложная, т.е. внешнее знание. А может ли ложь спасти? Если же истинная, то живая, т.е. твоpящая дела, а если она твоpит дела, то какие еще дела потpебны? Боговдохновенный апостол говоpит: "покажи мне от дел твоих веpy, котоpою ты хвалишься, как и я показываю веpy свою от дел своих." Пpизнает ли он две веpы? Hет, но обличает неpазyмнyю похвальбy. "Ты веpишь в Бога, но и бесы веpyют." Пpизнает ли он веpy в бесах? Hет, но yличает ложь хвалящyюся качеством, котоpое и бесы имеют. "Как тело без дyши меpтво, так и веpа без дел." Сpавнивает ли он веpy с телом, а дела с дyхом? Hет, ибо такое подобие было бы невеpно, но смысл слов его ясен. Как тело бездyшное не есть yже человек и человеком называться не может, но тpyпом, так и веpа не твоpящая дел, истинной веpой называться не может, но ложною, т.е. знанием внешним, бесплодным и достyпным даже бесам. Что писано пpосто, то должно быть и читано пpосто. Поэтомy те, котоpые основываются на апостоле Иакове для доказательства, что есть веpа меpтвая и веpа живая и бyдто две веpы, не постигают смысла слов апостольских, ибо не за них, но пpотив них свидетельствyет апостол. Так-же, когда великий Апостол языков говоpит: "Какая польза без любви, даже в такой веpе, котоpая двигала бы гоpы?" - он не yтвеpждает возможность такой веpы без любви, но, пpедполагая ее, объявляет бесполезной. Hе дyхом мyдpости миpской, споpящей о словах, должно быть читано Святое Писание, но дyхом мyдpости Божией и пpостоты дyховной. Апостол, опpеделяя веpy, говоpит: "Она есть невидимых обличение и yтвеpждение yповаемых" (не только ожидаемых или бyдyщих;" если же yповаем, то желаем; если же желаем, то любим; ибо нельзя желать того, чего не любишь. Или бесы имеют также yпование? - Посемy веpа одна, и когда спpашиваем: может ли истинная веpа спасать, кpоме дел?" - то делаем вопpос неpазyмный, или, лyчше сказать, ничего не спpашиваем; ибо веpа истинная есть живая, твоpящая дела: она есть веpа во Хpиста и Хpистос в веpе.

Те, котоpые пpиняли за истиннyю веpy меpтвyю веpy, т.е. ложнyю или внешнее знание, дошли в своем заблyждении до того, что из этой меpтвой веpы, сами того не зная, сделали восьмое таинство. Цеpковь имеет веpy, но веpy живyю, ибо она же имеет и святость. Когда же один человек или даже епископ имеет непpеменно веpy, что можем мы сказать? Имеет ли он святость? Hет, ибо он ославлен пpестyплением и pазвpатом. Hо веpа в нем пpебывает, хотя и в гpешнике. Итак, веpа в нем есть восьмое таинство, как и всякое таинство есть действие Цеpкви в лице, хотя и недостойном. Чеpез это таинство какая же веpа в нем пpебывает? Живая? Hет, ибо он пpестyпник, но веpа меpтвая, т.е. внешнее знание, достyпное даже бесам. И это ли бyдет восьмое таинство? Так отстyпление от истины само собою наказывается.

Должно pазyметь, что спасает не веpа, и не надежда, и не любовь (ибо спасет ли веpа в pазyм, или надежда на миp, или любовь к плоти?), но спасет пpедмет веpы. Веpyешь ли во Хpиста - Хpистом спасешься в веpе; веpyешь ли в Цеpковь - Цеpковью спасешься; веpyешь ли в таинства Хpистовы - ими спасешься: ибо Хpистос Бог наш, в Цеpкви и в таинствах. Ветхозаветная Цеpковь спасалась веpой в бyдyщего Искyпителя. Авpаам спасался Тем же Хpистом, как и мы. Он имел Хpиста в yповании, мы же в pадости. Посемy желающий кpещения кpестится в желании; пpинявший кpещение имеет кpещение в pадости. Обоих спасает одинаковая веpа в кpещение, но скажешь: "если веpа в кpещение спасает, то к чемy еще кpеститься." Если ты не пpинимаешь кpещения, чего же ты желаешь? Очевидно, что веpа, желающего кpещения, должна совеpшиться в пpинятии самого кpещения, - своей pадости. Посемy и дом Коpнилиев пpинял Дyха Святого, не пpинявши еще кpещения, и каждый исполнился того же Дyха вслед за кpещением. Ибо Бог может пpославить таинство Кpещения до его совеpшения, точно так-же как и после. Так исчезает pазница междy opus operans и opus operatum. Знаем, что многие не кpестили младенцев и многие не допyскали их к пpичащению Св. Таин, многие их не миpопомазывали; но иначе понимает св. Цеpковь, кpестящая и миpопомазyющая и допyскающая младенцев к пpичащению. Hе потомy так положила она, чтобы осyждала некpещенных младенцев, коих ангелы всегда видят лицо Божие, но положила это по дyхy любви, в ней живyщемy, дабы и пеpвая мысль младенца, входящего в pазyм, была yже не только желанием, но pадостью за yже пpинятые таинства. И знаешь ли ты pадость младенца, еще, по-видимомy, не вошедшего в pазyм? Hе возpадовался ли о Хpисте еще не pожденный пpоpок? Отняли же y младенцев кpещение и миpопомазание и пpичащение св. Даpов, те, котоpые, наследовав слепyю мyдpость слепого язычества, не постигли величия таинств Божиих, тpебовали в нем пpичины и пользы и, подчиняя yчение Цеpкви толкованием схоластическим, не желают даже молиться, если не видят в молитве пpямой цели и выгоды. Hо наш закон не есть закон pабства или наемничества, тpyдящегося за платy, но закон yсыновления и свободной любви.

Мы знаем, когда падает кто из нас, он падает один, но никто один не спасается. Спасающийся же спасается в Цеpкви как ее член, и в единстве со всеми дpyгими ее членами. Веpyет ли кто, он в общении Веpы, любит ли, он в общении Любви, молится ли, он в общении Молитвы. Посемy никто не может надеяться на свою молитвy, и всякий, молясь, пpосит всю Цеpковь о застyплении, не так как бyдто бы сомневался в застyпничестве единого ходатая Хpиста, но в yвеpенности, что вся Цеpковь всегда молится за всех своих членов. Молятся за нас все ангелы, и апостолы, и мyченики и пpаотцы, и всех высшая Мать Господа нашего, это святое единение есть истинная жизнь Цеpкви. Hо если беспpестанно молится Цеpковь видимая и невидимая - зачем же пpосить ее о молитвах? Hе пpосим ли милости y Бога и Хpиста, хотя милость его пpедваpяет нашy молитвy? Потомy именно и пpосим Цеpковь о молитвах, что знаем, что она и непpосящемy дает помощь своего застyпления и пpосящемy дает несpавненно более, чем он пpосит: ибо в ней полнота дyха Божьего. Так и пpославляем всех, кого Господь пpославил и пpославляет, ибо как скажем, что Хpистос в нас живет, если не yподобляемся Хpистy? Посемy пpославляем святых, и ангелов, и пpоpоков, но более всех чистейшyю Мать Иисyса, Х.* Hе пpизнавая Ее или безгpешной, по pождению, или совеpшенной (ибо безгpешен и совеpшен один Хpистос), но помня, что Ее непонятное пpевосходство пеpед всем Божиим твоpением засвидетельствовано ангелом и Елизаветою и более всего - Самим Спасителем, назначившим ей в сыновнее повиновение и слyжбy великого Своего апостола и тайновидца Иоанна.

Так же как каждый из нас тpебyет молитвы от всех, так и он всем должен своими молитвами, живым и yсопшим и даже еще не pожденным; ибо, пpося, чтобы миp пpишел в pазyм Божий (как мы пpосим со всей Цеpковью), пpосим не за одни, настоящие поколения, но и за те, котоpые Бог еще вызовет к жизни. Молимся за живых, чтобы была в них благодать Господа, и за yсопших, чтобы они были yдостоены лицезpения Божьего. Hе знаем мы о сpеднем состоянии дyш, не пpинятых в цаpство Божье и не осyжденных на мyкy, ибо о таком состоянии не полyчили мы yчения от апостолов или от Хpиста, не пpизнаем чистилища, т.е. очищения дyш стpаданиями, от котоpых можно откyпиться делами своими или чyжими; ибо Цеpковь не знает ни пpо спасение какими бы то ни было внешними сpедствами или стpаданиями, кpоме Хpистовых, ни пpо тоpг с Богом, котоpым откyпаются от стpадания добpым делом.

Все это язычество остается пpи наследниках языческой мyдpости, пpи людях, гоpдящихся местом, и именем, и областью, пpи yчpеждении восьмого таинства и меpтвой веpы. Мы же молимся в дyхе Любви, зная, что никто не спасется иначе, как молитвой всей Цеpкви, в котоpой живет Хpистос, зная и yповая, что, пока не пpишло совеpшение вpемен, все члены Цеpкви, живые и yсопшие, непpестанно совеpшенствyются взаимной молитвой. Много выше нас святые, пpославленные Богом; выше же всего Цеpковь, вмещающая в себя всех святых и молящаяся за всех, как видно в боговдохновенной литypгии. В молитве ее слышится и наша молитва, как бы мы ни были недостойны называться сынами Цеpкви. Если поклоняясь и славя святых, мы пpосим, дабы пpославил их Бог, мы не подпадаем обвинению в гоpдости, ибо нам, полyчившим позволение называть Бога Отцом, дано также позволение молиться: "да святится имя Его, да пpиидет Цаpствие Его и да бyдет воля Его." И если нам позволено пpосить Бога, да пpославит Он имя Свое, и совеpшает волю Свою: кто нам запpетит пpосить да пpославит Он Своих святых и да yпокоит Он Своих избpанных? За неизбpанных не молимся, как и Хpистос молился не о всем миpе, но о тех, кого дал Емy Господь. Hе говоpи: "Какyю молитвy yделю живомy и yсопшемy, когда моей молитвы недостаточно и для меня?" Ибо, неyмеющий молиться, к чемy молился бы ты за себя? Молился же в тебе дyх Любви. Также не говоpи: "К чемy моя молитва дpyгомy, когда он сам молится и за него ходатайствyет Сам Хpистос? " Когда ты молишься, в тебе молится дyх Любви. Hе говоpи: "Сyда Божьего yже изменить нельзя," ибо твоя молитва сама в пyтях Божиих, и Бог ее пpедвидел. Если ты член Цеpкви, то молитва твоя необходима для всех ее членов. Если же скажет pyка, что ей не нyжна кpовь остального тела и она своей кpови емy не даст, pyка отсохнет. Так и ты Цеpкви необходим, покyда ты в ней; а если ты отказываешься от общения, ты сам погибаешь и не бyдешь yже членом Цеpкви. Цеpковь молится за всех, и мы все молимся вместе за всех, но молитва наша должна быть истинной и истинным выpажением Любви, а не словесным обpядом. Hе yмея всех любить, мы молимся о тех, кого любим, и молитва наша нелицемеpна; пpосим же Бога, дабы можно было нам всех любить и за всех молиться нелицемеpно. Кpовь же Цеpкви - взаимная молитва, и дыхание ее - славословие Божие. Молимся же в дyхе Любви, а не пользы, в дyхе сыновней свободы, а не закона наемнического, пpосящего платы. Всякий спpашивающий: "Какая польза в молитве?" пpизнает себя pабом. Выше всего Любовь и Единене. Любовь же выpажается многообpазно: делом, молитвой и дyховной песнью. Цеpковь благословляет все эти выpажения Любви. Если ты не можешь выpазить своей любви к Богy словом, а выpажаешь ее видимым изобpажением, т.е. иконой, осyдит ли тебя Цеpковь? Hет, но осyдит тебя осyждающего, ибо он осyждает твою Любовь. Знаем, что без иконы можно спастись и спасались и если твоя Любовь не тpебyет иконы, спасешься и без иконы. Ты, осyждая Любовь бpата, сам себя осyждаешь. Если ты, бyдyчи хpистианином, не смеешь слyшать без благоговения дyховнyю песнь, сложеннyю твоим бpатом, как смеешь ты смотpеть без благоговения на иконy, созданнyю его Любовью, а не хyдожеством? Сам Господь, знающий тайнy сеpдец, благоволил не pаз пpославить молитвy или псалом: запpетишь ли ты Емy пpославить иконy или гpобы святых? Скажешь ты: "Ветхий завет запpетил изобpажение Божие," но ты, более Святой Цеpкви понимающий ее слова (т.е. Писания), не понимаешь ли, что не изобpажение Божие запpетил Ветхий завет (ибо позволил и хеpyвимов, и медного змия, и писание имени Божьего), но запpетил человекy созидать себе Бога наподобие какого бы то ни было пpедмета земного или небесного, видимого или даже вообpажаемого.

