Корри тен Боом и Джон и Элизабет Шерилл
УБЕЖИЩЕ
Корри тен Боом
рассказывает о своей жизни
1892-1945
"СВЕТ НА ВОСТОКЕ"
См. библиографию.
 Издательство Свет Евангелия, 2004 ISBN 5-93829-035-X, 256 стр., Мягкий переплет
Оглавление
ПРЕДИСЛОВИЕ
Глава 1. СТОЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ
Глава 2. ВСЕ СЕМЕЙСТВО В СБОРЕ
Глава 3. КАРЕЛ
Глава 4. МАГАЗИН ЧАСОВ
Глава 5. ВТОРЖЕНИЕ
Глава 6. ПОТАЙНАЯ КОМНАТА
Глава 7. ЭЙСИ
Глава 8. ГРОЗОВЫЕ ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ
Глава 9. ОБЛАВА
Глава 10. СХЕВЕНИНГЕН
Глава 11. ЛЕЙТЕНАНТ
Глава 12. ВУГТ
Глава 13. РАВЕНСБРУК
Глава 14. ГОЛУБАЯ КОФТА
Глава 15. ТРИ ПРОРОЧЕСТВА
Собирая материалы для христианского журнала, мы несколько раз столкнулись с именем Корри тен Боом. Эта пожилая дама из Голландии была верной спутницей нашего знакомого брата Эндрю в его многочисленных миссионерских поездках. Брат Эндрю многие годы проповедовал христианство за железным занавесом. Он так много рассказывал нам о Корри тен Боом, о ее пребывании во Вьетнаме и других коммунистических странах, что у нас появилась мысль написать о ней книгу. А вскоре случай подарил и встречу с ней самой.
Случилось это в мае 1968 года в Германии. Мы пошли в церковь на службу. С кафедры какой-то мужчина рассказывал о своей участи военнопленного в концентрационном лагере. Его лицо говорило красноречивее слов: застывшая боль в глазах, дрожащие руки, которые невозможно забыть. После него на кафедру вышла полная седая женщина, но в отличие от предыдущего рассказчика ее лицо излучало любовь и радость. Однако она поведала похожую историю: она тоже прошла концлагерь и была свидетельницей непостижимых ужасов и нечеловеческой жестокости. Конечно, выражение лица мужчины было легко понять и объяснить. Но как объяснить выражение лица женщины?
Мы задержались после службы, чтобы поговорить с ней. С первых же слов нам стало понятно, что эта женщина – та самая Корри, о которой рассказывал брат Эндрю. Ее знаменитая обитель для истерзанных и озлобленных войной людей начиналась там – в концлагере, где она сумела найти, по словам пророка Исайи, "защиту от ветра, убежище от непогоды... тень от большой скалы в сухой земле".
В наши последующие визиты в Голландию мы еще ближе познакомились с этой обаятельной женщиной. Вместе мы посетили старый голландский дом-лабиринт с одной единственной широкой комнатой. В этом доме Корри жила до пятидесяти лет, помогая своему отцу, часовому мастеру, и ухаживая за сестрой. Жила тихой, ничем не примечательной жизнью старой девы, не подозревая о том, что ей предстоят самые неожиданные повороты судьбы... Мы побывали в южной части Голландии и гуляли по тому самому саду, где Корри отдала свое сердце любимому человеку и потеряла его навсегда. И снова вернулись в большой каменный дом, где старый Пикквик разносил настоящий кофе в самый разгар войны...
И все это время нам казалось, что мы соприкасаемся не с прошлым, а с настоящим, и даже будущим, что все эти места, вещи и люди имеют прямое отношение к современному миру. Общаясь с этой женщиной, мы на деле получили ответы на многие вопросы:
– как пережить разлуку;
– как довольствоваться малым;
– как чувствовать себя в полной безопасности; находясь на грани смертельной опасности;
– как научиться прощать;
– как Господь использует человеческую слабость во благо;
– как найти общий язык с "трудными людьми";
– как смотреть в лицо смерти;
– как любить своих врагов;
– и что делать, если побеждает зло.
И мы радостно поведали ей, насколько жизненно важным оказался ее опыт. Ее воспоминания реально помогли нам по-новому взглянуть на, казалось бы, неразрешимые проблемы современной жизни.
– Вот для чего нужно прошлое! – ответила Корри. – Весь этот опыт, что дает нам Господь, каждый человек, которого Он ставит на нашем пути, – все это есть самая необходимая подготовка к будущему, которое известно только Ему.
"Весь этот опыт", "каждый человек на нашем пути"... Отец Корри, один из лучших часовых мастеров в Голландии, забывающий посылать счета своим клиентам; ее мать, чье изможденное болезнью тело стало тюрьмой, но чей дух сумел воспарить свободно. Бетси, которая могла устроить пир из трех картофелин и спитого чая... . . .
Когда мы смотрели в ясные, голубые глаза нашей собеседницы, нам хотелось, чтобы все эти люди стали частью и нашей жизни.
И мы поняли, что это возможно.
Джон и Элизабет Шерилл.
Июль 1971 г.
Чапаква, Нью-Йорк.
"Солнце или туман?" – вот первое, о чем я подумала, проснувшись в день юбилея нашей маленькой фирмы.
В январе Голландию обволакивает промозглый седой туман. Но порой, в редкий волшебный день, случается чудо: сквозь зябкую пелену пробивается солнце.
Я высунулась, насколько могла, из окна моей спальни: глухие кирпичные стены древних строений безучастно взирали на меня с задворков людного центра старого Харлема. Рискуя свернуть себе шею, я взглянула вверх и увидела над растрескавшимися черепицами и кривыми трубами жемчужно-матовое сияние: небо сулило нашему празднеству солнце!
Закружившись в вальсе, я подлетела к огромному старинному гардеробу и достала новое платье. Оно было по-прежнему длинным – строго на три дюйма выше щиколотки, хотя в 1937-м году голландки уже отваживались носить юбки по колено. "Ты не молодеешь", – сказала я своему отражению в зеркале: сорок пять лет, не замужем, а талия давно исчезла.
Моя сестра Бетси, хотя и была на семь лет старше меня, сохранила свое прирожденное изящество, заставлявшее прохожих оборачиваться и провожать ее взглядом. Нет-нет, только не из-за каких-то необыкновенных нарядов! Просто любой костюм, который надевала Бетси, тотчас преображался.
Мои же наряды, пока сестра не прикладывала к ним свои умелые руки, всегда выглядели неважно, а чулки то и дело рвались. "Но сегодня, – улыбнулась я, отступая как можно дальше от зеркала, – в этом платье цвета спелого каштана я весьма элегантна!"
Внизу, у бокового входа, зазвонил колокольчик. Посетители? Но ведь еще нет и семи часов утра! Толкнув дверь, я выскочила из комнаты и ринулась вниз по головокружительной винтовой лестнице, которая соединяла два старинных здания в один странный и нелепый дом.
Но, как я ни торопилась, Бетси опередила меня и открыла дверь. Из-за громадного благоухающего букета выглянула лукавая физиономия посыльного.
– Славный денек выдался на ваш юбилей! – радостно сказал он, бросая многозначительные взгляды на то место, где позже будет установлен столик с пирожными и кофе для гостей. Он, конечно, тоже будет среди них, этот симпатичный мальчуган, как, наверное, и весь город.
Первым делом мы с Бетси выудили из букета поздравительную карточку.
– Пикквик! – воскликнули мы разом. Подлинное имя любезного господина было Герман Слюринг, а Пикквиком мы прозвали его за поразительное внешнее сходство с литературным героем: казалось, он спрыгнул со страниц имевшегося у нас иллюстрированного томика Диккенса. Этот маленький, лысый, косоглазый толстячок был столь же некрасив, сколь и великодушен.
Мы понесли букет в магазин. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через мастерскую, где многие годы трудился наш отец; там же стоял мой рабочий стол и верстаки Кристофеля и подмастерья Ханса.
В магазине была большая выставка образцов нашей продукции, и на стенах висели разнообразные часы. В тот момент, когда мы с Бетси внесли цветы, все они одновременно пробили семь раз. С раннего детства любила я это царство мелодичных голосов, всегда дружелюбно приветствовавших меня. Сейчас здесь царил полумрак, так как уличные жалюзи были опущены. Я отперла дверь и вышла на Бартельорис-страт. Улица встретила меня сонной тишиной.
Я подняла ставни и с минуту любовалась витриной – плодом наших с Бетси совместных фантазий, сопряженных с жаркими спорами: я хотела разместить у всех на виду как можно больше экспонатов, а Бетси уверяла меня, что два-три образца на фоне шелка или сатина выглядят гораздо привлекательней. Сегодня у нас не было причин для разногласий: за стеклом красовались старинные часы, по крайней мере, столетнего возраста, предоставленные нашей фирме к торжественной дате знакомыми антикварами и друзьями. А дата на самом деле была знаменательной: именно в этот день в январе 1837 года наш дедушка начертал на этом самом стекле: "ТЕН БООМ. ЧАСЫ".
Церковные колокола Харлема уже минут десять вызванивали семь утра, проявляя вызывающее неуважение к столь важному элементу хронометрии, как точность, когда в полуквартале от нашей мастерской, на городской площади, наконец ударил большой колокол собора Сент-Баво. Поеживаясь от утреннего морозца, я отсчитывала гулкие торжественные удары и вспоминала те славные времена, когда у харлемцев еще не было радиоприемников и жизнь текла под звон этого колокола, и лишь люди, по роду своих занятий нуждающиеся в знании точного времени, приходили к нам, чтобы взглянуть на "астрономические часы". Отец специально ездил на поезде каждую неделю в Амстердам сверяться с хронометром на шпиле Морской обсерватории и очень гордился тем, что стрелки его любимого детища никогда не убегали больше, чем на две секунды в семь дней. Возвращаясь в дом, я бросила на "астрономические часы" чуть грустный взгляд: они все так же гордо сияли на своем постаменте, равнодушные к утраченной славе.
И вновь зазвонил колокольчик у боковой двери: еще один букет! Так продолжалось примерно с час. Все новые и новые цветы, искусно подобранные и самые простые, в глиняных горшках, свидетельствовали о всеобщем уважении к главе фирмы – почетному старожилу Харлема. Когда весь первый этаж был заставлен цветами, мы с Бетси принялись относить букеты наверх, в комнаты покойной тетушки Янс: старшая сестра мамы скончалась двадцать лет назад, но ее присутствие ощущалось в оставшейся на прежнем месте массивной темной мебели.
– Посмотри, Корри, правда, им здесь гораздо светлее?
Бетси с умилением разглядывала горшочек с тюльпанами на узком подоконнике. Бедная моя сестренка! В нашем доме всегда было так темно от окружающих домов, что ни одно из твоих любимых растений не расцвело...
В 7.45 в мастерскую вошел Ханс, а спустя 15 минут появилась Тос, наша продавщица и счетовод. Эта угрюмая женщина из-за своего характера постоянно меняла место работы, пока десять лет назад не поступила к нашему отцу: его вежливая обходительность и доброта растопили сердце Тос, полностью обезоружив ее, и она, хотя скорее бы умерла, чем созналась в этом, полюбила нашего отца столь же неистово, сколь ненавидела весь остальной мир. Оставив Ханса и Тос встречать посыльных, мы с сестрой пошли завтракать.