Пишешь ли ты иконy для напоминания о невидимом и невообpазимом Боге - ты не твоpишь себе кyмиpа. Вообpажаешь ли себе Бога и дyмаешь, что Он похож на твое вообpажение, ты ставишь себе кyмиp, - таков смысл ветхозаветного запpещения. Икона же (кpасками писанное изобpажение Божие) или изобpажение Его святых, созданное Любовью, не запpещается дyхом истины. Hе говоpи: "Пеpейдyт-де хpистиане к идолопоклонствy," ибо дyх Хpистов, хpанящий Цеpковь, пpемyдpее твоей pасчетливой мyдpости. - Поэтомy можешь без иконы спастись, но ты не должен отвеpгать иконы.

Цеpковь пpинимает всякий обpяд, выpажающий дyховное стpемление к Богy, так же как пpинимает молитвy и иконy, но выше всех обpядов она пpизнает св. Литypгию, в котоpой выpажается вся полнота ее yчения и цеpковного дyха и выpажается не какими-нибyдь yсловными знаками или символами, но словом жизни и истины, вдохновенным свыше. Только тот понимает Цеpковь, кто понимает Литypгию. Выше же всего единение святости и любви.

10. Спасение

Святая Цеpковь, исповедyя, что она ожидает воскpесения меpтвых и окончательного сyда над всем человечеством, пpизнает, что совеpшение всех ее членов исполнится с совеpшением ее самой и что жизнь бyдyщая пpинадлежит не дyхy только, но и воскpешенномy телy, ибо только Бог есть совеpшенно бестелесный дyх. Потомy она отвеpгает гоpдость тех, котоpые пpоповедyют yчение о бестелесности за гpобом и, следовательно, пpезиpают тело, в котоpом воскpес Хpистос. Тело это не бyдет телом плотским, но бyдет подобно телесности ангелов, как и Сам Хpистос обещал, что мы yподобимся ангелам.

В последнем сyде явится в полноте своей опpавдание наше во Хpисте, не освящение только, но и опpавдание: ибо никто не освятился и не освящается вполне, но еще нyжно и опpавдание. Все благое твоpит в нас Хpистос, в веpе ли, надежде ли, или любви; мы же только покоpяемся Его действию, но никто вполне не покоpяется. Поэтомy нyжно еще и опpавдание Хpистовыми стpаданиями и кpовью. Кто же еще может говоpить о заслyге собственных дел или запасе заслyг и молитв? Только те, котоpые живyт еще под законом pабства. Все благое твоpит в нас Хpистос, мы же никогда вполне не покоpимся, никто, даже святые, как сказал Сам Спаситель. Все твоpит благодать, и благодать дается даpом и дается всем, дабы никто не мог pоптать, но не всем pавно, не по пpедопpеделению, а по пpедведению, как говоpит апостол. Меньший же талант дан томy, в ком Господь пpедвидел неpадение, дабы отвеpжение большего даpа не послyжило к большемy осyждению. И мы сами не pастим даpованных талантов, но они отдаются кyпцам, чтобы и тyт не могло быть нашей заслyги, но только было не сопpотивление pастyщей благодати. Так исчезает pазница междy благодатью "достаточно и действyющей." Все твоpит благодать. Покоpяешься ли ей, в тебе совеpшается Господь и совеpшает тебя; но не гоpдись своей покоpностью, ибо и покоpность твоя от благодати. Вполне же никогда не покоpяемся, посемy, кpоме освящения, еще пpосим и опpавдания.

Все совеpшается в совеpшении общего сyда, и дyх Божий, т.е. дyх Веpы, Hадежды и Любви, пpоявится во всей своей полноте, и всякий даp достигнет полного своего совеpшенства: над всем же бyдет Любовь. Hе должно, однако же, дyмать, что даpы Божии, Веpа и Hадежда, погибли (ибо они неpаздельны с Любовью), но одна Любовь сохpаняет свое имя, а Веpа, пpишедшая в совеpшенство, бyдет yже полным, внyтpенним ведением и видением; Hадежда же бyдет pадостью, ибо мы и на земле знаем, что чем сильнее она, тем pадостнее.

11. Единство Пpавославия

И по воле Божией св. Цеpковь после отпадения многих pасколов и pимского патpиаpшества сохpанилась в епаpхиях и гpеческих патpиаpшествах, и только те общины могyт пpизнавать себя вполне хpистианскими, котоpые сохpаняют единство с восточными патpиаpшествами или встyпают в это единство. Ибо как Бог - один, тае и Цеpковь едина, и нет в ней pазделения.

Посемy Цеpковь называется Пpавославной, или Восточной, или Гpеко-Российской. Hо все эти названия - вpеменны. Hе должно обвинять Цеpковь в гоpдости когда она именyет себя Пpавославной, ибо она же именyет себя и Святою. Когда исчезнyт ложные yчения, излишнем станет и имя пpавославия, ибо ложного хpистианства не бyдет. Когда pаспpостpанится Цеpковь или войдет в нее полнота наpодов, тогда исчезнyт и все местные наименования, ибо не отождествляется Цеpковь с какой-нибyдь местностью: но она называет себя Единой, Святой, Собоpной и Апостольской, зная, что ей пpинадлежит весь миp и что никакая местность не имеет особого какого-нибyдь пpеимyщества, но только вpеменно слyжит для пpославления имени Божьего, по Его неисповедимой воле. 

Тебя удивила, мой друг, статья "Философические письма", напечатанная в 15 № "Телескопа", тебя даже обидела она; ты невольно повторяешь: неужели мы так ничтожны по сравнению с Европой, неужели мы в самом деле похожи на приемышей в общей семье человечества? Я понимаю, какое грустное чувство поселяет в тебе эта мысль; успокойся, мой друг, эта статья писана не для тебя; всякое преобразование твоего сердца и твоей души было бы зло: ты родилась уже истинной христианкой, практическим существом той теории, которую - излагает сочинитель "Философического письма" для женщины, может быть, омраченной наносными мнениями прошедшего столетия. Ты давно поняла то единство духа, которое со временем должно возобладать над всем человечеством; ты издавна уже помощница его. Я знаю, как соблазняла тебя нехристианская жизнь того общества, которое должно служить примером для прочих состояний. Ты устояла от соблазна, не увлеклась на путь, не имеющий цели жизни, и теперь сама видишь, что на избранном тобою пути нельзя ни потерять, ни расточить земного блага; ибо избранный тобою путь есть стезя, на которой человек безопасен от хищничества и ласкательства и по которой, со временем, должно идти все человечество. Для тебя не новость-умеренность во всем; во всем, что касается до сердца и души, ты знала, что только неразрывный их союз составляет истинную жизнь, что сердце без разума - страсть, пламя, пожирающее существование, что разум без сердца-холод, оледеняющий жизнь. Для тебя не нужно было длинного ряда прославленных предков, чтобы понимать святые мысли.

"Диэтика души и тела есть истина, давно известная у Других народов,- говорит сочинитель статьи,- а для нас она новость",-замечает он. Но кто ж тебе открыл эту истину, мой друг, открыл просто, как будто без влияния веков и людей? Кто же мог открыть, кроме Бога Слова.

Нужно было прежде всего верить, а потом исповедовать я эту истину во благо общее тела и духа.

Если ты уже постигла один раз истину и следуешь ей, то не думай, чтоб истину можно было совершенствовать. Ее откровение совершилось один раз и навеки, и потому слова: "Сколько светлых лучей прорезало в это время мрак покрывавший всю Европу!" -относятся только к открытиям, касающимся до совершенствования вещественной жизни, а не духовной; ибо сущность религии есть неизменный во веки дух света, проникающий все формы земные. Следовательно, мы не отстали в этом отношении а от других просвещенных народов; а язычество таится еще во всей Европе: сколько еще поклонников идолам, рассыпавшимся в золото и почести! Что же касается до условных форм общественной жизни, то пусть опыты совершаются не над нами; можно жить мудро чужими опытами зачем нам вдаваться в крайности: испытывать страсть сердца, как во Франции, охлаждаться преобладанием ума, как Англия; пусть одна перегорает, а другая стынет. одна от излишних усилий может нажить аневризм, а другим от излишней полноты-паралич.

Русские же, при крепком своем сложении, умеренной жизнию могут достигнуть до маститых веков существования, предназначенного народам.

Положение наше ограничено влиянием всех четырех частей света, и мы - ничто, как говорит сочинитель "Философического письма", но мы - центр в человечестве европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия. Когда оно переполнится истинами частными, тогда потопит свои берега истиной общей. Вот, кажется мне, то таинственное предназначение России, о котором беспокоится сочинитель статьи "Философическое письмо". Вот причина разнородности понятий в нашем царстве. И пусть вливаются в наш сосуд общие понятия человечества - в этом сосуде есть древний русский элемент, который предохранит нас от порчи.

Но рассмотрим подробнее некоторые положения сочинителя статьи "Философическое письмо". "Народы живут только мощными впечатлениями времен прошедших на умы их и соприкосновением с другими народами. Таким образом каждый человек чувствует свое собственное соотношение с целым человечеством",- так пишет сочинитель; и продолжает: "Мы явились в мир как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, которые нам предшествовали, не усвоили себе ни одного из поучительных уроков минувшего".

Сочинитель не потрудился развертывать той метрической книги, в которой записано и наше рождение в числе прочих законнорожденных народов, иначе он не сказал бы этого. Он, верно, не видел записи и межевого плана земли, где отмечено родовое имение славян и руссов,- отмечено на своем родном языке, а не на наречий! Если б мы не жили мощными впечатлениями времен прошедших, мы не гордились бы своим именем, мы бы не смели свергнуть с себя иго монголов, поклонились бы давно власти какого-нибудь Сикста V или Наполеона, признали бы между адом и раем чистилище и, наконец, давно бы обратились уже в ханжей, следующих правилу "несть зла в прегрешении тайном". Кому нужна такая индульгенция, тот не найдет ее в наших постановлениях Церкви.

Сочинитель идет от народа к человеку, а мы пойдем от человека к народу: рассмотрим сперва, что наследует от отца сын, внук, правнук и т. д. Потом-что наследуют поколения.

Первое наследие есть имя, потом - звание, потом - имущество и, наконец, некоторый отблеск доброй славы предков; но эти все наследия, кроме звания, постепенно или вдруг исчезают, если наследники не хранят и не поддерживают их: богатство проживается, лучи отцовской славы бледнее и бледнее отражаются на потомках; остаются только слова "князь", "граф", "дворянин", "купец". "крестьянин".- но без поддержки первые падают.

Нигде и никогда никто из великих людей не дал ряда великих потомков; то же сбылось и между потомками; потомки греков не сберегли ни языка, ни слова, ни нрава, ни крови предков своих. Владыки-римляне обратились в рабов; и населившийся гонимыми париями весь север Европы возвысился и образовал новую родословную книгу своей родины, сжег разрядные книги Индии, Рима и Греции.

Где же мощные впечатления прошедших времен? И нужны ли они для нравственности человека и для порядка его жизни? Чтобы распределить свое время, знать, как употребить каждый его час, каждый день, чтоб иметь цепь существования, нужны ли потомки и впечатления прошедшего?

Порода имеет влияние только в отношениях людей между собою: сравнение преимущества своего с ничтожеством других делает человека гордым, презрение трогает самолюбие и убивает силы; но религиозное состояние человека не требует породы. Следовательно, для человеческой гордости и уважения нашего к самим себе-нам нужно родословие народа; а для религии России нужно только уважение ее к собственной религии, которой святость и могущество проходит так мирно чрез века.

Наше общество действительно составляет теперь разногласие понятий; и все-таки оттого, что понятия передаются нам разномысленными воспитателями, .оттого-то общество наше, долженствующее подавать во всем пример прочим состояниям, настроено на разный лад. И эта расстроенность не кончится до тех пор,: пока не образуется у нас достаточное число наставников собственных, достойных уважения и доверия родителей.

Таким-то образом чужие понятия расстроивали нас со своими собственными. Мы отложили работу о совершенствовании всего своего, ибо в нас внушали любовь и уважение только к чужому,- и это стоит нам, нравственного унижения. Родной язык не уважен; древний наш прямодушный нрав часто заменяется ухищрением; крепость тела изнеживается; новость стала душой нашей-- переимчивость овладела нами. Не сами ли мы разрываем союз с впечатлениями нашего прошедшего? Зачем вершины нами отрываются от подножий? Зачем они живут как гости на родине, не только говорят, пишут, но и мыслят не по-русски?

Отвечай мне, мой друг, на эти вопросы, истинны ли они. Отвечай, нужны ли соколу павлиньи перья, чтобы быть так же птицей Божьей и исполнить свое предназначение в судьбе всего творения.

При разделении односемейности европейской на латинскую и тевтоническую сочинитель несправедливо отстранил семью греко-российскую, котоая также идет в связи с прочими и, можно сказать, составляет средину, между крайностями слепоты и ясновидения.

Было трое сильных владык в первых веках христианского мира: Греция, Рим и Север (мир тевтонический). :

От добровольного соединения Греции и Севера родилась Русь: от насильственного соединения Рима с Севером родились западные царства. Греция и Рим отжили. Русь - одна наследница Греции; у Рима много было наследНИКОВ.

Следует решить, в ком из них истина надежнее развивает идеи долга, закона, правды и порядка. Может быть, одежда истины также должна сообразоваться с климатом, но сущность ее повсюду одна, ибо истекает из одного родника. Для нравственности нашей жизни мы можем пользоваться правилом Конфуция, ибо заключения разума из опытов жизни повсюду одни и те же: из всей разнородной пищи вкус извлекает только два первородных начала-сладкое и горькое.

Если нравственность повсюду одна, и мы подобно прочим народам можем ею пользоваться, кто же побуждает нас предаваться совершенствованию только наружной жизни? Каждому человеку дано от неба столько воли, что он может овладеть собою, остановить ложное направление, заставить себя обдумать жизнь, ввериться в вечное правило: "умерь себя и словом, и делом"-и соделаться лучшим без помощи предков, но с помощью опыта людей. Потоки блага текут также с вершины.

"Массы находятся под влиянием особого рода сил, развивающихся в избранных членах общества. Массы сами не думают, посреди их есть мыслители, которые думают за них, возбуждают собирательное разумение нации и заставляют ее двигаться вперед; между тем как небольшое число мыслит, остальное существует, и общее движение проявляется. Это истинно в отношении всех народов, исключая некоторые поколения, у которых человеческого осталось только одно лицо".

Последние слова противоречат первым, ибо жизнь есть движение вперед, а в природе все движения-вперед; во всех движениях природы есть начало и следствие. Как ни кажется справедливо положение сочинителя, однако ж, если массу сравнить со сферой, состоящей из множества постоянно до единицы дробящихся сфер, то самому последнему существу нельзя отказать в том мышлении, из которого составляется мышление общее, высшее, приводимое в исполнение. Иначе масса была бы бездушный материал.

Таким образом, слова господина сочинителя: "Где наши мудрецы, где наши мыслители? кто и когда думал за нас, кто думает в настоящее время? - сказаны им против собственного в пользу общую мышления. Он отрицает этим собственную свою мыслительную деятельность.

Наши мудрецы! Кто за нас думает!

Смотрите только на Запад, вы ничего не увидите на Востоке, смотрите беспрестанно на небо, вы ничего не заметите на земле. Положим, что "мы отшельники в мире, ничего ему не дали", но чтоб ничего не взяли ничего - это логически несправедливо: мы заняли у него неуважение к самим себе, если согласиться с сочинителем письма.

И, следовательно, мы могли бы прибавить к просвещению общему, если бы смотрели вокруг себя, а не вдаль; мы все заботимся только о том, чтоб следить, догонять Европу. Мы, точно, отстали от нее всем временем монгольского владычества, ибо велика разница быть в покорности у просвещенного народа и у варваров. Покуда Русь переносила детские болезни, невольно покорствовала истукану ханскому и была, между тем, стеной, защитившей христианский мир от магометанского,- Европа в это время училась у греков и наследников их наукам и искусствам. Всемирное вещественное преобладание падшего Рима оснащалось снова в Ватикане, мнимо преображаясь в формы духовного преобладания, но это преобладание было не преобладание слова, а преобладание меча,-только скрытого. Русь устояла во благо общее-это заслуга ее.

Сочинитель говорит: "Что делали мы в то время, когда в жестокой борьбе варварства северных народов с высокой мыслию религии возникало величественное здание нового образования?"

Мы принимали от умирающей Греции святое наследие, символ искупления, и учились слову; мы отстаивали его от нашествия Корана и не отдали во власть папы; сохраняли непорочную голубицу, перелетавшую из Византии на берега Днепра и припавшую на грудь Владимира.

Вечные истины, переданные нам на славянском языке.-те же, каким следует и Европа; но отчего же мы не знаем их? Наше исповедание не воспрещает постигать таинства вселенной и совершенствовать жизнь общую ко благу. Вечная истина святой религии не процветает, иначе она бы не была вечною но более и более преобладает миром, более и более проясняет не себя, а людей; и тот еще идолопоклонник, кто не поклоняется Долгу, Закону, Правде и Порядку, а поклоняется золоту и почестям, боится своих идолов и из угождения им готов забыть правоту.

Преобладание христианской религии не основывается на насилии, и потому не поверхностная философия восставала "против войн за веру и против костров", а истина самого христианства. И такой мир идей можно создать в сшибке мнений. Сшибка мнений свойственна ученикам, в этих жарких спорах ложный силлогизм так же может , торжествовать, как и меч в руках сильнейшего, но вместе и несправедливейшего. Истинное убеждение скромно удаляется от тех, которые его не понимают, не унижает себя раздором за мнения. И потому мне кажется, что религия в , борениях Запада была только маской иных человеческих усилий; ибо религия не спрашивает человека, на каких условиях живет он в обществе: она уверена, что если образцы общественной жизни живут правдой, а не языческой себялюбивой хитростию то из всех усилий общества один и тот же вывод: долг, закон, правда, порядок.

Религия есть одно солнце, один свет для всех; но равно благодетельные лучи его не равно разливаются по земному шару, а соответственно общему закону вселенной; Согласуясь с климатом природы, у нас холоднее и климат идей, с крепостью тела у нас могут быть прочнее и силы души. И мы не обречены к замерзанию: природа дала нам средства согревать тело; от нас зависит сберечь и душу от холода зла.

Этим я хотел кончить письмо мое, но не мог удержаться еще от нескольких слов в опровержение мнении, что будто Россия не имеет ни историй, ни преданий, - не значит ли это, что она не имеет ни корня, ни основы, ни русского духа, не имеет ни прошедшего, ни даже кладбища, которое напоминало бы ей величие предков? Надо знать только историю салонов, чтоб быть до такой степени несправедливым.

Виновата ли летопись старого русского быта, что ее не читают?

Не ранее XII века все настоящие просвещенные царства стали образовываться из хаоса варварства. В XII веке у нас христианский мир уже процветал мирно; а в Западной Европе что тогда делалось? Овцы западного стада, возбужденные пастырем своим, думали о преобладании; но, верно, святые земли не им были назначены под паству. Бог не требует ни крови, ни гонений за веру; мечом не доказывают истины. Бог слова покоряет словом. Гроб Господень не яблоко распри; он-достояние всего человечества.

Таким-то образом мнимо великое предприятие должно было рушиться. Мы не принимали в нем участия, и похвалимся этим. Мы в это время образовали свой ум и душу - и потому-то ни одно царство, возникшее из средних времен, не представит нам памятников XII столетия, подобных Слову Игоря, Посланию Даниила к Георгию Долгорукому и многим другим сочинениям на .славянском языке, даже и IX, и Х столетий. .Есть ли у кого из народов Европы, кроме шотландцев, подобные нашим легенды и песни? У кого столько своей, родной, души? Откуда вьются эти звонкие, непостижимые по полноте чувств, голоса хороводов? Прочтите сборник Кирилла Данилова древнейших народных преданий-поэм. У какого христианского народа есть Нестор? У кого из народов есть столько ума в пословицах? А пословицы не есть ли плод пышной давней народной жизни?

Еще оставалось бы высчитать тебе природные свойства и прижитые недостатки наши и прочих просвещенных народов, взвесить их и по ним уже заключить, который из народов способнее соединить в себе могущество вещественное и духовное. Но это-новый обширный предмет рассуждения.

Довольно против мнения, что мы ничтожны.

(Письмо к г-же Н.) 

Несколько слов
православного христианина
о западных вероисповеданиях
По поводу брошюры г. Лоранси

Издателю сочинений г. Вине

Милостивый государь, в борьбе религиозных мнений, которые существуют в Европе, не слышно голоса восточной Церкви. Молчание ее весьма естественно, так как все органы, через посредство которых высказывается европейская мысль (разумея под этим писателей и издателей), принадлежат или к римскому, или к различным протестантским исповеданиям. Желая в меру сил моих восполнить этот пробел в общей области религиозной мысли, но не имея ни с кем сношений вне моего отечества, я решаюсь обратиться к вам, м. г., с просьбою взять на себя издание небольшой мною написанной брошюры, касающейся некоторых религиозных вопросов. Смею надеяться, что при всем различии в мнениях между вами и мною издатель творений г. Вине (человека, которого высокий ум и благородная, чистая душа, может быть, нигде так искренно не ценятся, как в России) не откажет мне в том, что кажется мне делом справедливости, притом таким делом, которое удостоилось бы одобрения этого великого проповедника евангельского слова.

Вместе с этим письмом, которое дойдет до вас через Оксфорд или Лондон, вы получите рукопись, о напечатании которой смею вас просить, и вексель на покрытие расходов по изданию.