"Только на троих" – машинально отметила я, накрывая стол в уютной комнате на задней половине дома, пятью ступеньками выше магазина, но ниже комнат тети Янс.
Эта комната с окном на тихий переулок была для меня сердцем дома: старый обеденный стол, покрытый скатертью, служил мне когда-то пещерой пиратов или палаткой землепроходцев, за ним я готовила уроки, а мама читала вслух Диккенса под завывание ветра и потрескивание угольев в камине, на изразцах которого огонь высвечивал надпись: "Иисус – Победитель".
Теперь нашей семье хватало и маленькой части стола, но для меня за ним незримо присутствовали и мама, и три ее сестры, и моя вторая сестра Нолли, и брат Виллем, единственный сын в нашей семье. Мамы и тетушек давно нет в живых, Нолли и Виллем имеют собственные дома, но для меня они по-прежнему на своих обычных местах за столом. Правда, их стулья не долго пустовали: стоило отцу прослышать о малыше, нуждающемся в приюте, как за обеденным столом появлялось новое детское личико. Загадочным образом отец умудрился, при весьма умеренных доходах, вырастить, кроме собственных четверых, еще одиннадцать детей. Теперь все они стали взрослыми, обзавелись семьями и разлетелись по разным краям. Вот почему я поставила на стол только три прибора.
Когда Бетси принесла кофе из маленькой кухни и достала хлеб из буфета, на лестнице заскрипели ступени: отец спускался к завтраку. Теперь он делал это несколько медленнее, чем раньше, но все так же пунктуально – ровно в 8.10 утра.
– Папа! – поцеловала я его в щеку. – С прекрасной тебя погодой на наш юбилей!
Голова отца могла соперничать белизной со скатертью на столе, но глаза его смотрели на нас сквозь круглые стекла очков без оправы все так же молодо и задорно, как и много лет назад.
– Корри! Бетси! Дорогие мои! Вы обе сегодня просто очаровательны! – воскликнул отец.
Прежде чем сесть за стол, он, склонив голову, негромко помолился.
– Ваша мама... – как бы она радовалась вашим модным нарядам!
Мы с Бетси уткнулись в свои чашки, чтобы не рассмеяться: эти "модные" наряды приводили в отчаяние наших племянниц, тщетно пытавшихся одеть нас в какие-нибудь веселенькие блузки с глубоким вырезом или юбки нормальной, на их взгляд, длины. Но коли уж речь зашла о нашей неискоренимой консервативности, то будет вполне уместно вспомнить о вкусах маминого поколения. В то время и замужние, и незамужние дамы, достигшие определенного возраста, носили исключительно все черное. Мама никогда не надевала ничего похожего на темно-каштановое мое или синее Бетси платья, во всяком случае, мне не доводилось лицезреть ее или тетушек в подобных нарядах.
– Маме вообще все сегодня понравилось бы, -заметила Бетси. – Вы же помните, как она любила знаменательные даты!
Мама ставила пирог на стол и кофе на конфорку прежде, чем гость успевал раскрыть рот и поздравить ее. А поскольку она была знакома со многими харлемцами, в особенности с бедными, отвергнутыми и страждущими, то не проходило и дня, чтобы наша мама не придумывала какой-нибудь праздник и не готовила по этому поводу угощение.
И вот снова мы за общим столом предаемся воспоминаниям о тех добрых старых временах, когда жива была мама, и даже об еще более отдаленных, – когда папа был совсем маленьким мальчиком, родившимся в этом доме.
– И в этой самой комнате! – улыбаясь, в сотый раз рассказывает отец. – Здесь была не столовая, а спальня – сумрачная, душная, с громоздкой кроватью, без окна. До меня не выжил ни один ребенок: у мамы была чахотка, а о таких вещах, как зараженный воздух или содержание младенца отдельно от больных тогда и понятия не имели...
Могли ли эти немолодые люди в чудесный солнечный январский день 1937 года вообразить, какие им предстоят испытания? Они даже не подозревали, что невероятные страдания и смерть уже совсем рядом...
Отец встал и взял с полки Библию в толстом переплете: чтение Священного Писания ровно в 8.30 являлось одним из непреложных правил для всех обитателей нашего дома. Тихонько постучавшись, вошли Тос и Ханс. Мы с Бетси затаили дыхание: неужели и сегодня будет целая глава?
Отец раскрыл Библию на Евангелии от Луки и. подняв голову, спросил: – А где же Кристофель?
Кристофель – наш третий работник, сгорбленный и сморщенный человечек, выглядевший старше отца, хотя и был на десять лет моложе, – впервые объявился в мастерской лет шесть-семь тому назад. Он был до такой степени истощен и оборван, что я приняла его за нищего и хотела отослать на кухню, где у Бетси всегда имелась наготове кастрюля наваристого супа, но Кристофель с необычайным апломбом заявил, что готов предложить нашей фирме свои услуги и рассчитывает на постоянную работу.
Оказалось, что Кристофель принадлежит к исчезающему племени часовых мастеров, которые пешком путешествовали по всей стране в поисках неисправных часов с маятником: такие часы являлись предметом особой гордости любой зажиточной крестьянской семьи в Голландии. Отец без лишних расспросов взял Кристофеля к себе в помощники.
– Эти бродяги – замечательные умельцы, – объяснил он мне позже. – Нет таких часов, которые они не наладили бы с помощью простейших инструментов.
И отец словно в воду глядел: клиентов прибавилось, и ни разу за все время, пока Кристофель у нас работал, не было случая, чтобы кто-то остался недоволен его работой. Как Кристофель распоряжался своим заработком, мы не знали, но только он продолжал ходить в том же затрапезном виде. Первое время отец еще пытался делать ему какие-то намеки, но вскоре махнул на эту затею рукой, ибо неряшливость в одежде была такой же неотъемлемой частью натуры Кристофеля, как и его гордость. Но опаздывал он впервые за многие годы.
Отец протер салфеткой очки и начал читать, отчетливо выговаривая густым басом каждое слово. Он уже заканчивал первую страницу главы, когда мы услышали знакомое шарканье. Дверь распахнулась – и мы остолбенели: на Кристофеле был великолепный черный костюм, жилет в клетку, белоснежная сорочка с жестким накрахмаленным воротничком и зеленый шелковый галстук. Всем своим видом Кристофель демонстрировал неуместность изумления, и, заметив это, я скромно потупилась.
– Кристофель! Мой дорогой коллега! – проникновенным голосом воскликнул отец в свойственной ему старомодной манере. – Я безмерно счастлив лицезреть тебя в сей благостный день! Присоединяйся к нам!
Настойчивый звон сразу обоих колокольчиков прервал традиционный обряд, не дав отцу дочитать главу до конца. Бетси побежала на кухню варить кофе для гостей, а мы с Тос поспешили к дверям. Казалось, весь город стремился пожать руку нашему отцу, принимавшему поздравления в комнате тети Янс среди моря цветов. Я помогала одному из гостей подняться по лестнице, когда Бетси схватила меня за локоть.
– Корри! Нам срочно нужны чашки Нолли!
– Я мигом слетаю за ними на велосипеде! – отозвалась я и побежала вниз, к боковому выходу.
– Корри! – остановил меня уже на пороге негромкий, но твердый окрик Бетси. – Твое новое платье!
Пришлось вновь карабкаться наверх и переодеваться в старую юбку и куртку, а уже потом мчаться по тряскому брусчатому шоссе к дому Нолли.
Нолли жила на Бос эн Ховенстрат, в тихом районе, в полутора милях от центра Харлема, где все дома, с белыми занавесками и цветочными горшочками на окнах, казались похожими друг на друга, улицы шире и прямее и даже само небо просторнее. Оставив, наконец, позади узкие и кривые переулки центральных кварталов, я пересекла городскую площадь, вырулила на мост Гроте Хаут и оказалась вскоре на другой стороне канала, сверкающего в лучах зимнего солнца. Могла ли я представить себе в то утро, подъезжая к дому Нолли, что однажды летом, когда расцветут гиацинты в маленьких двориках, я остановлю на том же самом месте свой велосипед и замру, тяжело дыша и не осмеливаясь пойти и посмотреть, что происходит за знакомыми накрахмаленными занавесками?
А в тот день я ворвалась к сестре без стука, с порога заявив, что у нас полно народу и требуются ее чашки. Нолли вышла мне навстречу из кухни с улыбкой на своем круглом миловидном личике.
– Чашки уже упакованы, – сказала она. – Извини, что я не смогу сейчас же отправиться к вам, мне еще надо допечь печенье и дождаться Флипа и детей из школы.
– Надеюсь, вы все придете? – спросила я, делая ударение на слово "все".
– Безусловно, Корри. И Петер тоже, – понимающе улыбнулась Нолли, укладывая чашки в дорожную сумку.
Как и подобает тетушке, я старалась в равной мере любить всех своих племянниц и племянников. Но Петер... Короче говоря, в свои тринадцать лет этот музыкальный вундеркинд и отчаянный сорванец был моей гордостью.
– Петер сочинил песенку в честь юбилея, – сказала Нолли. – Ну вот, все готово. Смотри не урони! – добавила она, вручая мне хрупкий груз.
За время моего отсутствия наш дом просто переполнился гостями: сам мэр Харлема пожаловал на торжество во фраке и с золотой цепочкой, пришли почтмейстер, вагоновожатый и с полдюжины полицейских.
После обеда появилась детвора. Как обычно, они моментально окружили отца: старшие уселись вокруг него на полу, малыши вскарабкались на колени. Детей просто завораживали его добрые лучистые глаза, пушистая борода и тикающие карманы.
Отец считал, что часы лучше идут, если носить их при себе, поэтому его всегда сопровождало веселое тиканье. Теперь же отец забавлял детей, ловко жонглируя крестообразным заводным ключом: в тонких цепких пальцах старого мастера он сверкал и вертелся, как волшебная палочка.
– Похоже, он никого, кроме детей, даже не замечает, – сказала Бетси, остановившись в дверях с подносом пирожных.
Легкое замешательство подсказало нам обеим, что прибыл Пикквик: любя этого доброго человека, мы забывали, какое впечатление способна произвести его внешность на посторонних. Я поспешила вниз, чтобы представить нового гостя. Покончив с формальностями, я увлекла его за собой наверх. Пикквик тотчас же плюхнулся на стул рядом с отцом, уставился одним глазом на меня, другим в потолок и заявил:
– Мне, пожалуйста, пять пирожных!
Бедный Пикквик! Он обожал детей не меньше, чем отец, но если тот покорял их сердца с первого взгляда, то Пикквику приходилось устраивать целое представление. У него был коронный трюк, никогда не подводивший его, и я с трудом сдерживала смех, подавая ему чашку кофе и тарелку с пирожными и наблюдая за тем, как он растерянно озирается вокруг.
– Но, моя дорогая Корнелия, – наконец произнес он, косясь одним глазом на детей, – я не вижу стола, на который можно было бы все это поставить! Как хорошо, что я прихватил свой собственный!
И с этими словами он, под всеобщий детский смех, поставил чашку и тарелку на свой выдающийся живот. Со всех сторон его обступили новые юные друзья.
Вскоре прибыло семейство Нолли.
– Тетя Корри! – с невинным выражением лица приветствовал меня Петер. – Вам никак не дашь сто лет!