Я не скрываю от себя, что мое обращение к вам может показаться странным; но на случай, если вы благоволите принять поручение, которое осмеливается возлагать на вас неизвестный, позвольте попросить вас также доставить несколько экземпляров моего сочинения по прилагаемым адресам.

Примите, м. г., уверение в признательности, на которую право я заранее признаю за вами, и вместе в глубоком уважении, с коими честь имею быть вашим покорнейшим слугою.

Неизвестный.
Мая 7 (стар. ст.) 1853. Россия

***

Когда возводится клевета на целую страну, граждане этой страны имеют право за нее заступиться; но столько же они имеют в права промолчать, предоставив времени оправдание их отечества. Оно нечего не потеряет от их молчания, тем более что в лице своего правительства и официальных своих представителей каждая страна пользуется защитою власти, на которой лежит обязанность блюсти ее достоинство и оборонять ее интересы. Человечество также не может понести никакого ущерба от более или менее лживых обвинений, взводимых на страну или народ невежеством или недоброжелательством.

Иное дело в области веры или Церкви. Как откровение Божественной истины на земле, будучи предназначена по самому существу своему сделаться общим отечеством для всех людей, Церковь ни одному из чад своих не разрешает молчания перед клеветою, против нее направленною и клонящеюся к извращению ее догматов или ее начал. Область государства — земля и вещество; его оружие — меч вещественный. Единственная область Церкви — душа; единственный меч, которым она может пользоваться, который и врагами ее может быть с некоторым успехом против нее обращаем, есть слово. Поэтому каждый из членов Церкви не только может по праву, но несет обязанность отвечать на клеветы, которым она подвергается. Молчание было бы преступлением не только по отношению к тем, которые пользуются счастием принадлежать к Церкви, но также, и в еще большей степени, по отношению к тем, которые могли бы им обладать, если бы ложные представления не отклоняли их от истины. Всякий христианин, когда до него доходят нападки против веры, им исповедуемой, обязан в меру своих познаний оборонять ее, не выжидая особого на то уполномочия: ибо у Церкви нет официальных адвокатов.

В силу этих соображений берусь и я за перо, чтоб отвечать, перед иностранными читателями и на чужом для меня языке, на несправедливое обвинение, направленное против соборной и православной Церкви (1).

В статье, напечатанной в "Revue des Deux Mоndes" и писанной, как кажется, русским дипломатом г. Тютчевым, указано было на главенство Рима и в особенности на смешение в лице епископа-государя интересов духовных с мирскими как на главную причину, затрудняющую разрешение религиозного вопроса на Западе. Эта статья вызвала в 1852 (2) году ответ со стороны г. Лоранси, и этот-то ответ требует опровержения.

Я оставлю в стороне вопрос о том, успел ли г. Тютчев в статье своей, достоинства которой не оспоривает даже и критик его, выразить мысль свою во всей ее широте и не смешал ли он, до некоторой степени, причины болезни с ее внешними признаками (3). Не стану ни заступаться за моего соотечественника, ни критиковать его. Единственная цель моя: оправдать Церковь от странных обвинений, взводимых на нее г. Лоранси, и потому я не переступлю пределов вопроса религиозного. Желал бы я прибавить: "...и избежать встречных обвинений", но не могу. Мои путешествия по чужим странам и беседы с людьми просвещенными и даже учеными всех вероисповеданий, существующих в Европе, убедили меня в том, что Россия доселе остается для западного мира страною почти неведомою; но еще более неведома христианам, следующим за знаменем римским или за хоругвью Реформы, религиозная мысль сынов Церкви. Поэтому, чтоб дать возможность читателям понять нашу веру и логичность ее внутренней жизни, мне необходимо будет до некоторой степени показать им, в каком свете представляются нам вопросы, о которых спорят между собою Рим и различные германские общины. Я даже не могу дать обещания избегать неприязненности в выражении моей мысли; нет. Но я постараюсь быть справедливым и воздержаться от всякого обвинения не только похожего на клевету, но даже такого, которого основательность была бы сомнительна. А затем, я вовсе и не гонюсь за честью прослыть равнодушным к тому, что считаю заблуждением.

Г. Лоранси взводит на Церковь два существенных обвинения. Первое заключается в том, будто бы она признает над собою временного главу, и на этом основании проводится между римским исповеданием и православною Церковью сравнение, обращающееся, естественно, не в нашу пользу. "Папа, — говорит автор, — есть действительно государь светский, но не потому, что он первосвященник; а ваш владыка есть первосвященник, потому что он государь светский. На чьей же стороне истина?" Я не привожу подлинных, несколько растянутых выражений автора, но верно передаю их смысл. Прежде всего замечу мимоходом, что слово первосвященник чрезвычайно знаменательно и что латиняне поступили бы благоразумно, перестав употреблять его. Оно слишком ясно указывает на родословную многих понятий, которых происхождение от христианства более чем сомнительно (4). Еще Тертуллиан замечал это и употреблял выражение pontifex maximus * в смысле ироническом (5). Затем, на первое обвинение, предъявленное г. Лоранси, я отвечаю просто: оно сущая неправда; никакого главы Церкви, ни духовного, ни светского, мы не признаем. Христос ее глава, и другого она не знает. Поспешаю оговорить, что я отнюдь не обвиняю г. Лоранси в намеренной клевете. По всей вероятности, он впал в заблуждение невольно, и я тем охотнее готов этому поверить, что много раз иностранцы при мне высказывали то же заблуждение; а между тем, казалось бы, малейшее размышление должно бы было разъяснить его.

* Верховный жрец (лат.)

Глава Церкви! Но позвольте спросить, хоть во имя здравого смысла, какой же именно Церкви? Неужели Церкви православной, которой мы составляем только часть? В таком случае, император российский был бы главою Церквей, управляемых патриархами. Церкви, управляемой греческим Синодом, и православных Церквей в пределах Австрии? Такой нелепости не допустит, конечно, и самое крайнее невежество. Или не глава ли он одной русской Церкви? Но русская Церковь не образует по себе особой Церкви: она не более как одна из епархий Церкви вселенской. Стало быть, надобно предположить, что императору присвоивается титул собственно епархиального главы, подчиненного юрисдикции общецерковных соборов. Тут нет середины. Кто непременно хочет навязать нам в лице нашего государя видимого главу Церкви, тому предстоит неизбежный выбор между двумя нелепостями.

Светский глава Церкви! Но этот глава имеет ли права священства? Имеет ли он притязание, не говорю уже на непогрешимость (хотя она-то и составляет отличительный признак главенства в Церкви), но хотя бы на какой-нибудь авторитет в вопросах вероучения? По крайней мере, имеет ли право решать, в силу присвоенной его сану привилегии, вопросы общецерковного благочиния? Если ни на один из этих вопросов нельзя дать утвердительного ответа, то остается лишь подивиться полному отсутствию рассудительности, при котором только и могла явиться у писателя смелость бросить в нас обвинение столь неосновательное, и всеобщему невежеству, пропустившему это обвинение, не подвергнув его заслуженному осмеянию. Конечно, во всей Российской империи не найдется купца, мещанина или крестьянина, который, услышав подобное суждение о нашей Церкви, не принял бы его за злую насмешку.

Правда, выражение глава местной Церкви употреблялось в законах империи; но отнюдь не в том смысле, какой присвоивается ему в других землях; и в этом случае разница так существенна, что непозволительно обращать это выражение в орудие против нас, не попытавшись, по крайней мере, понять предварительно его значение. Этого требует справедливость и добросовестность.

Когда, после многих крушений и бедствий, русский народ общим советом избрал Михаила Романова своим наследственным государем (таково высокое происхождение императорской власти в России), народ вручил своему избраннику всю власть, какою облечен был сам, во всех ее видах. В силу избрания, государь стал главою народа в делах церковных, так же как и в делах гражданского управления; повторяю: главою народа в делах церковных и, в этом смысле, главою местной Церкви, но единственно в этом смысле. Народ не передавал и не мог передать своему государю таких прав, каких не имел сам, а едва ли кто-либо предположит, чтоб русский народ когда-нибудь почитал себя призванным править Церковью. Он имел изначала, как и все народы, образующие православную Церковь, голос в избрании своих епископов, и этот свой голос он мог передать своему представителю. Он имел право или, точнее, обязанность блюсти, чтобы решения его пастырей и их соборов приводились в исполнение; это право он мог доверить своему избраннику и его преемникам (6). Он имел право отстаивать свою веру против всякого неприязненного или насильственного на нее нападения; это право он также мог передать своему государю. Но народ не имел никакой власти в вопросах совести, общецерковного благочиния, вероучения, церковного управления, а потому не мог и передать такой власти своему царю. Это вполне засвидетельствовано всеми последующими событиями. Низложен был патриарх (7); но это совершилось не по воле государя, а по суду восточных патриархов и отечественных епископов. Позднее на место патриаршества учрежден был Синод; и эта перемена введена была не властью государя, а теми же восточными епископами (8), которыми с согласия светской власти патриаршество было в России установлено. Эти факты достаточно показывают, что титул главы Церкви означает народоначальника в делах церковных; другого смысла он в действительности не имеет и иметь не может; а как только признан этот смысл, так обращаются в ничто все обвинения, основанные на двусмыслии.

Но не подслужится ли нашим обвинителям история Византии уликами, которых не дает им история русская? Не вздумают ли они потребовать от Византии оправдания придаваемого ими императору титула главы Церкви в самом широком значении этого слова? В самом деле, не передала ли нам Византия вместе с государственным гербом своим и с императорским титулом и верование в светского главу Церкви (9)? Не предположить ли за один раз, что это верование подкрепляется указанием на того из Палеологов, которого отчаяние и желание купить помощь от Запада ввергли в отступничество(10)? Или на исаврийцев, которые своими подвигами восстановили военную славу империи, но вовлечены были в ересь своею худо направленною ревностью и слепою самоуверенностью (за что, конечно, протестантские историки нашего времени не упустили их похвалить) (11)? Или на Ираклия, который спас государство, но открыто защищал монофелизм (12)? Или, наконец, на самого сына Константинова, того Констанция, чья железная рука смяла папу Либерия и сама сокрушилась о святую неустрашимость епископа Александрийского (13)? От Византии заимствовали бы мы учение, в силу которого следовало бы призвать главами Церкви всех этих царей-еретиков, царей-отступников, и еще многих других царей, которых патриархи отлучали за нарушение правил церковного благочиния! На обращенный к ней вопрос о мнимом главенстве история Восточной Империи отвечает еще яснее, чем русская, и ответ ее таков, что нам нет причины отрицать преемство византийской мысли. Мы думаем и теперь, так же как и греки, что государь, будучи главою народа во многих делах, касающихся Церкви, имеет право, так же как и все его подданные, на свободу совести в своей вере и на свободу человеческого разума; но мы не считаем его за прорицателя, движимого незримою силою, каким представляют себе латиняне епископа Римского. Мы думаем, что, будучи свободен, государь, как и всякий человек, может впасть в заблуждение и что если бы, чего не дай Бог, подобное несчастие случилось, несмотря на постоянные молитвы сынов Церкви, то и тогда император не утратил бы ни одного из прав своих на послушание своих подданных в делах мирских; а Церковь не понесла бы никакого ущерба в своем величии и в своей полноте: ибо никогда не изменит ей истинный и единственный ее Глава. В предположенном случае одним христианином стало бы меньше в ее лоне - и только.