Но прежде, чем я успела шлепнуть его, он уселся за пианино, заполняя дом мелодией своей новой песенки. Посыпались просьбы сыграть что-нибудь из хоралов Баха или гимнов, и вскоре все уже пели хором: Петер, полицейские, Пикквик и другие гости. Не было среди них только моего брата Виллема и членов его семьи. Я терялась в догадках, почему они так задерживаются – тридцать миль, отделяющие Хильверсум от Харлема, не такое уж большое расстояние. Внезапно музыка оборвалась и раздался возглас Петера:
– Дедушка! Конкуренты идут!
Я выглянула в окно: по переулку чинно вышагивала чета Канов – владельцев другого известного часового магазина в нашем квартале. По харлемским понятиям они были новичками: ведь свой магазин они открыли всего-то 27 лет назад, в 1910 году. Однако Канам удавалось продавать гораздо больше часов, чем нам, поэтому я считала, что слова Петера вполне соответствуют реальному положению вещей. Папа, однако, с этим не согласился.
– Не конкуренты, – поправил он Петера, – а коллеги!
Отец был уверен, что частые визиты господина Кана в нашу мастерскую вызваны его дружескими чувствами.
– Неужели ты не понимаешь, что он специально узнает наши цены, чтобы продавать свой товар дешевле! – возмущалась я после ухода любознательного посетителя. – Взгляни на ценники в его витрине: ведь его часы ровно на пять гульденов дешевле наших!
В ответ папино лицо озарилось радостной удивленной улыбкой.
– Но послушай, Корри! – сказал он. – Разве плохо, что люди могут сэкономить, покупая часы у него? Интересно, как это ему удается...
Папа был так же наивен в коммерческих вопросах, как и его отец. Он мог работать с утра до вечера над какой-нибудь сложной технической задачей, а потом забывал выслать счет. И чем дороже и редкостней были часы, которые он ремонтировал, тем менее он был способен думать о них с позиции их стоимости.
– Следует платить за честь налаживать такой механизм! – говорил он в таких случаях.
Что же касается рекламы нашего товара, то первые восемьдесят лет уличные ставни магазина закрывались ровно в 6 часов вечера. Двадцать лет назад я обратила внимание на то, что возле витрин других магазинов, не опускавших жалюзи на ночь, толпятся прохожие.
– Так ведь если люди будут видеть часы, они могут надумать утром купить их! – обрадовался отец, когда я поделилась с ним своим открытием. – Корри, дорогая, какая ты умненькая!
Господин Кан с сияющей улыбкой направлялся теперь ко мне, но я чувствовала себя виноватой за нелестные мысли о нем, поэтому, воспользовавшись толчеей, убежала вниз. В мастерской и магазине гостей было больше, чем в наших апартаментах наверху. Ханс и Тос, изо всех сил старавшиеся любезно улыбаться, разносили печенье и пирожные. Что же до Кристофеля, то он преобразился до неузнаваемости: с важным видом отвешивал церемонные поклоны вновь пришедшим и галантно провожал гостей. Несомненно, это был величайший день всей его жизни!
А люди все прибывали: молодые и старые, богатые и бедные, образованные и неграмотные – все они были друзьями нашего отца. Отец не видел разницы между ними, вернее сказать, он просто не думал, что таковая вообще существует, – в этом был секрет его огромного обаяния.
А Виллема все не было. Проводив одного из гостей, я задержалась в дверях и окинула взглядом улицу: в окнах зажигались вечерние огни, хотя наши "астрономические часы" показывали только 16.00. Виллем по-прежнему внушал мне почтение, но раньше я, как и все в семье, почти боготворила его. Ведь он был не только моим старшим братом, но и единственным из тен Боомов, закончившим колледж и ставшим священником. Наш Виллем понимал толк в вещах, он знал, что на самом деле происходит в мире. Порой мне даже хотелось, чтобы Виллем утратил свою пугающую прозорливость. Десять лет назад, в 1927 году, Виллем написал в своей диссертации, которую он защищал в Германии, что в этой стране прокладывает себе дорогу величайшее за всю историю человечества зло. Даже в стенах университета, утверждал он, закладываются семена презрения к человеческой жизни. Те немногие, кто прочитал его работу, тогда смеялись. Теперь им было, конечно, уже не смешно. В Германии, откуда поступала большая часть хороших часов, творилось нечто страшное. Несколько еврейских фирм, с которыми мы долгие годы успешно сотрудничали, загадочным образом прекратили свое существование. Виллем, возглавлявший работу с евреями в голландской реформатской церкви, был уверен, что это всего лишь часть затеваемых против этого народа акций.
"Мой дорогой Виллем, – думала я, входя в дом и затворяя двери, – ты такой же наивный идеалист в церковных делах, как и твой отец в коммерческих. Что-то мне не доводилось слышать хотя бы об одном еврее, обращенном тобой в христианство". Виллем не пытался изменить людей, он предпочитал служить им. Он умудрился скопить достаточную сумму денег и построить для престарелых евреев приют в Хильверсуме. В последнее время туда стали приезжать и молодые евреи – беженцы из Германии, так что Виллему и его семье пришлось освободить занимаемые ими комнаты и спать в коридоре. А запуганные, голодные, бездомные люди все продолжали прибывать, рассказывая невероятные истории о все возрастающем безумии у них на родине, в Германии.
Я поднялась на кухню, где Нолли только что сварила ароматнейший кофе, взяла кофейник и пошла в комнаты тети Янс.
– Как вы думаете, – вдруг обратилась я к мужчинам, сидевшим за десертным столиком, – чего добивается этот человек в Германии? Он хочет войны?
Я понимала, что затрагиваю неуместную для праздника тему, но была слишком охвачена мыслями обо всем, что каким-то образом может быть связано с Виллемом. Холодок молчания распространился по всей комнате.
– Какое, собственно говоря, это имеет значение? - раздался чей-то голос. – Пусть большие страны дерутся, нас это не коснется!
– Правильно! – поддержали его другие. – Немцы не затронут нас в большой войне, это не в их интересах.
– Вам легко говорить! – воскликнул коммерсант, у которого мы покупали запасные части. – Вы получаете товар из Швейцарии. А что прикажете делать мне? Война лишит меня куска хлеба!
В этот момент в комнату вошли Виллем и его жена Тина в окружении четверых детей. Виллем поддерживал под руку еврея лет тридцати в традиционной широкополой черной шляпе и черном сюртуке. Все его лицо было обожжено, от бороды почти ничего не осталось.
– Позвольте мне представить вам господина Гутлибера, – по-немецки произнес Виллем. – Он только что прибыл в Хильверсум из Германии. Господин Гутлибер, позвольте вам представить моего отца!
– Он выбрался из Германии на молоковозе, – объяснил Виллем по-голландски. – Его остановили на перекрестке какие-то юнцы и подожгли ему бороду! Вот что творится сегодня в Мюнхене среди белого дня!
Отец встал и сердечно пожал руку новому знакомому. Я принесла ему чашку кофе и печенье. Гутлибер опустился на край стула и уставился в чашку, держа ее дрожащей рукой. Я присела рядом с ним и принялась болтать какую-то чепуху о необычной для января погоде. Как в тот момент я была благодарна отцу за то, что он с раннего детства учил нас и немецкому, и английскому! Незаметно вокруг нас вновь возобновилась непринужденная беседа.
– Обыкновенная шпана! – донеслись до меня чьи-то слова. – Во всех странах творится одно и то же. Вот увидите, полиция переловит всех этих хулиганов, Германия – культурная страна!
Итак, в тот памятный январский вечер над всеми нами нависла страшная тень, но никто не придал этому особого значения. Никто не думал, что эта маленькая тучка разрастется и закроет собой все небо. Никто не предполагал, что грядущая мгла заставит каждого из нас сыграть отведенную ему роль...
Уже поздно вечером, проводив последнего гостя, я задумалась о прошлом. На моей кровати лежало новое платье: я забыла надеть его, вернувшись от Нолли. "Я никогда особенно не заботилась об одежде, – с грустью подумалось мне. – Даже когда была молодой..."
Воспоминания детства нахлынули на меня из мрака ночи, на удивление яркие и отчетливые. Теперь-то я знаю, что такие видения помогают понять не столько прошлое, сколько будущее. Я также знаю, что опыт прожитых лет, если мы оставляем его на волю Бога, таинственным образом подготавливает нас к будущим свершениям.
Но в ту ночь я не знала всего этого. И я не знала, что существует некое новое будущее, к которому следует готовиться уже в настоящей жизни. Я только знала, что определенные моменты прошлого не забываются на протяжении всей жизни. Странными казались мне эти картины, всплывавшие из глубин памяти настолько отчетливо и явственно, словно они и не заканчивались вовсе, словно бы хотели сообщить мне нечто крайне важное...
Шел 1898 год. Мне было уже шесть лет. Бетси поставила меня перед зеркалом и читала нотацию:
– Ты только взгляни на свои ботинки! На них же нет и половины застежек! А чулки? Как ты будешь выглядеть в рваных чулках в свой первый день в школе? Бери пример с Нолли, она чудесно выглядит.
Я окинула растерянным взглядом свою восьмилетнюю сестру, с которой мы жили в одной комнате, и вздохнула: высокие ботиночки Нолли были аккуратно застегнуты на все крючки. Пришлось разуваться, пока Бетси рылась в гардеробе.
В свои 13 лет Бетси казалась мне совсем взрослой. Правда, она всегда выглядела старше своих лет, потому что не могла носиться и играть, как другие дети: Бетси страдала врожденной злокачественной анемией. Вот почему, пока мы играли в пятнашки или в мяч, или же бегали зимой наперегонки на коньках по льду канала, сестра не принимала в играх участия и выполняла совсем не детскую работу вроде вышивания. Однако Нолли играла наравне с остальными детьми и была ненамного старше меня, и поэтому мне казалось несправедливым, что она вечно ходит в паиньках, а я – нет.
– Бетси! – заявила Нолли серьезно. – Я не намерена идти в школу в этой огромной страшной шляпе только потому, что ее купила для меня тетя Янс. Хватит с меня того, что я весь прошлый год проходила в такой же! А эта даже хуже!
Бетси сочувственно вздохнула.
– Да, но ведь не можешь же ты пойти в школу вообще без шляпы! И ты знаешь, что мы не в состоянии купить тебе другую.
– И не нужно! – сказала Нолли.
Она быстро вытащила из-под кровати шляпную коробочку. Внутри оказалась самая маленькая шляпка, какую мне доводилось видеть. Она была сделана из меха, с голубой сатиновой ленточкой.
– Какая замечательная вещица! – восхищенно воскликнула Бетси, разглядывая шляпку. – Откуда она у тебя?
– Это подарок госпожи ван Дивер!
Ван Диверы владели салоном дамских шляп через два дома от нашего.
– Она как-то заметила, что я смотрю на эту шляпку, и принесла ее после того, как тетя Янс выбрала ту, страшную...
Коричневый капор, украшенный сиреневой розой из бархата, каждой своей деталью свидетельствовал, что выбрать его могла только тетя Янс, старшая мамина сестра, переехавшая к нам после смерти своего мужа, чтобы, как она выражалась, скоротать те несколько дней, которые ей остались, хотя ей тогда едва перевалило за сорок.
Появление тети Янс заметно усложнило нашу жизнь в старом доме, где было и без того тесновато после переселения к нам двух маминых сестер, тети Беп и тети Анны, не говоря уже о том, что тетя Янс привезла свою громоздкую старинную мебель.
Тетя Янс облюбовала две комнаты в передней части дома, как раз над магазином и мастерской. В одной она сочиняла вдохновенные христианские трактаты, а в другой принимала богатых дам-меценаток. Тетя Янс была уверена, что наше благополучие в иной жизни зависит от наших достижений на земле. Спала она за ширмой в кабинете, ибо смерть, как она любила выражаться, только и ловит момент, чтобы оторвать ее от любимых занятий. По той же причине всем прочим мирским делам тетя Янс уделяла минимум времени.
Над комнатами тети Янс находилась маленькая мансарда, состоявшая из четырех каморок, где ютились тети Беп и Анна, а также Бетси и Виллем.
Чтобы попасть в нашу с Нолли спальню, надо было подняться на пять ступенек винтовой лестницы и перейти на заднюю половину дома, где размещались по вертикали под нами комната родителей, столовая и кухня.
Хотя апартаменты тети Янс были, по сравнению с другими, ненормально просторными, все мы, обитатели дома, воспринимали это как само собой разумеющееся.
Мимо нашего дома с раннего утра до позднего вечера с грохотом проезжали конки, останавливавшиеся на Гроте Маркт, центральной городской площади, в полуквартале от нашего магазина. Во всяком случае, именно там была остановка для всех. Но когда тете Янс приходило в голову поехать куда-нибудь на конке, она просто выходила на тротуар, поднимала вверх большой палец и – происходило чудо: под визг тормозов и ржание лошадей вагон замирал прямо напротив нее, а вагоновожатый приподнимал свой цилиндр, приветствуя величественно и неспешно вплывавшую в салон почетную пассажирку.
И вот теперь, бросая вызов её властному характеру, Нолли намеревалась надеть в школу маленькую меховую шляпку. С тех пор, как тетя Янс обосновалась в нашем доме, она покупала своим племянникам почти всю одежду. Она считала, что порядочные люди должны носить только такие наряды, какие были в моде в дни ее юности. Все последующие изыски моды являлись, несомненно, происками дьявола, что тетя Янс убедительно доказала в одном из своих нашумевших памфлетов, где дьявол разоблачался как изобретатель специальных юбок для езды на велосипеде.
– Я знаю! – воскликнула я, глядя, как Бетси ловко пришивает к моим ботиночкам крючки. – Нолли может надеть свою маленькую шляпку под большую, а на улице снять это страшилище и спрятать в сумку.
– Корри! – Нолли была до глубины души потрясена моим предложением. – Но это ведь нечестно!
Она бросила прощальный недобрый взгляд на капор и с маленькой шляпкой в руках отправилась следом за Бетси завтракать.
Подхватив свою серую шляпу, я последовала за сестрами, недоумевая, к чему вообще вся эта суета вокруг одежды. Единственное, что занимало меня в то утро – это предстоящая разлука с родными, со всем привычным окружением и образом жизни. То, что школа находилась всего в полутора милях от дома и Нолли без всяких проблем вот уже два года ходила в нее, меня совершенно не утешало: Нолли была не такая, как я, она была хорошенькая, благоразумная и всегда имела при себе носовой платок.
И вот, спускаясь по лестнице, я пришла к заключению, что в школу просто не пойду. Останусь дома и буду помогать тете Анне готовить обед, а мама будет учить меня читать и писать. Приняв столь мудрое и ясное решение, я почувствовала такое облегчение, что даже расхохоталась и перепрыгнула сразу через три ступеньки.
– Тсс! – шикнули на меня Бетси и Нолли, стоявшие возле двери в столовую. – Ради Бога, Корри, постарайся не вывести тетю Янс из себя! Папе, маме и тете Анне новая шляпка Нолли наверняка понравится.
– А вот тете Беп уж точно нет, – сказала я. – Ей никогда ничего не нравится.
– Значит, она не в счет, – заключила Нолли и, взглянув на фризские часы на стене, показывавшие уже 8.12, со вздохом шагнула в столовую.
– Опоздание на две минуты! – провозгласил Виллем.
– Дети Валлерсов никогда себе такого не позволяли! – задумчиво произнесла тетя Беп с обычным хмурым выражением лица, за что мы и недолюбливали ее. Она тридцать лет отработала гувернанткой в богатых семьях и поэтому постоянно сравнивала наше поведение с поведением своих воспитанников, юных леди и джентльменов.
– Но девочки уже здесь, – сказал папа, – и в комнате, мне кажется, даже стало светлее!
Все это мы слушали вполуха: место тети Янс было не занято.
– Тетя Янс сегодня не встала? – с надеждой в голосе спросила Нолли, вешая шляпку на вешалку.
– Она готовит себе на кухне тоник, – сказала мама, разливая кофе по чашкам, и вполголоса добавила: – Сегодня нам надо постараться быть особенно внимательными к ней, ведь несколько лет назад в этот же день скончалась ее золовка. Или, – она выпрямилась и наморщила лоб, – это была двоюродная сестра ее зятя?
– А мне казалось, что это была его тетя, – сказала тетя Анна.
– Это был один из его кузенов, и для него так было даже лучше, – сказала тетя Беп.
– Как бы там ни было, – поспешно подытожила мама, – вам известно, как подобные печальные даты огорчают дорогую Янс. Поэтому мы должны помочь ей пережить этот трудный день.
Я присматривалась к сидевшим за столом взрослым, пытаясь угадать, кто из них поддержит мое решение не ходить в школу.
Отец, я знала, придавал образованию очень большое значение. Он оставил школу очень рано, так как вынужден был работать в мастерской, но самостоятельно изучал историю, теологию, литературу, знал пять языков и хотел, чтобы я ходила в школу. А всего, чего хотел отец, желала и мать.
В таком случае, может быть, тетя Анна? Она всегда говорила, что ей трудно управляться одной, без меня. Особенно она не любила бегать вверх-вниз по винтовой лестнице. А поскольку мама не совсем здорова, тетя Анна, с ее добрым сердцем, выполняла львиную долю всей тяжелой работы на семью из девяти человек. Да, решила я, она будет в этом деле моим союзником.
– Тетя Анна, – начала я, – вам приходится так много работать весь день, что я подумала, не лучше ли мне...
Громкий театральный вздох заставил нас всех обернуться. Тетя Янс застыла на пороге кухни с бокалом бурой жидкости в руке. Набрав полную грудь воздуха, она зажмурилась, поднесла бокал к губам и осушила его. Затем резко выдохнула, поставила бокал на буфет и уселась на свое место.
– Однако, – произнесла она с таким видом, словно мы только что обсуждали эту проблему, – что вообще эти врачи понимают? Доктор Блинкер прописал мне тоник. Но какой прок от всех этих лекарств? Какой вообще от всего прок, когда каждому назначен свой срок?
Я взглянула на лица сидевших за столом: никто не улыбался. Хотя излишняя озабоченность тети Янс и была несколько забавна, затронутая ею тема совсем не располагала к смеху. И я это прекрасно понимала, несмотря на свой возраст.
– Но ведь согласись, Янс, – произнес осторожно отец, – лекарства многим продлили жизнь.
– А помогли они Эюше? И это несмотря на то, что ее лечили медицинские светила Роттердама! Именно в этот день ее не стало, а ведь ей было не больше лет, чем сейчас мне! Она вот так же проснулась в тот день, так же вышла к завтраку, как и я...
Но тут взгляд тети Янс упал на вешалку.
– Меховая муфта? – требовательно вопросила она. -В это время года? – Лицо ее исказилось гримасой.
– Это не муфта, тетя Янс, – тихо сказала Нолли.
– А можно узнать, что это такое?
– Это шляпка, тетя Янс, – ответила за Нолли Бетси. – Это подарок госпожи ван Дивер. Как мило с ее стороны, не правда ли...
– У шляпы Нолли были поля, как и положено быть шляпе хорошо воспитанной девочки. Я точно знаю. Я лично покупала. Я заплатила!
В глазах тети Янс загорелись огоньки, а у Нолли навернулись крупные слезы. Мама, стараясь загладить неловкое положение, громко сказала, принюхиваясь к тарелке с сыром:
-Я совершенно не уверена, что этот сыр свежий! Что ты думаешь по этому поводу, Каспер?
Отец, который был просто не способен лгать, добросовестно понюхал сыр и заявил:
– Я абсолютно уверен, дорогая, что этот сыр наисвежайший: ведь он от господина Стервийка, а его сыр всегда...
Мамин взгляд несколько смутил папу, и он в недоумении уставился на тетю Янс, которая тотчас же схватила тарелку и впилась в нее изучающим взглядом: испорченная пища занимала ее даже больше, чем современная мода. Наконец, как мне показалось, с неохотой, сыр был ею одобрен, а шляпка – уже забыта! Тетя Янс погрузилась в печальное повествование о том, как одна хорошая знакомая, ее же возраста, умерла, отведав подозрительной рыбки. Но тут пришла пора отцу взять с полки Библию: в столовую вошли работники.
В 1898 году в нашей часовой мастерской их было всего двое: мастер по настенным часам и папин подмастерье, он же и рассыльный. Мама налила им кофе, папа надел очки и начал читать:
"Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей...
Ты покров мой и щит мой; на слово Твое уповаю..."
"Что это за покров? – пыталась сообразить я, наблюдая за тем, как поднимается и опускается борода отца. – От чего нужно под ним укрываться?"
Это был длинный-длинный псалом. Нолли уже заерзала на стуле, когда отец наконец захлопнул фолиант. Нолли, Виллем и Бетси разом вскочили из-за стола и бросились к вешалке за своими головными уборами. В следующее мгновение они уже мчались по лестнице к боковой двери.
Куда как неторопливее поднялись со своих мест работники и последовали в мастерскую. И только тогда оставшиеся за столом заметили, что я не двинулась с места.
– Корри! – воскликнула мама. – Ты забыла, что ты уже большая девочка? Сегодня ты тоже идешь в школу! Поторапливайся же, иначе тебе придется одной переходить улицу!
– Я не пойду.
Последовала минута всеобщего изумления, потом все заговорили одновременно:
– Когда я была маленькой... – начала тетя Янс.
– Дети госпожи Валлерс... – сказала тетя Беп. Но глубокий бас отца заглушил обеих.
– Конечно же, Корри не пойдет в школу одна! – сказал он. – Я провожу ее!
С этими словами он снял с вешалки мою шляпку, взял меня за руку и вывел из комнаты.
Моя рука в руке отца! Это всегда предвещало встречу с ветряной мельницей в Спарне или лебедями на канале. Но на этот раз отец вел меня совсем не туда, куда мне хотелось. Я вцепилась в перила, но ловкие пальцы часового мастера мягко высвободили мою руку, и как ни плакала я, как ни упиралась, отец увел меня из знакомого мне мира в иной – огромный, неведомый, суровый...
Каждый понедельник отец ездил на поезде в Амстердам, чтобы сверить часы с хронометром Морской обсерватории. Теперь, когда я начала учиться в школе, я могла сопровождать его только в летние каникулы. Мне надлежало спуститься вниз в наглаженной одежде, вычищенных ботинках и пройти строгий осмотр Бетси. Отец же тем временем давал последние указания ученику:
– Госпожа Сталь придет сама за своими часами. А этот будильник надо отправить Баккерам в Блумендаль.