Другого толкования Церковь не допускает; но смолкнет ли перед ним клевета? Опасаюсь, что нет. Повторение клеветы представляет своего рода выгоды, и, чтобы не лишиться их, недоброжелательство, пожалуй, напустит на себя притворное невежество, вдобавок к действительному (а в иных случаях, нет недостатка и в последнем). Оно, пожалуй, возразит нам императорскою подписью, прилагаемою к постановлениям Синода, как будто бы право обнародования законов и приведения их в исполнение было тождественно с властью законодательною. Оно возразит нам еще влиянием государя на назначение епископов и членов Синода, заменившего патриаршество, как будто бы в древности избрание епископов, не исключая и римских, не зависело от светской власти (народа или государя), и как будто бы, наконец, и в настоящее время, во многих странах римского исповедания такая зависимость не встречалась довольно часто*. Трудно угадать, какие еще отводы может изобрести злонамеренность и недобросовестность; но после сказанного мною люди совестливые (к числу которых, я в этом уверен, принадлежит и г. Лоранси) не позволят себе повторять обвинение, лишенное всякого основания и смешное в глазах всякого человека беспристрастного и просвещенного.

* Я говорю только о принципе, притом — с точки зрения Церкви, а не о применении, которое, как и все на свете, может быть во многих случаях недостаточно или не чуждо злоупотреблений.

Не так легко опровергнуть второе обвинение на Церковь, взведенное г. Лоранси: ибо оно основано не на факте, а на предполагаемом направлении. Нас обвиняют в стремлении к протестантству. Я оставляю в стороне вопрос о том, не противоречит ли это второе обвинение первому? — ибо теперь, когда уже доказана несостоятельность первого, несовместность его со вторым не может служить доводом в нашу пользу. Я приступлю к вопросу прямо, не уклоняясь ни от каких доводов, правдоподобных или хотя бы имеющих вид правдоподобия, которыми бы могли воспользоваться наши противники; ответ на них даст мне случаи разъяснить хотя отчасти слишком превратно понимаемый характер православия. Но предварительно не могу не предложить вопроса, кажется, нового, или по крайней мере, сколько мне известно, вполне еще не исследованного. По какой причине протестантство, оторвав у папизма половину, или без малого половину его последователей, замерло у пределов мира православного (14)? Нельзя объяснить этого факта племенными особенностями; ибо кальвинизм достиг значительного могущества в Чехии, в Польше, в Литве, в Венгрии и внезапно остановился не перед другим племенем, а перед другою верою. Над этим вопросом стоило бы мыслителям призадуматься.

Предполагаемое стремление Церкви к протестантству может быть исследовано только в области начал; но прежде чем я приступлю к рассмотрению внутренней логики православного вероучения и покажу совершенную несовместность ее с обвинением, предъявленным г. Лоранси (а до него бесчисленным множеством писателей одной с ним веры), считаю небесполезным рассмотреть исторический факт.

Западный раскол (читатели позволят мне употребить это выражение, ибо иного совесть моя не допускает (15)) насчитывает, пожалуй, уже более тысячи лет существования (16). Отчего же с этого времени Церковь, управляемая патриархами, не породила своего, доморощенного протестантства? Отчего, по крайней мере, не обнаружила она до сих пор решительного влечения к какой-либо реформе? На Западе дело шло скорее. Едва протекло три века, как уже предтечи Лютера и Кальвина выступали вперед с поднятым челом, самоуверенною речью, определенными началами и установившимися учениями. Не станет же серьезная полемика возражать нам указанием на ереси и расколы, возникшие в России. Конечно, мы горько оплакиваем эти духовные язвы нашего народа; но было бы крайне смешно жалкие порождения невежества, а еще более неразумной ревности к сохранению каких-нибудь старинных обрядов, сопоставлять протестантству ученых предтеч Реформы; ибо я говорю не о кафарах или младенцах, явившихся на Юге, не о пиккардийцах и лоллардах (17), явившихся на Севере, но о людях, которые, как Окгам, или Виклеф, или бессмертный Гус, совмещали в себе всю современную им ученость и могли смело вступать в состязание со всеми богословскими снарядами Рима, не боясь никаких поражений, кроме, разумеется, тех, которые могла нанести им рука светской власти. Я говорю о людях, которые, умирая не хуже христиан первых веков, с высоты победных костров обращали к палачам своим слова, проникнутые святою и нежною любовию: "Sancta simplicitas"*(18), — и этим самым провозглашали, что не в невежестве искали они для себя орудий и не на нем воздвигали здание своей веры. Как же могло случиться, что Восток, при предполагаемом в нем стремлении к протестантству, не произвел ни подобных людей, ни подобных религиозных движений? Не припишут ли этого несчастной судьбе Восточной Империи? Если не ошибаюсь, такое объяснение было уже предположено гр. де Местром (19); но оно, конечно, никого не удовлетворит, за исключением разве самых поверхностных умов. Византийская Империя, и после времен папы Николая I-го, насчитывала довольно ясных дней и славных эпох; достаточно указать на целый ряд побед, одержанных над сарацинами (20), перед которыми в те времена трепетала Европа. К тому же, при некотором понимании умственного характера греков, нельзя и предполагать, чтобы политика могла когда-либо отвлечь их от вопросов веры. Не припишут ли отсутствие протестантского стремления невежеству Востока? Но и после девятого века Греция выставила немало великих ученых, проницательных философов и глубокомысленных богословов; Запад многим им обязан и, кажется, мог бы о них помнить (21). Затем, эта русская держава в постепенном ее вырастании, конечно, представляла довольно простора для новых учений. Разве предположить в ней равнодушие к вере? Пожалуй, и такое объяснение можно пустить в ход, и, вероятно, большинство читателей удовлетворится им; тем не менее, оно будет совершенно ложно. У нас интерес религиозный преобладает над всем; в этом не усомнятся ни те, которым случалось присутствовать на оживленных спорах, ежегодно происходящих на большой Кремлевской площади, ни те, которым известно, что иностранных путешественников допетровских времен приводило в изумление деятельное участие народа на всех перекрестках Москвы в религиозных прениях, возникших между северною и южною Россиею о священнодействии Евхаристии (22). Итак, обвинение в стремлении к протестантству решительно опровергается свидетельством истории. Таким опровержением, может быть, удовлетворились бы люди, слывущие практическими по преимуществу, те люди, которые не признают в области возможного ничего такого, что бы не было повторением былого, и видят в истории не более как ряд плеоназмов; но, по-моему, это опровержение еще недостаточно. Известное начало могло быть парализовано историческими фактами, не высмотренными или не оцененными в меру их действительной важности теми бесчисленными, невесомыми силами, которыми приводятся в движение крупные народные массы и которых современники движения часто не видят. Обыкновенно в подобных случаях неведение современников переходит по наследству к их потомкам, и оттого историки, чтоб выпутаться как-нибудь из затруднений в объяснении прошедшего, так часто призывают на помощь "слепую случайность" материалистов, или "роковую необходимость", по учению немецких идеалистов, правящую судьбами человечества, или, наконец, "божественное вмешательство" религиозных писателей. В сущности, во всех этого рода объяснениях почти всегда выражается не иное что, как сознание в умственной несостоятельности: ибо, если, с одной стороны, нельзя по справедливости не признавать путей Промысла во всем ходе истории, то с другой — неразумно и даже едва ли сообразно с христианским смирением брать на себя угадывание мгновений непосредственного действия воли Божией на дела человеческие. Как бы то ни было, в области религиозных идей отсутствие того или другого факта, хотя бы оно длилось несколько веков кряду,оправдывает только догадку, более или менее правдоподобную, что и самого стремления к такому факту нет в этих идеях, но отнюдь еще не доказывает невозможности факта в будущем. Чтобы в этом убедиться окончательно и возвести историческую вероятность на степень логической достоверности, нужно вывести эту невозможность из самого религиозного принципа.

* Святая простота (лат.)

Что такое протестантство? Скажут ли, что отличительность его в самом акте протеста, предъявленного по вопросу веры? Но если так, то протестантами были бы апостолы и мученики, протестовавшие против заблуждений юдаизма и против лжи идолопоклонства; все Отцы Церкви были бы протестанты, ибо и они протестовали против ересей; вся Церковь постоянно была бы в протестантстве, ибо и она, постоянно, во все века, протестует против заблуждений каждого века. Ясно, что слово протестант не определяет ничего. Не заключается ли сущность протестантства в свободе исследования? Но апостолы свободное исследование дозволяли и заповедовали; но святые Отцы свободным исследованием защищали истины веры (свидетель, в особенности, великий Афанасий в геройской борьбе своей против арианства); но свободное исследование, так или иначе понятое, составляет единственное основание истинной веры. Правда, римское исповедание, по-видимому, осуждает свободу исследования; но вот человек, исследовав свободно все авторитеты Писания и разума, пришел к признанию всего учения латинян; отнесутся ли они к нему как к протестанту? Или еще нагляднее: другой человек, воспользовавшись тою же свободою исследования, убедился в том, что только догматические определения пап непогрешительны и что остается лишь покориться им, — осудят ли его как протестанта? А между тем, не путем ли свободного исследования пришел он к этому убеждению, которое неизбежно должно заставить его принять сполна все учение? Поэтому всякое верование, всякая смыслящая вера, есть акт свободы и непременно исходит из предварительного свободного исследования, которому человек подвергает явления внешнего мира или внутренние явления своей души, события минувших времен или свидетельства своих современников. Смею сказать более: и в случаях исключительных, когда глас самого Бога непосредственно взыскивал и воздвигал душу падшую или заблудшую, душа повергалась ниц и поклонялась, опознав предварительно Божественный голос; и здесь начало обращения в акте свободного исследования. В этом отношении христианские исповедания отличаются одно от другого только тем, что некоторые из них разрешают исследование всех данных, другое же ограничивают число предметов исследования. Приписывать право исследования одному протестантству значило бы возводить его на степень единственно смыслящей веры; но это, конечно, было бы не по вкусу его противникам, и все мыслители сколько-нибудь серьезные отклонят такое предположение. Спрашивается наконец: не в Реформе ли, не в акте ли преобразования, искать первоистоков протестантства? Но ведь и Церковь постоянно реформировала свои обряды и правила (23), и никому не приходило на мысль назвать ее ради этого протестантскою. Стало быть, протестантство — это не просто реформа: протестантство значит предъявление сомнения в существующем догмате; иными словами, отрицание преданного догмата, или живого Предания*, короче: Церкви.

* Само собою разумеется, что здесь речь идет о Предании догматическом, а вовсе не о предании легендарном.

Теперь спрашиваю каждого добросовестного человека: обвинять в протестантских стремлениях Церковь, постоянно остававшуюся верною своему Преданию, никогда не позволявшую себе ни прибавлять к нему, ни исключать из него что бы то ни было, Церковь, взирающую и на римское исповедание как на раскол от нововведений; на такую Церковь возводить такое обвинение, не есть ли верх безумия?

Мир протестантский отнюдь не мир свободного исследования, ибо свобода исследования принадлежит всем людям. Протестантство есть мир, отрицающий другой мир. Отнимите у него этот отрицаемый им мир, и протестантство умрет: ибо вся его жизнь в отрицании. Свод учений, которого она пока еще придерживается, труд, выработанный произволом нескольких ученых и принимаемый апатическим легковерием нескольких миллионов невежд, стоит еще только потому, что в нем ощущается надобность для противодействия напору римского исповедания. Как скоро исчезает это ощущение, протестантство тотчас разлагается на личные мнения без общей связи. Неужели к этой цели стремится Церковь, которой вся забота относительно любого другого исповедания в продолжение восемнадцати веков возбуждалась единственно желанием узреть возврат всех людей к истине? Поставить этот вопрос — значит ответить на него.