А потом мы шли на станцию, рука в руке.
Я старалась шагать как можно шире, а отец укорачивал шаг, чтобы идти со мной в ногу. На дорогу уходило всего полчаса, но зато какая это была поездка! Сначала мелькали сгрудившиеся домишки старого Харлема, потом начинались коттеджи с крохотными палисадниками. Постепенно свободного пространства между домами становилось все больше, и наконец мы въезжали в пригородную зону, с ее уходящими за горизонт ровными полями, с проложенными, словно по линейке каналами.
Но вот и Амстердам! Он даже больше, чем наш Харлем, этот очаровательный город, сплетенный из каналов и улиц. Отец приезжал часа за два до полудня, чтобы успеть проведать своих партнеров-оптовиков, снабжавших его и запасными деталями, и часами. Многие из них были евреями, и к ним мы оба больше всего любили наведываться. После непродолжительного делового разговора отец извлекал из саквояжа карманную Библию. Еврей-торговец, с еще большей бородой, чем у отца, доставал из ящика комода свиток Торы, и они начинали спорить, что-то наперебой доказывая друг другу. А затем, как раз в тот момент, когда я решала, что пора напомнить им о себе, торговец вдруг поднимал голову, смотрел на меня, словно бы видел впервые, и ударял себя пятерней по лбу.
– Гостья! У меня дома гостья, а я не предложил ей угощение!
Он вскакивал, словно пружина, и принимался рыться на полках в буфете. И вскоре я уже держала на коленях тарелку с медовыми лепешками, пирожными с финиковой начинкой и еще какими-то тягучими сладостями из орехов, фруктов и патоки. Ничего подобного на десерт дома нам никогда не подавали.
Но без пяти минут двенадцать мы уже снова на платформе вокзала, откуда прекрасно виден шпиль Морской обсерватории, не хуже, чем с любого корабля в гавани, и отец держит наготове карманные часы, блокнот и карандаш, приподнимаясь на цыпочках в предвкушении долгожданного момента. Наконец – вот он, неповторимый миг отсчета точного времени для наших харлемских "астрономических часов"! Отец делает пометку в блокноте: "На четыре секунды вперед", корректирует свой личный хронометр, и спустя какой-нибудь час все харлемцы уже будут иметь возможность узнать время с точностью до секунды.
На обратном пути мы уже не глазеем в окошко вагона. Мы разговариваем о разном: о том, как Бетси наверстать упущенное из-за ее болезни и успешно закончить среднюю школу; о том, получит ли Виллем стипендию в университете; о том, что Бетси приступает к работе в нашем магазине в качестве счетовода.
Я частенько использовала такие поездки, чтобы спросить отца о том, о чем не хотела спрашивать дома, в присутствии родственников. Однажды – мне было тогда лет 10 или 11-я спросила отца об одном стихотворении, которое мы читали в классе минувшей зимой. Одна строка, где говорилось о "юноше с лицом, не омраченным половым грехом", была мне не совсем понятна. Попросить учителя разъяснить, что такое "половой грех", я постеснялась, а мама, услышав мой вопрос, густо покраснела и промолчала.
В то время считалось неприличным обсуждать вопросы пола даже в семье. И вот эта самая строка вдруг вспомнилась мне в поезде. "Пол", я была уверена, означал всего лишь принадлежность к девочкам или мальчикам. Но почему-то при слове "грех" тетя Янс очень сердилась, а сама я никак не могла разобраться, что означают два этих слова вместе. Поэтому я и спросила, сидя рядом с папой в купе поезда:
– Папа, что такое "половой грех"?
Отец посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом, как смотрел всегда, обдумывая ответ на мой вопрос, и, к моему величайшему изумлению, ничего не сказал. Но когда поезд уже снижал скорость, подъезжая к перрону, он встал, снял с полки саквояж и, поставив его передо мной, спросил:
– Ты понесешь его, Корри?
Я тупо уставилась на него и с минуту молчала: саквояж был набит часами и запасными частями, купленными в то утро.
– Но ведь он слишком тяжелый, – наконец пробормотала я.
– Да, – согласился отец. – И плохим был бы я отцом, если бы разрешил своей маленькой дочери тащить такую тяжесть. Вот так же точно и с грузом знаний, Корри. Некоторые знания слишком тяжелы для детей. Когда ты вырастешь и станешь сильнее, ты уже сможешь вынести их. А пока доверь мне нести этот груз за тебя.
И я вполне удовлетворилась таким ответом. Более того, я совершенно успокоилась. В словах отца заключался ответ не только на этот, но и на многие другие вопросы: ведь отныне я со спокойной душой могла вверить их до поры отцу...
По вечерам в нашем доме всегда звучала музыка и было весело. Гости приносили с собой флейты и скрипки, а так как каждый в нашей семье на чем-нибудь играл или пел, то мы собирали вокруг пианино целый оркестр. Исключение составляли только вечера, когда мы шли на концерт в город. Купить билеты нам было не по карману, поэтому мы вместе с другими меломанами слушали музыку на улице, возле служебного входа. В холодные вечера маме и Бетси трудно было выстоять несколько часов подряд, но кто-нибудь из нашей семьи обязательно слушал до конца – и в дождь, и в снег, и в мороз.
Но больше всего любили мы концерты в кафедральном соборе Сент-Баво. Один наш родственник служил там ночным сторожем. Он впускал нас через боковую дверь в свою комнату, и мы рассаживались на длинной скамье вдоль каменной стены, дрожа от холода, так как мраморные плиты пола в соборе даже летом оставались холодными.
Органист касался клавиш – и мне казалось, что сам Моцарт играет на золотом органе, а звуки льются прямо с небес, из врат рая, который похож на собор Сент-Баво. Но если рай похож на наш собор, то в нем сыро и холодно, и согреться могут только те, кто заплатил деньги за маленькие жаровни, которые выдаются у входа? Нет, подумалось мне, в настоящем раю жаровни дают всем продрогшим бесплатно...
...Я поднималась следом за мамой и Нолли по темной прямой лестнице без перил. К волосам прилипала паутина, а под ногами шмыгали мыши.
Мы шли навестить одну из многих семей, живших по соседству, над которыми наша мама взяла опеку. Нам, детям, даже в голову не приходило, что мы сами бедны: бедными были люди, которым мы помогали.
Прошлой ночью в этой семье умер ребенок, и мама несла корзину с едой, чтобы хоть чем-то помочь несчастным людям. Она болезненно морщилась, поднимаясь по лестнице, то и дело останавливалась передохнуть. Наконец на самом верху распахнулась дверь, и мы вошли в комнату, набитую людьми, служившую одновременно и кухней, и спальней, и столовой. Я застыла на пороге: справа от входа лежал в самодельной детской кроватке мертвый младенец. Я уставилась на крохотное неподвижное создание, чувствуя, как бьется в моей груди сердце. Нолли – она всегда была смелее меня – протянула руку и дотронулась до желтоватой щеки. Я попыталась сделать то же самое, но невольно отпрянула, испугавшись. Во мне боролись ужас и любопытство. Наконец я собралась с духом и прикоснулась к крохотной ручке. Она была холодной.
Этот холод я чувствовала, когда мы возвращались домой; мне было зябко, когда я умывалась перед ужином, меня знобило даже в натопленной столовой. Между мною и каждым знакомым лицом возникала ледяная ручка младенца. Раньше смерть, хотя о ней и говорила так часто тетя Янс, оставалась для меня не более чем пустым словом. Теперь же я знала, что смерть существует и что она может настигнуть каждого – ребенка, маму, папу, Бетси.
Все еще дрожа от этого холода, я побрела следом за Нолли наверх, в нашу спаленку, и легла рядом с ней на кровать. Вскоре мы услыхали на лестнице шаги отца, которого с нетерпением дожидались каждый вечер. Мы не могли уснуть, пока он не приходил и не расправлял особым образом одеяло, ласково поглаживая наши головки. В такие минуты мы старались не шевелиться. Но в тот вечер, едва отец вошел, я вскочила, кинулась ему на шею и разрыдалась.
– Папочка, не умирай! – всхлипывала я. – Ты нужен мне!
Нолли тоже села на кровати.
– Мы навещали госпожу Нуг, – пояснила она.
– Корри, – мягко произнес отец, присаживаясь рядом с Нолли. – Когда мы ездили в Амстердам, ты помнишь, когда я давал тебе твой билет?
Я шмыгнула носом, прежде чем ответить:
– Перед тем, как войти в вагон.
– Верно. Наш Отец на небесах знает, когда и что нам нужно. Не забегай вперед Него, Корри. Когда наступит час кому-то из нас умереть, ты заглЯнсшь в свое сердце и найдешь там силы, чтобы пережить это. В свое время...
Впервые я встретила Карела на одной из вечеринок. Потом я уже никак не могла припомнить, был ли это день рождения, годовщина свадьбы или что-то еще: мама могла устроить пир по любому поводу.
Виллем представил Карела как своего товарища из Лейдена, и он поздоровался с каждой из нас за руку.
Я пожала его сильную продолговатую ладонь, взглянула в его карие глаза и – бесповоротно влюбилась.
Едва подали кофе, я уставилась на него и стала разглядывать. Он совсем не обращал на меня внимания, что, впрочем, было вполне естественно: мне было 14 лет, а Карел и Виллем уже учились в университете, отращивали жиденькие бородки и, разговаривая, пускали кольца табачного дыма.
Я довольствовалась уже одним тем, что нахожусь рядом с Карелом; а к тому, что меня не замечают, успела привыкнуть. Это Нолли относилась к тому типу девочек, на которых мальчики обращают внимание, хотя она и делала вид, что ее это не волнует. Когда очередной воздыхатель, в соответствии с традициями того времени, просил ее локон, она просто выдергивала несколько ворсинок из старого ковра, перевязывала их сентиментальной голубой ленточкой и отправляла меня в качестве посыльного. Ковер лысел, а груда разбитых сердец в школе росла.
Зато я влюблялась поочередно во всех мальчиков в классе, но так и не набралась мужества, из-за своей весьма неброской внешности, поставить кого-нибудь
из них в известность, так что целое поколение юношей так и не узнало, что творилось в сердце девочки с тридцать второй парты.
Но Карел, думала я, глядя, как он кладет сахар в чашку, будет исключением: его я намеревалась любить вечно.
В следующий раз я увидела Карела два года спустя, когда вместе с Нолли приехала в Лейден повидаться с Виллемом. Более чем скромно обставленная комната брата находилась на пятом этаже частного дома. Он заключил нас обеих в свои медвежьи объятия.
– Вот! – воскликнул он, подавая с подоконника бисквит с кремом. – Это вам. Не теряйте времени даром, с минуты на минуту сюда должны заявиться мои друзья.
Усевшись на кровать, мы с Нолли навалились на драгоценный бисквит, из-за которого, как я подозревала, наш брат остался без обеда. Через несколько минут дверь распахнулась, и в комнату ввалились четверо высоких молодых людей. Среди них был и Карел.
Я положила в рот последний кусок бисквита, незаметно вытерла руки о подклад юбки и встала. Виллем представил нам своих друзей.
– А мы уже знакомы, – пробасил Карел, отвешивая легкий поклон. – Ведь мы встречались у вас на вечеринке, не так ли?
Я взглянула на Нолли, – но нет, Карел смотрел прямо на меня! Сердце мое затрепетало, но во рту, как назло, был бисквит, и я промолчала. А вскоре юноши уже сидели у наших ног на полу и с жаром говорили все разом.
Нолли включилась в беседу очень непринужденно. Ей было восемнадцать лет, она уже носила длинную юбку, в то время как я со стыдом думала о своих толстых чулках, видневшихся между подолом и башмаками. К тому же Нолли год назад поступила в педагогическое училище, хотя, в общем-то, и не собиралась быть учительницей. Но в то время университеты не выделяли стипендий для девушек, а учеба в училище не была слишком обременительной для нашего семейного бюджета.
И вот она свободно болтала о вещах, интересных для студентов: о теории относительности Эйнштейна, о том, достигнет ли адмирал Пири Северного Полюса.
– А ты, Корри, тоже станешь учительницей? – с улыбкой спросил Карел.
Я почувствовала, что краснею.
– Я имею в виду, ты будешь поступать в училище? Ведь в этом году, ты заканчиваешь среднюю школу?
– Да, – сказала я. – То есть нет, я останусь дома с мамой и тетей Анной.
Это вышло так буднично и совсем не романтично. Ну почему я сказала так мало, если хотела сказать так много?
В ту весну я окончила школу и взвалила на себя обязанности домохозяйки. Хотя и предполагалось, что когда-нибудь я буду этим заниматься, но немедленно начать работать пришлось из-за серьезной причины: у тети Беп обнаружили туберкулез.
Болезнь в то время считалась неизлечимой, а пребывание в санатории стоило очень дорого. Поэтому тетя Беп была вынуждена лежать в своей комнате всю оставшуюся ей жизнь.
Чтобы уменьшить риск заражения, к ней заходила только тетя Анна. Она постоянно ухаживала за своей старшей сестрой, порой не спала ночами, и поэтому всю стирку и кухню выполняла я.
Работа мне нравилась, и я была бы совершенно счастлива, если бы не беда с тетей Беп, – она омрачала все. Принося или забирая у тети Анны подносы, я иногда заглядывала через ее плечо в каморку тети Беп. Там хранились трогательные предметы, оставшиеся на память о тридцати годах жизни по чужим углам: флаконы из-под духов, подаренных ей на Рождество хозяевами, выцветшие фотографии воспитанников, которые теперь уже сами, наверное, имеют детей и внуков. Потом дверь захлопывалась, а я все стояла в узеньком коридорчике, переполняемая желанием сделать для тети Беп что-нибудь хорошее, как-то ей помочь.
Однажды я заговорила об этом с мамой. Она и сама все чаще лежала в постели после легкого удара, случившегося с ней при очередном удалении желчных камней и сделавшего дальнейшее хирургическое вмешательство невозможным, что обрекало ее на невыносимые страдания в случае приступа. Когда я вошла к ней, мама писала письма: если она не снабжала нуждающихся соседей одеждой или едой, то сочиняла ободряющие послания тем, кто не мог выходить из дома, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что сама была большую часть жизни затворницей.
– Ты только представь себе, – воскликнула она, заметив меня. – Этот бедняга три года провел взаперти, не видя белого света!
– Мама! – я бросила взгляд на единственное окошко, выходившее на глухую кирпичную стену на расстоянии чуть более метра. – Мы можем помочь тете Беп? Я хочу сказать, разве это не печально, что она вынуждена проводить свои последние дни там, где все ей не нравится. Вместо того, чтобы хоть немного пожить где-нибудь, где она была бы счастлива. У Валлерсов, например?
– Корри! – сказала мама, отложив перо. – Беп счастлива у нас ровно настолько, насколько она была бы счастлива в любом другом месте.
Я молча уставилась на нее, ничего не понимая.
– Тебе известно, когда она начала восхвалять этих Валлерсов? – продолжала мама. – В тот самый день, когда ушла от них. Но пока она у них жила, от нее можно было услышать одни лишь жалобы. Валлерсы не шли ни в какое сравнение с ее предыдущими хозяевами – ван Хоксами. А у ван Хоксов она влачила жалкое существование. Запомни, Корри: счастье не зависит от нашего окружения, счастье – это то, что мы сами создаем в своем сердце.
Смерть тети Беп сказалась на ее сестрах по-разному: мама и тетя Анна удвоили свои усилия в оказании помощи нуждающимся, словно бы осознав, сколь краток срок, отпущенный каждому для его деяний, а тетя Янс, в свойственной ей манере, изрекла:
– Подумать только! Ведь это вполне могло бы случиться и со мной!
Спустя примерно год после кончины тети Беп нашего домашнего врача сменил новый доктор, по имени Ян ван Вен, с помощницей, своей родной сестрой, Тиной ван Вен. Наш новый врач принес с собой прибор для измерения кровяного давления, и все наше семейство, не без любопытства, подверглось этой процедуре.
Проникнувшись симпатией к новому доктору и его диковинному прибору, тетя Янс, обожавшая всякое медицинское оборудование, консультировалась отныне настолько часто, насколько позволяли ее финансовые возможности. Два года спустя доктор обнаружил у тети Янс диабет. В то время такой диагноз равнялся смертному приговору, так же, как и туберкулез. Тетя Янс слегла, едва услышав эту ужасную новость.
Однако бездействие плохо уживалось с ее натурой, и однажды утром, к общему удивлению, она вышла к завтраку ровно в 8.10 и объявила, что врачи часто ошибаются.
– Все эти анализы и пробирки, – сказала она, когда-то верившая в них безоговорочно, – что на самом деле они доказывают?
С этого момента она с большим рвением занялась сочинительством, выступлениями, организацией клубов, разработкой всяких проектов, чему немало способствовало то обстоятельство, что в 1914 году Голландия, как и вся Европа, готовилась к войне. Улицы Харлема заполнились молодыми людьми в военных мундирах. Наблюдая за тем, как они слоняются без дела по Бартельорис-страт, тетя Янс загорелась идеей создания солдатского центра.
Для того времени это был весьма оригинальный замысел, и тетя Янс вложила в его осуществление все способности своей деятельной натуры.
Конку на нашей улице давно заменил трамвай, который тоже с визгом тормозил напротив нашего дома, рассыпая искры, когда тетя Янс с непреклонным видом поднимала палец. Она поднималась в вагон, придерживая одной рукой подол своей черной юбки, а в другой сжимая список состоятельных дам, намеченных ею на роль покровительниц защитников отечества. И лишь те, кто хорошо знал тетю Янс, понимали, что за ее бурной деятельностью скрывался чудовищный страх перед неминуемым скорым уходом в иной мир.
А тем временем ее болезнь усугубила наши денежные затруднения: каждую неделю приходилось делать анализ крови на содержание сахара, а это была сложная и дорогая процедура, требовавшая визита самого доктора ван Вена или его сестры. В конце концов Тина ван Вен обучила меня всем премудростям этой процедуры, и я могла выполнять ее без посторонней помощи. Требовалось произвести ряд последовательных операций, самой сложной из которых было нагревание компонентов пробы до определенной температуры. Очень трудно было приспособить для этой цели нашу угольную печь в полутемной кухне, но я все-таки наловчилась и каждую пятницу сама делала анализ. Если смесь после нагревания оставалась прозрачной, то все было в норме. Но если вдруг она почернеет, следовало тотчас же поставить в известность доктора ван Вена.
Той весной Виллем приехал к нам на свои последние каникулы. Два года назад он закончил университет, и теперь ему оставалось перед распределением проучиться несколько месяцев в теологической школе. Мы сидели вечером все вместе за столом. Отец, разложив перед собой штук 30 часов, делал заметки в блокноте. Виллем читал нам вслух книгу по истории голландской реформации. Внезапно раздался звонок. За окном столовой висело зеркало, позволявшее нам видеть того, кто пришел. Я взглянула в него и вскочила из-за стола.
– Корри! – строго заметила Бетси. – Твоя юбка!
Я все еще никак не могла привыкнуть к своим длинным юбкам, и Бетси частенько приходилось зашивать их, так как я постоянно наступала на подол. Я быстро спустилась по лестнице: у двери с букетом нарциссов стояла Тина ван Вен. Был ли теплый весенний вечер тому причиной или же необычная, драматическая интонация в голосе брата, читавшего книгу, но я вдруг почувствовала необыкновенность происходящего.
– Это для твоей мамы, – сказала Тина, передавая мне цветы. – Надеюсь, она...
– Нет-нет, лучше сама вручи их ей, – сказала я, -они тебе очень к лицу!
Я схватила Тину за руку и потащила ее наверх, в столовую. Мне хотелось увидеть реакцию Виллема. Впрочем, я уже знала, какой она будет, – точно как в романах, которые я брала читать в библиотеке, а потом много раз вспоминала сцену встречи главных героев.
Виллем медленно поднялся из-за стола, не отрывая от гостьи глаз. Отец тоже встал и произнес на свой особый манер:
– Мисс ван Вен, позвольте представить вам нашего сына. Виллем, эта юная леди – та самая, о чьем даровании и великодушии мы так много тебе рассказывали...
Я сомневаюсь, что они что-то слышали в этот момент: они смотрели друг на друга так, словно были одни не только в комнате, но и на всем белом свете.
Виллем и Тина поженились спустя два месяца после его распределения. И все время пока шла подготовка к торжеству, у меня из головы не выходила одна мысль: Карел тоже будет на свадьбе.
День бракосочетания выдался ясный и холодный. В толпе приглашенных перед собором я сразу же увидела Карела. Он был одет, как и все мужчины, во фрак и цилиндр, но выглядел несравненно эффектнее.
Что же касается меня, то я ощущала перемену, происшедшую со времени нашей последней встречи. Теперь между нами не существовало заметной разницы в возрасте: ему было 26 лет, а мне уже исполнился 21 год. Но я осознавала теперь и другое – то, что совершенно некрасива. И даже в столь романтический день я не могла избавиться от этой мысли. Я знала, что подбородок мой чересчур массивен, а ноги - длинноваты, равно как и руки. Однако, несмотря ни на что, я верила, в полном соответствии с прочитанными романами, что непременно буду красивой для человека, который меня полюбит.
В то утро Бетси целый час провозилась с моими волосами, пока не уложила их в высокие волны, и, как ни странно, волосы держались. Она же перешила мое шелковое платье, как, впрочем, и платья остальных женщин в доме, при свете лампы по вечерам, так как шесть дней в неделю она работала в магазине, а по воскресеньям шить отказывалась наотрез.
Оглядываясь вокруг, я пришла к выводу, что наша семья выглядит ничуть не хуже других. Никто бы не догадался, думала я, подходя к дверям собора, что отец отказался ради того, чтобы финансировать свадьбу, от сигар, а тетя Янс – от угля для камина в своей комнате.
– Корри?
Передо мной стоял, с цилиндром в руке, Карел, пытливо всматриваясь мне в лицо, словно сомневаясь, что перед ним на самом деле я.
– Да, – рассмеялась я в ответ, – ты не ошибся, Карел!
– Но ты так выросла, стала совсем взрослой! Раньше я всегда думал о тебе как о маленькой девочке с необыкновенными голубыми глазами. А теперь эта девочка превратилась в прекрасную юную леди!