Но этого мало. Я надеюсь доказать, что если бы впоследствии дух лжи когда-нибудь и вызвал в недрах Церкви какие-либо новые ереси или расколы, то и тогда заблуждение, в ней возникшее, не могло бы явиться на первых порах с характером протестантским и что такой характер оно могло бы принять разве только в результате длительного развития, какэто и произошло на Западе.

Прежде всего нужно заметить, что протестантский мир распадается на две части, далеко не равные по числу своих последователей и по своему значению (этих частей не надобно смешивать). Одна имеет свое логическое Предание, хотя и отвергает Предание более древнее. Другая довольствуется Преданием иллогическим. Последняя слагается из квакеров, анабаптистов и других того же рода сект. Первая заключает в себе все прочие секты, называемые реформатскими (24). У обеих половин протестантства одно общее — это их точка отправления: обе признают в церковном Предании перерыв, длившийся несколько веков; далее они расходятся в своих началах. Первая половина, почти порвавшая все связи с христианством, допускает новое откровение, непосредственное наитие Божественного Духа, и на этом основании старается построить одну Церковь или многие Церкви, предполагая в них Предание несомненное и постоянное вдохновение. Здесь основная данная может быть ложна; но ее применение и развитие совершенно рациональны: Предание получает логическое оправдание. Совсем иное на другой половине протестантского мира. Там на деле принимают Предание, но отрицают его оправдание. Это противоречие выяснится примером. В 1847 году, спускаясь по Рейну на пароходе, я вступил в разговор с почтенным пастором, человеком образованным и серьезным. Беседа наша мало-помалу перешла к предметам веры и, в частности, к вопросу о догматическом Предании, законности которого пастор не признавал. Я спросил у него, к какому вероисповеданию он принадлежит? — Оказалось, что он лютеранин. — А на каких основаниях отдает он предпочтение Лютеру перед Кальвином? — Он привел мне весьма ученые доводы. В эту минуту слуга, его сопровождавший, подал ему стакан лимонаду. Я просил пастора сказать мне, к какому вероисповеданию принадлежит его слуга? — Тот был тоже лютеранин. — "Он-то на каких основаниях, — спросил я, — отдал предпочтение Лютеру перед Кальвином?" — Пастор смолчал, и на лице его выразилось неудовольствие. Я поспешил уверить его, что отнюдь не имел намерения его оскорбить, но хотел только показать ему, что и в протестантстве есть Предание. Несколько озадаченный, но по-прежнему благодушный, пастора ответ на мои слова выразил надежду, что со временем невежество, которым обусловливается это подобие Предания, рассеется перед светом науки. — "А люди с ограниченными способностями? — спросил я. — А большая часть женщин, а чернорабочие, едва успевающие добывать себе насущный хлеб; а дети, а, наконец, ранняя юность, едва ли более способная, чем детство, судить о столь ученых вопросах, на которых расходятся последователи Реформы?" — Пастор замолчали после нескольких минут размышления проговорил: "Да, да, это, конечно, еще вопрос (es ist doch etwas darin); я об этом подумаю". — Мы расстались. Не знаю, думает ли он до сих пор, но знаю, что Предание как факт, несомненно, существует у реформаторов, хотя они всеми силами отвергают его принцип и законность; знаю и то, что они не могут ни поступить иначе, ни выпутаться из этого неизбежного противоречия. В самом деле, что те религиозные общества, которые признают все свои учения богодухновенными и приписывают богодухновенность своим основателям, с которыми состоят в связи непрерывного преемства, в то же время, скрытно или явно, признают и Предание, — в этом нет ничего противного логике. Но по какому праву стали бы пользоваться поддержкою Предания те, которые утверждают свои верования на научном знании своих предшественников? Есть люди верующие, что римская курия получает себе вдохновение с неба, что Фоке или Иоанн Лейденский были верными органами Божественного Духа. Может быть, эти люди и заблуждаются; тем не менее, понятно, что для них становится вполне обязательным все то, что определено этими лицами, избранными свыше. Но верить в непогрешимость науки, притом науки, вырабатывающей свои положения путем спора, противно здравому смыслу. Поэтому, все реформаторские ученые, отвергающие Предание, равно как и непрерывное откровение, поневоле обязаны смотреть на всех своих братьев, менее ученых, чем они, как на людей, вовсе лишенных действительного верования. Если б они захотели быть последовательными, то должны бы были сказать им: "Друзья и братья, законной веры у вас нет и не будет, пока вы не сделаетесь богословами, такими, как мы. А покамест пробивайтесь как-нибудь безнее!" Такая речь, может быть, и неслыханная, была бы, конечно, делом чистосердечия. Очевидно, что большая половина протестантского мира довольствуется Преданием, по ее собственным понятиям незаконным; а другая половина, более последовательная, так далеко отклонилась от христианства, что в настоящем случае нечего на ней и останавливаться. Итак, отличительный характер Реформы заключается в отсутствии законного Предания. Что ж из этого следует? Следует то, что протестантство отнюдь не расширило прав свободного исследования, а только сократило число несомненных данных, которые оно подвергает свободному исследованию своих верующих (оставив им одно Писание), подобно тому как и Рим сократил это число для большей части мирян, отобрав у них Святое Писание.

Ясно, что позиция протестантов не позволяет их считать Церковью, и что, отвергая законное Предание, они уже смогли бы осудить человека, который, признавая божественность Священного Писания, не дошел бы до открытия в нем опровержения (25) заблуждений Ария или Нестория; ибо так; человек был бы неправ перед наукою, а не перед верою. Впрочем, я теперь не нападаю на реформатов; для меня важно выяснить необходимость, заставившую их стать на почву, ими теперь занимаемую, проследить логический процесс, который их к тому принудил, и показать, что такого рода необходимость и такого рода процесс в Церкви невозможны.

Со времени своего основания апостолами Церковь была едина. Это единство, обнимавшее весь в то время известный мир, связывавшее Британские острова и Испанию с Египтом и Сириею, никогда не было нарушаемо. Когда возникла ересь, весь христианский мир отряжал своих представителей, своих высших сановников, на торжественные собрания, называемые соборами. Эти соборы, несмотря на беспорядки, а иногда и на насилия, затмевавшие их чистоту, мирным своим характером и возвышенностью вопросов, подлежащих их решению, выдаются в истории человечества как благороднейшее из всех ее явлений. Вся Церковь принимала или отвергала определения соборов, смотря по тому, находила ли их сообразными или противными своей вере и своему Преданию, и присвоивала название соборов вселенских тем из них, в постановлениях которых признавала выражение своей внутренней мысли. Таким образом, к их временному авторитету по вопросам благочиния присоединялось значение непререкаемых и непреложных свидетельств в вопросах веры. Они были голосом Церкви. Даже ереси не нарушали этого Божественного единства: они носили характер заблуждений личных, а не расколов целых областей или епархий (26). Таков был строй церковной жизни, внутренний смысл которого давно уже стал совершенно непонятен для всего Запада.

Перенесемся теперь (27) в последние года восьмого или начало девятого века и представим себе странника, пришедшего с Востока в один из городов Италии или Франции. Проникнутый сознанием этого древнего единства, вполне уверенный, что он находится в среде братьев, входит он в храм, чтоб освятить последний день седмицы. Исполненный благоговения и любви, он следит за богослужением и вслушивается в дивные молитвы, с раннего детства радовавшие его сердце. До него доходят слова: "Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы Отца и Сына и Святаго Духа" (28). Он прислушивается. О, вот возглашается в Церкви символ веры христианской и вселенской, тот символ, которому всякий христианин обязан служить всею жизнию и за который при случае обязан умереть! Он прислушивается... — Да это символ испорченный, какой-то неизвестный символ! Наяву ли это, и не нашло ли на него тяжелое сновидение? Он не доверяет слуху, начинает сомневаться в своих чувствах. Он осведомляется, просит пояснений. Ему приходит на ум: не забрел ли он в сборище раскольников, отвергнутых местною Церковию... Увы нет! Он слышал голос самой местной Церкви. Целый патриархат, и самый обширный, целый мир произвел раскол... Сокрушенный странник сетует; его утешают. — "Мы ведь прибавили самую малость", — говорят ему, как и теперь твердят нам латиняне.—"Если малость, то к чему было прибавлять?" - "Да это вопрос чисто отвлеченного свойства". — "Почему же знаете вы, что вы его поняли?" — "Да это наше местное Предание". — "Как же могло оно найти место в символе вселенском, вопреки положительному определению вселенского собора, воспретившего всякое изменение в символе?" — "Да это Предание общецерковное, которого смысл мы выразили, руководствуясь местным мнением". — "Однако такого Предания мы не знаем; да и во всяком случае, каким образом местное мнение могло найти место в символе вселенском? Разве разумение Божественных истин — не дар, присущий лишь вселенскости Церкви?(29) Или мы чем-нибудь заслужили отлучение от нее? Вы не только не думали обратиться к нам за советом, но даже не взяли на себя заботы предупредить нас. Или мы уж так низко упали? Однако не более одного века тому назад Восток произвел величайшего из христианских поэтов и, может быть славнейшего из богословов, Дамаскина! Да и теперь между нами насчитываются исповедники, мученики веры, ученые философы, исполненные разумения христианства, подвижники, которых вся жизнь есть непрерывная молитва. За что же Вы нас отвергли?" Но, что бы ни говорил бедный странник, а дело было сделано: разрыв свершился. Римский мир подразумевательно заявил, что в его глазах Восток был не более как мир илотов в делах веры и учения. Церковная жизнь кончилась для одной из половин Церкви.

Я не касаюсь сущности вопроса. Пусть верующие в святость догмата и в божественный дух братства, завещанный от Спасителя апостолам и всем христианам, пусть спросят они самих себя: пренебрежением ли к братьям и отвержением ли невинных выслуживается ясность разумения и небесная благодать, отверзающая сокровенный смысл таинственного? Мое дело показать, откуда пошло протестантство.

Нельзя приписывать этого переворота одному папству. Это была бы слишком великая для него обида. Хотя Римский престол, вероятно, придерживался одинаковых мнений с местными Церквами, во главе которых он стоял, но он твердо хранил память о единстве. Несколько времени он упирался; но ему пригрозили расколом; светская власть приступила к нему с настойчивыми требованиями. Наконец он уступил, может быть, радуясь внутренне, что этим избавлялся на будущее время от препон, которые встречал со стороны независимых Церквей Востока. Как бы то ни было, переворот был делом в одного папы, а всего римского мира, и дело это освятилось понятиях той среды отнюдь не верованием в непогрешимое! Римского епископа, а чувством местной гордости(30). Верование в непогрешимость было впереди, а в то время, когда совершилось отпадение, папа Николай 1-й писал еще к Фотию, что вопросах веры последний из христиан имеет такой же голос как и первый из епископов*. Но последствия переворота не замедлили обнаружиться, и западный мир увлечен был в новый путь.

* Пусть незнакомые с актами этой великой тяжбы справятся хотя бы с жизнеописанием Фотия, составленным иезуитом Жегером (31). Произведение это не отличается добросовестностью, но оно содержит в себе важные документы. Я прибавлю от себя одно замечание: правота дела нисколько не зависит от большой или меньшей добросовестности адвокатов, которым оно вверено; притом же, в настоящем случае, совесть папы, делателя фальшивых актов (32), едва ли была чище совести патриарха, похитителя престола (33).

Частное мнение, личное или областное (это все равно) присвоившее себе во вселенской Церкви право на самостоятельное решение догматического вопроса, уже заключало в себе установление протестантства, то есть: свободы исследования без живого Предания единства, основанного на взаимной любви. Итак, романизм, в самый момент своего происхождения, заявил себя протестантством. Надеюсь, что люди добросовестные в этом убедятся; надеюсь также, что дальнейшие выводы уяснят это еще более.