И мне вдруг показалось, что это для нас с Карелом играет орган, и только его рука, о которой я мечтала, удерживает меня от того, чтобы не воспарить над островерхими крышами Харлема...
Это произошло в дождливый январский день, в пятницу: жидкость в стеклянной реторте на конфорке была черного цвета. Отказываясь верить глазам, я зажмурилась и взмолилась: "Господи! Пожалуйста, пусть это будет моей ошибкой!" Я мысленно повторила все операции и взглянула на пробирки и мензурки. Нет, все было выполнено точно так же, как и всегда. Значит, подумала я, это мрак на кухне всему виной! Подхватив щипцами реторту, я побежала к окну в столовой. Жидкость оставалась черной. Черной, как обуявший меня страх. С ретортой в руках я спустилась в мастерскую. Отец, с увеличительным стеклом в руке, склонился над плечом новичка-подмастерья, помогая ему отобрать нужные детали. Бетси разговаривала в магазине с назойливой покупательницей: она была мне хорошо знакома, эта женщина, приходившая лишь для того, чтобы посоветоваться относительно часов, но покупавшая их потом у Канов. И хотя подобное происходило в последнее время все чаще, похоже было, что ни отца, ни Бетси это не волновало.
Едва женщина ушла, я влетела в магазин.
– Бетси, – вскричала я, показывая реторту. – Она черная! Что нам делать?
– Ты не ошиблась? – Бетси спокойно вышла из-за стойки и обняла меня. Из мастерской появился отец. Он посмотрел сперва на реторту, потом на нас с сестрой и тоже спросил, не ошиблась ли я.
– Боюсь, что нет, отец, – чуть слышно ответила я.
– Я не сомневаюсь в том, что ты все делаешь правильно, но мы все же должны услышать заключение врача, – со вздохом промолвил он.
– Я сейчас же отнесу ему анализ!
Перелив ужасную жидкость в бутылочку, я побежала с ней по мокрым улицам к доктору ван Вену. Мне пришлось полчаса томиться в приемной. Наконец пациент вышел, и доктор Ян удалился с бутылочкой в лабораторию.
– Сомнений быть не может, – произнес он, вернувшись. – Твоей тете осталось жить не более трех недель.
Дома мы собрали семейный совет и решили сказать тете Янс правду немедленно.
– И, возможно, – сказал отец, светлея лицом, – ее многочисленные добрые дела придадут ей мужества.
– Входите! – отозвалась тетя Янс на стук. – И закройте дверь, пока меня не просквозило.
Она сидела за круглым столом и писала очередное воззвание. Увидев нас, тетя пытливо оглядела всех по очереди и, дойдя до меня, понимающе вздохнула: ведь была пятница, а я так и не сообщила ей результата анализа.
– Моя дорогая свояченица! – негромко начал папа. – Рано или поздно все дети Господа завершают счастливое путешествие. Однако, Янс, некоторым приходится отправляться к Отцу с пустыми руками, в отличие от тебя: ты предстанешь перед Ним с солидным багажом добрых дел!
– Все эти твои клубы... – начала было тетя Анна.
– Все твои сочинения! – подхватила мама.
– И фонды, – вставила Бетси.
– Твои беседы, – подала голос я.
Но все наши вымученные слова были напрасны. Лицо тети Янс исказилось гримасой отчаяния, она закрыла его ладонями и разрыдалась.
– Пустое! Пустое... – выдохнула она наконец сквозь слезы. – Что можем мы принести Богу? Наши ужимки и ухищрения? Дорогой Иисус! – прошептала она, уронив на стол руки. – Благодарю Тебя за то, что мы можем предстать перед Творцом с пустыми руками! Благодарю Тебя за то, что Ты совершил за всех, всех нас на Кресте! И за то, что живя и умирая, нам нужно лишь одно: верить в это!
Мама обняла тетю Янс, и они прильнули друг к другу. А я словно приросла к месту, ибо созерцала подлинное таинство: при мне выдавался тот самый билет на поезд, о котором говорил мне отец.
Но вот тетя Янс взмахнула платком, давая всем понять, что время для излияния чувств истекло, и сказала:
– Оставьте меня одну. Мне надо завершить кое-какие дела. И не подумай, что это какая-то крайне важная работа, – прищурилась она почти насмешливо, взглянув на отца. – Просто мне не хочется оставлять неубранным мой стол...
Через четыре месяца после похорон тети Янс пришло долгожданное приглашение от Виллема на его первую публичную проповедь в Брабанте, милом сельском уголке на юге Голландии, куда его направили на пасторское служение. По уставу голландской реформатской церкви первая проповедь пастора в его конгрегации – самое торжественное событие для всех членов церкви, его родных и друзей, на которое принято приезжать даже издалека и гостить несколько дней.
Карел уведомил Виллема о своем приезде письмом, в котором, в частности, говорилось, что он "с нетерпением ждет встречи со всеми". Последнему слову я придала особый смысл и начала лихорадочно наглаживать платья и упаковывать чемоданы.
Маме в ту пору нездоровилось. Забившись в угол купе, она всю дорогу смотрела на небо, не замечая ни грустных глаз наблюдавшего за ней отца, ни нашего веселого настроения, ни нежно-зеленых июньских тополей за окном: важнее всего для нее были облака, пронизанные лучами солнца, и нескончаемые голубые дали.
Церковь в деревушке Маде, где предстояло служить Виллему, показалась нам огромной, как и дом Виллема и Тины напротив нее, через дорогу. Первое время я даже не могла уснуть, пугаясь непривычно высоких потолков в отведенной мне комнате, и хотя каждый день в гости к брату прибывали все новые и новые люди – дяди, кузены, друзья, мне все казалось, что дом наполовину пуст.
Спустя три дня после нашего приезда в Маде я отворила на стук парадную дверь – на пороге стоял Карел! Он бросил свой саквояж, схватил меня за руку и увлек за собой на улицу:
– Какой чудесный сегодня день, Корри! Пошли гулять!
Мы гуляли вместе каждый день, уходя все дальше и дальше от деревни по бесчисленным дорожкам и тропкам, наслаждаясь даже землей под ногами, столь отличной от брусчатки Харлема, и стараясь не думать об охватившей Европу войне. Здесь, в нейтральной Голландии, солнечные дни безмятежно следовали один за другим, и трудно было поверить, что где-то происходит это кровавое безумство. Только несколько человек, в том числе и Виллем, утверждали, что эта война явится трагедией и для Голландии. Свою первую проповедь брат посвятил именно этой теме. "Весь мир меняется, – говорил он, – и какая бы сторона ни одержала победу, прежний образ жизни навсегда канул в Лету". Слушая Виллема, я разглядывала непроницаемые лица его паствы и понимала, что им все это безразлично.
Вскоре друзья и родственники, приехавшие издалека, начали разъезжаться по домам. Однако Карел не торопился с отъездом. Наши совместные прогулки стали еще продолжительнее. Мы говорили о будущем Карела и сами не заметили, как перешли на обсуждение нашей совместной жизни. Мы воображали, что у нас будет большой старинный дом, как у Виллема, обнаружили полное совпадение взглядов на выбор мебели, и лишь в одном наши планы расходились: Карел хотел иметь четверых детей, я же мечтала о шестерых.
И при всем этом, слово "женитьба" ни разу не было сказано вслух.
Как-то раз, когда Карел зачем-то отлучился, из кухни с двумя чашками кофе вышел Виллем, за ним -Тина.
– Корри, – протягивая мне чашку, сказал Виллем, -Карел дал тебе повод надеяться, что он...
– Имеет вполне серьезные намерения! – закончила за него Тина.
На моих щеках проступил предательский румЯнсц.
– Я... Нет, но мы... Почему вы спрашиваете? Виллем тоже покраснел.
– Потому Корри, что этого никогда не будет. Ты не знаешь и Карела семьи. С самого его детства все родственники мечтали только об одном: чтобы Карел удачно женился. Они всем пожертвовали ради этого, это смысл их жизни...
Огромная гостиная вдруг показалась мне пустой и неуютной.
– Но как насчет того, чего хочет сам Карел? Ведь он уже не маленький мальчик!
Виллем пристально посмотрел на меня и медленно произнес:
– Он сделает это, Корри! Я не говорю, что он хочет этого. Для него это просто непреложный жизненный факт. Когда мы в университете разговаривали с ним о девушках, которые нам нравились, он всегда добавлял в конце: "Конечно же, я никогда не женюсь на ней, это убило бы мою мать!"
Я выбежала в сад. Этот старый мрачный дом стал мне неприятен, как и сам Виллем, с его способностью видеть плохую сторону вещей. В саду все было совсем иначе. Здесь не было кустика, даже цветка, которым бы мы не любовались вместе с Карелом, который не хранил бы частицу наших чувств. Пусть Виллем и был докой в политике, войне и теологии, но в истинных, глубоких чувствах он явно не разбирался. Почему же в романах все эти семейные надежды, мечты о деньгах, престиже непременно кончаются крахом?
Карел уехал из Маде спустя неделю, и прощальные его слова вновь вселили в мое сердце надежду. И лишь много позже припомнилось мне звучавшее в его голосе отчаяние. Мы ожидали на дороге перед домом экипаж, который должен был отвезти Карела на станцию. Мы уже попрощались, и хотя я и была огорчена тем, что он так и не сделал мне предложения, но в глубине души радовалась возможности еще немного побыть с ним рядом. Карел вдруг сжал мои руки и с какой-то мольбой воскликнул, глядя мне прямо в глаза:
– Пиши мне, Корри! Пиши обо всем, что происходит в вашем доме! Мне важно знать каждую мелочь. Пиши мне, как отец забывает высылать счета клиентам, пиши... О Корри! Ваш старый, тесный дом в Харлеме – самый прекрасный и счастливый дом во всей Голландии!
И это было на самом деле так, когда папа, мама, Бетси, Нолли, тетя Анна и я вернулись в Харлем. Наш дом всегда был счастливым местом, но теперь любое событие казалось мне выдающимся, потому что я разделяла его с Карелом. Любое блюдо, которое я готовила, предназначалось ему, каждая вычищенная до блеска кастрюля сияла для него, каждый взмах веника был выражением любви.
Письма от Карела приходили не столь часто, как я отправляла ему. Пресвитер церкви, писал Карел, доверил ему посещение богатых членов конгрегации, поэтому свободного времени почти не оставалось. Весточки от Карела приходили все реже и реже. Незаметно пролетело лето, наступила осень. В один из погожих ноябрьских дней, когда я мыла на кухне посуду после обеда, внизу, у бокового входа, раздался звонок. Я помчалась вниз и распахнула дверь – передо мной стоял Карел. Рядом с ним улыбалась молодая женщина. Я приняла у нее шляпу, украшенную шикарными развевающимися перьями, стараясь не глядеть, как эта особа в белых перчатках и горностаевой горжетке виснет на руке Карела. Потом все вдруг помутилось у меня перед глазами, потому что Карел сказал:
– Корри, позволь мне представить тебе мою невесту.
Видимо, я что-то сказала в ответ и, должно быть, провела их наверх, в комнату тети Янс, служившую теперь гостиной. Помнится, сбежалась вся семья, начался возбужденный разговор, пожимание рук, предложение стульев, кофе, так что мне и не требовалось что-либо делать и говорить. Тетя Анна принесла кофе и пирожные. Бетси заняла молодую леди беседой о зимних фасонах, а папа засыпал Карела вопросами типа того, пошлет ли президент Вильсон американские войска во Францию.