Право решения догматических вопросов внезапно как бы переставилось. Прежде оно составляло принадлежность вселенской Церкви; отныне оно присвоивалось Церкви поместной. Это право могло быть за нею укреплено на двояком основании: в силу свободы исследования, откинувшей живое Предание, или в силу признания географических ограничений для монопольного обладания Святым Духом. На деле принято было первое из этих начал, но провозгласить и узаконить его как право было рано: прежний строй церковной жизни был еще слишком памятен, первое начало было слишком неопределенно и потому столь противно здравому смыслу, что не было возможности на нем укрепиться. Естественно возникла мысль приурочить монополию богодухновенности к одному престолу, древнейшему из всех на Западе и наиболее чтимому всею вселенною; это было благовиднее и в меньшей степени оскорбляло человеческий разум. Правда, можно бы было на это возразить, выведя на справку отступничество папы Либерия и осуждение, произнесенное против папы Онория вселенским собором (как видно, не предполагавшим в нем непогрешительности) (34); но эти факты мало-помалу изглаживались из памяти людей, и можно было надеяться, что нововводимое начало восторжествует. Оно действительно восторжествовало, и западное протестантство притаилось под внешним авторитетом. Такое явление постоянно повторяется в политической истории. Иначе и быть не могло; ибо на место удалившегося Духа Божьего наступило царство чисторационалистической логики. Новосозданный деспотизм сдержал безначалие, внесенное предшествовавшим нововведением, то есть расколом, основанным на независимости областного мнения.

Я теперь не возражаю на самый догмат о главенстве папы; моя задача показать, каким путем через посредство романизма совершился переход от учения Церкви к началу Реформы, ибо непосредственный переход был невозможен.

Авторитет папы, заступивший место вселенской непогрешимости, был авторитет совершенно внешний. Христианин, некогда член Церкви, некогда ответственный участник в ее решениях, сделался подданным Церкви (35). Она и он перестали быть единым: он был вне ее, хотя оставался в ее недрах. Ни испорченность (36) всей христианской среды, ни даже личная испорченность самого папы не могли иметь на непогрешимость никакого действия. Пала делался каким-то невольным оракулом, каким-то истуканом из костей и плоти, приводимым в движение затаенными пружинами. Для христианина этот оракул ниспадал в разряд явлений материального свойства, тех явлений, которых законы могут и должны подлежать исследованиям одного разума; ибо внутренняя связь человека с Церковью была порвана. Закон чисто внешний и, следовательно, рассудочный, заступил место закона нравственного и живого, который один не боится рационализма, ибо объемлет не только разум человека, но и все его существо*.

* Некоторые утверждают, что непогрешимость папская дарована Церкви как бы в награду за ее нравственное единство. Каким же образом могла она достаться в награду за оскорбление, нанесенное всем Церквам Востока? Другие говорят, что непогрешимость состоит в согласии решения папы со всею Церковью, созванною на собор, или хотя бы и не созванною. Каким же образом можно было принять догмат, не подвергнув его предварительному обсуждению, даже не сообщив его целой половине христианского мира? Все эти извороты не выдерживают и тени серьезного исследования.

Государство земное заняло место Церкви Христовой. Единый живой закон единения в Боге вытеснен был частными законами, носящими на себе отпечаток утилитаризма и правовых отношений. Рационализм развился в форме властительских определений; он изобрел чистилище, чтоб объяснять молитвы за усопших; установил между Богом и человеком баланс обязанностей и заслуг, начал прикидывать на весы грехи и молитвы, проступки и искупительные подвиги; завел переводы с одного человека на другого (37), узаконил обмены мнимых заслуг; словом, он перенес в святилище веры полный механизм банкирского дома. Единовременно Церковь-государство вводила государственный язык — латинский; потом она привлекла к своему суду дела мирские; затем взялась за оружие и стала снаряжать сперва нестройные полчища крестоносцев, впоследствии постоянные армии (рыцарские ордена), и наконец, когда меч был вырван из ее рук, она выдвинула в строй вышколенную дружину иезуитов. Повторяю: дело теперь не в критике. Отыскивая источник протестантского рационализма, я нахожу его переряженным в форме римского рационализма и не могу не проследить его развития. О злоупотреблениях нет речи, я придерживаюсь начал. Вдохновенная Богом Церковь для западного христианина сделалась чем-то внешним, каким-то прорицательным авторитетом, авторитетом как бы вещественным: она обратила человека себе в раба и, вследствие этого, нажила себе в нем судью.

"Церковь — авторитет", — сказал Гизо в одном из замечательнейших своих сочинений; а один из его критиков, приводя эти слова, подтверждает их; при этом ни тот ни другой не подозревают, сколько в них неправды и богохульства. Бедный римлянин! Бедный протестант! Нет: Церковь не авторитет, как не авторитет Бог, не авторитет Христос (38); ибо авторитет есть нечто для нас внешнее. Не авторитет, говорю я, а истина и в то же время жизнь христианина, внутренняя жизнь его; ибо Бог, Христос, Церковь живут в нем жизнью более действительною, чем сердце, бьющееся в груди его, или кровь, текущая в его жилах; но живут, поколику он сам живет вселенскою жизнью любви и единства, то есть жизнью Церкви. Но таково до сих пор ослепление западных сект, что ни одна из них не уразумела еще, как существенно отличается та почва, на которую они стали, от той, на которой издревле стояла и вечно будет стоять первобытная Церковь.

В этом отношении римляне находятся в полном заблуждении. Сами — рационалисты во всех своих верованиях, а других обвиняют в рационализме; сами — протестанты с первой минуты своего отпадения, а осуждают произвольный бунт своих взбунтовавшихся братьев. С другой стороны, обвиненные, которые имели бы полное право обратить упрек против своих обвинителей, никогда не могли этого сделать потому, что сами они не более как продолжатели римского учения, только применяемого ими по-своему. Как только авторитет сделался внешнею властью, а познание религиозной истины отрешилось от религиозной жизни, так изменилось и отношение людей между собою: в Церкви они составляли одно целое, потому что в них жила одна душа (39); эта связь исчезла, ее заменила другая — общеподданическая зависимость всех людей от верховной власти Рима. Как только возникло первое сомнение в законности этой власти, так единство должно было рушиться. Ибо учение о папской непогрешимости (40) утверждалось не на святости вселенской Церкви; да и Западный мир, в то время как он присваивал себе право изменять, или (как говорят римляне) разъяснять символ и ставить ни во что, как не заслуживающее внимания, мнение восточных братьев, не заявлял даже и притязания на относительно высшую степень нравственной чистоты. Нет, он просто ссылался на случайную особенность епископского преемства, как будто бы другие епископы, поставленные апостолом Петром, независимо от места их пребывания, не были такими же его преемниками, как и епископ римский! Никогда Рим не говорил людям: "Один тот может судить меня, кто совершенно свят, но тот будет всегда мыслить как я". Напротив, Рим разорвал всякую связь между познанием и внутренним совершенством духа; он пустил разум на волю, хотя, по-видимому, и попирал его ногами.

И разум человеческий воспрянул, гордясь созданною для него независимостью логического самоопределения и негодуя на оковы, произвольно на него наложенные; так возникло протестантство, законное по своему происхождению, хотя и непокорное исчадие романизма. В известном отношении, он представляет собою своего рода реакцию христианской мысли против заблуждений, господствовавших в продолжение веков, но, повторяю, по происхождению своему оно не секта первобытного христианства, а раскол, порожденный римским верованием. Поэтому-то протестантство и не могло распространиться за пределы мира, подвластного папе. Этим объясняется исторический факт, о котором я говорил выше.

Нетрудно было бы показать, что римское тавро отметило неизгладимым клеймом учения реформаторов и что все тот же присущий папству дух утилитарного рационализма стал духом Реформы. Выводы, правда, не одинаковы; но посылки и определения, подразумевательно в них заключающиеся, всегда тождественны. Папство говорит: "Церковь всегда молилась за усопших, но эта молитва была бы бесполезна, если б не было промежуточного состояния между раем и адом; следовательно, есть чистилище". Реформа отвечает: "Нет следов чистилища ни в Священном Писании, ни в первобытной Церкви; следовательно, бесполезно молиться за усопших, и я не буду молиться". Папство говорит: "Церковь обращается к заступничеству святых; следовательно, оно полезно, следовательно, восполняет заслуги молитвы и подвигов удовлетворения". Реформа отвечает: "Удовлетворение за грехи кровию Христа, усвояемое верою в крещении и в молитве, достаточно для искупления не только человека, но и всех миров*; следовательно, ходатайство за нас святых бесполезно, и незачем обращаться к ним с молитвами". Обеим сторонам одинаково непонятно святое общение душ. Папство говорит: "Вера, по свидетельству апостола Иакова, недостаточна**, следовательно, верою мы не можем спастись и, следовательно, дела полезны и составляют заслугу". Протестантство отвечает: "Одна вера спасает, по свидетельству апостола Павла, а дела не составляют заслуги (41); следовательно, они бесполезны" и т.д. и т.д. Таким образом, воюющие стороны в продолжение веков перебрасывались и доселе перебрасываются силлогизмами, но все на одной почве, именно: на почве рационализма, и ни та, ни другая сторона не может избрать для себя иной. В Реформу перешло даже и установленное Римом деление Церкви на Церковь учащую и Церковь поучаемую; разница лишь в том, что в римском исповедании оно существует по праву, в силу признанного закона, а в протестантстве только как факт, и еще в том, что место священника занял ученый, как видно из приведенной беседы моей с пастором. Говоря это, я не нападаю ни на протестантов, ни на римлян. Так как связь между логическим разумом и внутренним духом была уже порвана до появления Лютера и Кальвина, то очевидно, что ни тот, ни другой ничего самопроизвольно себе не присвоил: они только воспользовались правами, которые были им подразумевательно уступлены учением самого Рима. Единственная моя цель состоит в том, чтоб определить характер обеих половин Западного мира в глазах Церкви и этим дать возможность читателю понять дух православия.

* Та часть Франции, которая слывет религиозною, всегда отличалась какою-то особенною изобретательностию на бессознательное, непреднамеренное кощунство. Достаточно вспомнить скучную поэму (имевшую, однако, некоторый успех), в которой Христос вторично приемлет крестную смерть для спасения демонов. Впрочем, и сочинения Шатобриана и Ламартина кишат подобными примерами.

** Едва ли нужно доказывать, что апостол Иаков, в этой на него ссылке, понят ошибочно; по-видимому, он присвоивает знанию название веры, но это вовсе не значит, чтоб он их путал, напротив, он хочет доказать знанию всю незаконность его притязаний на название, которое оно похищает, не имея в себе отличительных признаков веры.

Кажется, я доказал, что протестантство у нас невозможно. Мы не можем иметь ничего общего с Реформою, ибо стоим на совершенно иной почве; но чтоб довести этот вывод до очевидности, я представлю еще одно объяснение, свойства более положительного.

Дух Божий, глаголящий Священным Писанием, поучающий и просвещающий Священным Преданием вселенской Церкви, не может быть постигнут разумом. Он доступен только полноте человеческого духа под вдохновением благодати. Попытка проникнуть в область веры и ее тайн только со светильниками разума, есть дерзость в глазах христианина, столь же безумная, сколь преступная. Только свет, с неба сходящий и проникающий всю душу человека, может указать ему путь; только сила, даруемая Духом Божиим, может вознести его в те непреступные высоты, где является Божество. "Только тот может понять пророка, кто сам пророк", — говорит Св. Григорий-чудотворец. Только само божество может уразуметь Бога и бесконечность Его премудрости. Только живущего в себе имея Христа (42), можно приблизиться к Его престолу, не будучи уничтоженным тем величием, перед которым самые чистые духи повергаются с радости" и трепетом. Только Церкви, святой и бессмертной, живому ковчегу Духа Божьего, носящему в недрах своих Христа, своего Спасителя и Главу, только ей одной, связанной с Ним сокровенными узами, которых ни слово человеческое не в силах изрещи, ни ум человеческий не в силах постигнуть, дано право и власть созерцать небесное величие и проникать в его тайны. Я говорю о Церкви в целости, о Церкви, по отношению к которой Церковь земная составляет неотделимую часть; ибо то, что мы называем Церковью видимою и Церковью невидимою, образует не две Церкви, а одну под двумя различными видами. Полнота духа церковного не есть ни собирательное существо, ни существо отвлеченное; это есть Дух Божий, который знает Сам Себя и не может не знать (43). Церковь в ее целости начертала Священное Писание; она же дает ему жизнь в Предании; точнее говоря, эти два проявления одного и того же Духа составляют одно. Ибо Писание не иное что, как Предание писанное, а Предаю не иное что, как Писание живущее. Такова тайна этого чудного единства, где чистейшая святость сплавляется с высочайшим разумом, чтобы разум стал разумным там, где без святости он остался бы слеп, как сама материя (44).

На этой ли почве возникнет протестантство? На эту ли почву станет человек, поставляющий себя судьею над Церковью и тем самым заявляющий притязание на совершенен святости, а не только на совершенство разума? Сомневаюсь, чтобы такой человек мог быть принят как желанный гость тою

Церковью, у которой первое начало то, что неведение есть удел каждого лица в отдельности так же, как грех, и что разумение, равно как и совершенная святость, принадлежат лишь единству всех членов Церкви. Таково учение вселенской, православной Церкви, и я утверждаю смело, что никто не отыщет в нем зачатков рационализма.

Но откуда, спросят нас, возьмется сила для охранения учения столь чистого и столь возвышенного? Откуда возьмется оружие для его защиты? Сила найдется по взаимной любви, а оружие — в общении молитвы, от которых Бог не отступит, потому что он сам вдохновляет их (45).

Но в чем же искать гарантий против заблуждения в будущем? На это один ответ: кто ищет вне надежды и веры каких-либо иных гарантий для духа любви, тот уже рационалист. Для него уже Церковь невозможна, ибо он уже всею душою погрузился в сомнение.

Не знаю, удалось ли мне настолько выяснить мысль мою, чтоб дать возможность читателям понять разницу между основными началами Церкви и всех западных исповеданий. Эта разница так велика, что едва ли можно найти хоть одно положение, в котором бы они были согласны; обыкновенно даже, чем на вид сходнее выражения и внешние формы, тем существеннее различие в их внутреннем значении. Так, большая часть вопросов, о которых столько уже веков длятся споры в религиозной полемике Европы, находит в Церкви легкое разрешение; говоря точнее, для нее они даже не существуют как вопросы. Так, принимая за исходное начало, что жизнь духовного мира есть не что иное, как любовь и общение в молитве, она молится за усопших, хотя отвергает изобретенную рационализмом басню о чистилище; испрашивает ходатайства святых, не приписывая им, однако, заслуг, придуманных утилитарною школою, и не признавая нужды в другом ходатайстве, кроме ходатайства Божественного Посредника (46). Так, ощущая в себе самой живое единство, она не может даже понять вопроса о том, в чем спасение: в одной ли вере, или в вере и делах вместе? Ибо в ее глазах жизнь и истина без этого была бы всего лишь логическим знанием. Так, чувствуя свое сокровенное единение с Духом Святым, она за все благое возносит благодарение Богу, Который есть единственное благо (47), себе же ничего не приписывает, ничего не приписывает и человеку, кроме зла, противоборствующего в нем делу Божию: ибо человек должен быть немощен, дабы в душе его могла совершиться Божия сила (48). Слишком далеко завело бы нас перечисление всех тех вопросов, в которых проявляется решительное и доселе вполне еще неопознанное различие между духом Церкви и духом рационалистических сект; это потребовало бы рассмотрения всех догматов, обрядов и нравственных начал христианства... Но я должен остановить внимание читателя на явлении, выдающемся из ряду и особенно знаменательном. Я, кажется, показал, что раздвоение Церкви на Церковь учащую и Церковь учеников (ибо так бы следовало называть низший отдел), признанное в романизме как коренной принцип, обусловленный самым его складом религиозного государства и делением его на церковников и мирян, прошло и в Реформу и в ней сохраняется как последствие упразднения законного Предания или посягательства науки на веру. Итак, вот черта общая обоим западным исповеданиям; отсутствие ее в православной Церкви самым решительным образом, определяет характер последней.

Говоря это, я предлагаю не гипотезу, даже не логический вывод из совокупности других начал православия (такой вывод был мною сделан и изложен письменно много лет тому назад (49)). Нет, это нечто гораздо большее. Это неоспоримый догматический факт. Восточные патриархи, собравшись на собор с своими епископами, торжественно провозгласили в своем ответе на окружное послание Пия IX, что "непогрешимость почиет единственно во вселенскости Церкви, объединенной взаимною любовью, и что неизменяемость догмата, равно как и чистота обряда, вверены охране не какой бы то нибыло иерархии, но всего народа церковного, который есть тело Христово". Это формальное объявление всего восточного клира, принятое поместною русскою Церковью с почтительною и братскою признательностью, приобрело нравственный авторитет вселенского свидетельства. Это, бесспорно, самое значительное событие в церковной истории за много веков (50). В истинной Церкви нет Церкви учащей (51).

Значит ли это, что нет поучения? Есть, и более чем где-нибудь; ибо в ней поучение не стеснено в предустановленных границах. Всякое слово, внушенное чувством истинно христианской любви, живой веры или надежды, есть поучение; всякое дело, запечатленное Духом Божиим, есть урок; всякая христианская жизнь есть образец и пример. Мученик, умирающий за истину, судья, судящий в правду (не ради людей, ради самого Бога), пахарь в скромном труде, постоянно возносящийся мыслию к своему Создателю, живут и умирают для поучения братьев; а встретится в том нужда — Дух Божий вложит в их уста слова мудрости, каких не найдет ученый и богослов. "Епископ в одно и то же время есть и учитель, и ученик своей паствы", — сказал современный апостол Алеутских островов, епископ Иннокентий. Всякий человек, как бы высоко он ни был поставлен на ступенях иерархии или, рот, как бы ни был он укрыт от взоров в тени самой скромной обстановки, попеременно то поучает, то принимает поучение: ибо Бог наделяет кого хочет дарами Своей премудрости, не взирая на звания и лица. Поучает не одно слово, но целая жизнь. Не признавать иного поучения, кроме логического по учения словом, — в этом-то и заключается рационализм, и в этом его проявлении он выказался в папизме еще ярче, чем в Реформе. Вот что объявили патриархи; вот что подтвердила Церковь!

Вопрос о поучении приводит нас опять к вопросу об исследовании; ибо поучение предполагает исследование, и без него невозможно. Я, кажется, показал, что вера смыслящая, которая есть дар благодати и в то же время акт свободы, всегда предполагает предшествовавшее ей исследование и сопровождается им под тою или другою формою, и что романизм, по-видимому, не осудивший исследование, на самом деле допускает его, так же как и протестантство, провозглашающее его законность. Но я должен оговорить, что хотя, придерживаясь общепринятых определений, я признал право исследования данных, на которых зиждутся вера и ее тайны, однако я этим отнюдь не думал оправдывать того значения, какое придается слову исследование в западных исповеданиях. Вера всегда есть следствие откровения, опознанного за откровение; она есть полагание (52) факта невидимого, проявленного в факте видимом; но вера не есть чисто логическое и рациональное полагание, а гораздо более. Она не есть акт одного разума, но акт всех сил ума, охваченного и плененного до последней его глубины живою истиною откровенного факта. Вера не только мыслится или чувствуется, но и мыслится, и чувствуется вместе; словом — она не одно познание, но сразу познание и жизнь. Очевидно потому, что и процесс исследования в применении его к вопросам веры от нее же заимствует существенное ее свойство и всецело отличается от исследования в обыкновенном значении слова. Во-первых, в области веры мир, подлежащий исследованию, не есть мир, для человека внешний; ибо сам человек и весь человек всею целостью разума и воли составляет существенную часть его. Во-вторых, исследование в области веры предполагает некоторые основные данные, нравственные или рациональные, стоящие для души выше всякого сомнения, так что исследование есть не иное что, как процесс осмысленного раскрытия этих данных; ибо пирронизм (53) (если б он мог существовать в действительности) исключил бы не только всякую возможность веры, но и всякую мысль о серьезном исследовании. Малейшая из этих данных, будучи раз допущена душою совершенно чистою, дала бы ей все другие данные в силу неотразимого, хотя, может быть, и несознанного ею вывода. Для православной Церкви совокупность этих данных объемлет весь мир со всеми явлениями человеческой жизни и все слово Божие, как писанное, так и выраженное догматическим вселенским Преданием. Всякое покушение отнять у христианина хотя бы одну из этих данных становится неизбежно нелепостью или богохульством. В нелепость впадают протестанты, отвергая Предание законное и, в то же время, живя Преданием самочинным и незаконным; в богохульство впадают римляне, отнимая у мирян слово писанное, равно как и кровь Спасителя (54). Итак, само исследование в области веры как по многоразличию подлежащих ему данных, таки потому, что цель его заключается в истине живой, а не только логической, требует употребления в дело всех умственных сил, в воле и в разуме, и, сверх того, требует еще внутреннего исследования самых этих сил. Ему следует, если можно так выразиться, принимать в соображение не только зримый мир, но и силу и чистоту органа зрения.

Исходное начало такого исследования — в смиреннейшем признании собственной немощи. Ибо тень греха содержит уже в себе возможность заблуждения, а возможность переходит в неизбежность, когда человек безусловно доверяется собственным своим силам или дарам благодати, лично ему ниспосланным; а потому тот лишь мог бы предъявить притязание на личную независимость в исследовании предметов веры, кто признавал бы в себе не только совершенство познавательной способности, но и совершенство нравственное. Одной сатанинской гордости на это было бы недостаточно; и нужно бы было предположить при ней небывалое безумие. Итак, там лишь истина, где беспорочная святость, то есть в целости вселенской Церкви, которая есть проявление Духа Божьего в человечестве (55).

Подобно тому, как характером веры определяется характер исследования, так характером исследования определяется характер поучения. Все силы души озаряются верою, все усвоивают ее себе исследованием, все получают ее через учительство. Поэтому поучение обращается не к одному разуму и действует не исключительно через его посредство, а обращается к уму в его целости (56) и действует через все многообразие его сил, составляющих в общей совокупности живое единство (57). Поучение совершается не одним Писанием (как делают протестанты, которых, впрочем, мы благодарим от всего сердца за размножение экземпляров Библии), не изустным толкованием, не символом (которого необходимости мы, впрочем, отнюдь не отрицаем), не проповедью, не изучением богословия и не делами любви, но всеми этими проявлениями вместе. Кто получил от Бога дар слова, тот учит словом; кому Бог не дал дара слова, тот поучает жизнью. Мученики, в минуту смерти возвещавшие, что страдания и смерть за истину Христову принимались ими с радостью, были поистине великими наставниками. Кто говорит брату: "Я не в силах убедить тебя, но давай, помолимся вместе", — и обращает его пламенною молитвою, тот также сильное орудие учительства. Кто силою веры и любви исцеляет больного и тем приводит к Богу заблудшие души, тот приоб