Кое-как прошло полчаса, каким-то образом я заставила себя пожать руку девушки, потом – руку Карела и пожелать им обоим счастья. Бетси проводила их до двери и не успела захлопнуться за ними дверь, как я уже взлетела наверх в свою спальню и разрыдалась.
Не помню, как долго лежала я, оплакивая единственную свою любовь в жизни, когда на лестнице послышались знакомые шаги. На мгновение я снова стала маленькой девочкой, с замирающим сердцем ожидающей прикосновения ладони отца к моему лбу, и внезапно мне стало жутко от мысли, что вот сейчас он присядет на край кровати и скажет: "Не плачь, моя девочка, скоро ты полюбишь другого" и что после этого между нами возникнет отчуждение из-за этой его лжи, ибо сердце подсказывало мне, что у меня никогда уже никого не будет, кроме Карела.
Конечно же, отец не произнес неискренних слов. Он сказал:
– Корри, ты знаешь, что приносит нам самую сильную боль? Любовь. Любовь – это самая страшная сила на свете, и если она не встречает ответного чувства, то заставляет нас страдать. Когда такое случается, можно сделать две вещи. Можно убить свое чувство, но в этом случае погибнет и частичка нас самих. Либо, Корри, можно попросить Бога открыть другой путь для этой любви. И если ты попросишь Его, Он даст тебе любовь, которую уже ничто не сможет уничтожить. Когда мы не можем любить в обычном понимании этого слова, Корри, Всевышний может дать нам иной прекрасный способ...
Слушая отца, я еще не знала, что обретаю большее, чем способ преодолеть свою боль и выйти из тупика. Не знала, что отец дает мне секрет преодоления еще больших трудностей, с которыми мне вскоре придется столкнуться. Тогда мне хотелось просто сохранить ощущение радости и света при воспоминаниях о Кареле. И я прошептала самую пылкую молитву:
– Господи, – молила Его я, – возьми мои чувства к Карелу, все мои сокровенные мечты о будущем, возьми все-все и дай мне умение относиться к Карелу иначе, так, как знаешь один только Ты, Господи! Один лишь Ты!
И едва я произнесла эти слова, как уснула.
Я мыла большое окно, стоя на стуле в столовой и время от времени кивая прохожим, когда услышала, что на кухне плещется вода. "Что-то непохоже на маму", – подумалось мне: она всегда была очень бережлива и ничего не тратила попусту.
– Корри! – донесся мамин шепот.
– Что, мама?
– Корри!
И тотчас же я догадалась, что вода льется из раковины, где мама чистила картофель, на пол. Я спрыгнула со стула и побежала на кухню. Мама стояла, вцепившись в кран, и странно смотрела на меня, а вода лилась ей прямо на ноги. Я разжала ее пальцы, завернула кран и сказала:
– Мама, ты заболела! Пойдем, я уложу тебя в постель!
– Корри...
Я обняла маму за плечи и повела через столовую к лестнице. На мой зов прибежала тетя Анна. Мы вместе довели маму до спальни, уложили ее на кровать. Я помчалась в магазин за отцом и Бетси.
Почти час мы с ужасом беспомощно смотрели, как развивается кровоизлияние в мозг. Сперва маме парализовало руки, потом ноги. Прибывший доктор ван Вен не мог ничем помочь. Последним покинуло маму сознание: глаза ее долго оставались открытыми и смотрели на нас с удивлением и испугом, пока не закрылись, как нам показалось, навсегда. Но доктор сказал, что это лишь кома, из которой для мамы два пути – к жизни или к смерти.
Два месяца мама находилась в беспамятстве, и все мы поочередно дежурили возле нее. И вот однажды утром она открыла глаза и оглядела нас с тем же выражением испуганного удивления. К ней вернулась способность двигаться, но лишь с посторонней помощью. Держать вязальный крючок или иглу она уже не могла.
Мы переместили ее из маленькой спальни в комнату тети Янс, где она имела возможность смотреть в окно, выходившее на Бартельорис-страт. Рассудок её вскоре полностью вернулся, но произносить мама могла лишь три слова: "да", "нет", "Корри".
Мы с ней придумали игру, помогавшую нам понимать друг друга, нечто вроде вопросника.
– Корри! – говорила мама.
– Что, мама? Ты о ком-нибудь думаешь? – Да.
– О ком-то, кого ты видела в окно? – Да.
– Это мужчина? – Нет.
Значит, это женщина, которую мама знала много лет.
– Мама, я готова поспорить, что сегодня у кого-то день рождения! – восклицала я и перечисляла имена до тех пор, пока не слышала ее радостное "да". После я писала этому человеку маленькое послание в духе того, что мама видела его в окно и желает ему счастливого дня рождения. Я вкладывала в мамины пальцы ручку, и она подписывала письмо угловато» загогулиной. В скором времени ее подпись узнавал уже многие.
Наблюдая за мамой, я сделала еще одно открытие Раньше мамина любовь проявлялась в постоянных заботах обо всех нас. Но теперь, когда она ничего не могла делать, любовь приобрела иное качество: мам; сидела в кресле возле окна и просто любила нас. Она любила людей на улице, ее любовь распространялась на весь город, на всю Голландию, на весь мир! Так я узнала, что любовь больше, чем стены, в которых она заперта.
Все чаще Нолли говорила о своем молодом коллеге по школе, где она преподавала, по имени Флип ван Вурден. К тому времени, когда господин ван Вурден нанес нашему отцу официальный визит, тот уже успел усовершенствовать свое родительское благословение, многократно повторяя его вслух.
Накануне брачной церемонии, когда мы с Бетси укладывали маму в постель, она неожиданно расплакалась. С помощью нашего вопросника мы выяснили, что она рада свадьбе, ей нравится Флип, но ее просто убивает, что она не сможет поговорить с Нолли с глазу на глаз перед первой брачной ночью. Пришлось тете Анне подниматься к невесте в комнату и проводить беседу о предмете, в котором она сама ничего не понимала. Но традиция была соблюдена: старшая по возрасту женщина напутствовала младшую, без чего было так же невозможно обойтись, как и без обручального кольца. Щеки наставницы при этом пылали.
Весь следующий день Нолли сияла. Но я смотрела не на ее длинное белое платье, а на маму, одетую, как всегда, в черное, но выглядевшую совсем юной, с глазами, излучающими огромное счастье по случаю величайшего празднества, когда-либо отмечавшегося в доме тен Боомов.
Мы с Бетси заблаговременно усадили ее в церкви на первую скамью, и я была уверена, что большинство ван Вурденов даже не догадывалось, что эта милая улыбающаяся дама не в состоянии самостоятельно ни ходить, ни разговаривать.
Когда появились жених и невеста, я впервые вспомнила о своих былых мечтах, что когда-нибудь и я вот так же пройду вместе с Карелом в белом платье, и посмотрела на Бетси, сидевшую с другой стороны от мамы. Она всегда знала, что из-за своего слабого здоровья не сможет иметь детей, и поэтому решила не выходить замуж. Теперь ей было уже за тридцать, мне – 27 лет, и ясно было, что так тому и быть дальше: Бетси и я, две незамужние дочери, останутся жить в доме родителей. Но это была счастливая, а не грустная мысль, потому что в это самое мгновение я поняла, что Господь внял моей мольбе: ведь воспоминания о Кареле не принесли мне ни малейшего страдания и были наполнены той же светлой любовью, какой я любила его в 14 лет.
– Господь Иисус, – прошептала я, – сохрани Карела и его жену, приблизь их друг к другу и к Себе!
И я точно знала, что моя молитва была услышана.
Но самое великое чудо этого дня свершилось позже. Когда все запели мамин любимый гимн "Слава Тебе, Господь Иисус!", я вдруг услышала слабый мамин голосок! Он звучал все отчетливей, и хотя теперь не был так высок и чист, как раньше, – для меня это был голос ангела.
Гимн закончился, а когда все мы сели, в наших глазах блестели слезы. Мы надеялись, что это было началом маминого выздоровления. Но увы! – она не смогла вновь повторить слов этой песни. Это был момент счастья, дарованный Богом. А через четыре недели мама покинула нас навсегда, уснув с улыбкой...
В том же году, на исходе студеного ноября, Бетси простудилась. Отец запретил ей сидеть за кассой на сквозняке и уложил в постель. Близилось Рождество, и в эту горячую для магазина пору я разрывалась между кухней и прилавком. В конце концов тетя Анна настояла на том, что она сама будет готовить и ухаживать за Бетси. Я заняла рабочее место за прилавком и... пришла в ужас: дела наши были в полнейшем беспорядке!
Из вороха документов невозможно было понять, остаемся мы с прибылью или прогораем, оплатил заказчик счет или нет, мало мы берем за работу или много. Я кинулась в книжную лавку, потратилась на новый комплект бланков и объявила войну безалаберности. Разобравшись с платежными ордерами и расспросив отца о разных деталях нашего дела, я наконец выработала систему ведения учета и ценообразования. Постепенно колонки цифр в бухгалтерской книге стали более-менее соответствовать реальному положению вещей. Мало того, оставаясь наедине с каталогами и прейскурантами в закрытом магазине, с мелодично тикающими и сверкающими при свете газовой лампы часами, я вдруг обнаружила, что вошла во вкус деловой стороны нашего ремесла, полюбила энергичный и беспокойный мир торговли.
По ночам Бетси сильно кашляла, и я молилась за ее скорейшее выздоровление.
Однажды вечером, за два дня до Рождества, когда я уже закрывала магазин, через боковой вход проскользнула Бетси с букетом цветов в руках. Увидев меня, она смутилась и потупилась, словно провинившийся ребенок.
– Ну это же для Рождества, Корри! – взмолилась она. – Мы же не можем остаться на праздник без цветов!
– Бетси тен Боом! – взорвалась я. – Не удивительно, что ты не поправляешься!
– Но я же почти все время лежу в постели, честно... – она запнулась, раздираемая кашлем. – И если я и вставала, то исключительно ради серьезных дел... - плечи ее вновь судорожно затряслись.
Яуложила ее в постель и осмотрела дом с целью выявления следов этих "серьезных дел". Как же невнимательна я была! Бетси повсюду приложила руки. Я вернулась в спальню и представила ей доказательства нарушения режима.
– Скажи, Бетси, было ли необходимо переставлять все в буфете?
– Да, необходимо! – краснея, с вызовом отвечала Бетси. – Но ты можешь снова разложить все так, как считаешь нужным.
– А дверь в комнату тети Янс? Кто-то прошелся по ней растворителем и наждачной бумагой! А ведь это работа не из легких!
– Но ведь там такое чудесное дерево под слоем краски! Мне давно уже хотелось снять эту жуткую краску, Корри. Знаешь, я понимаю, что с моей стороны это черная неблагодарность за все, что ты делаешь вместо меня изо дня в день. Я постараюсь поскорее поправиться и избавить тебя от этих хлопот. Но, Корри, как чудесно мечтать в уединении о том, что бы ты сделала, если бы сама была хозяйкой.
Мы поменялись ролями и очень радовались этому. Если у меня дом был чист, то у Бетси он сиял. Она удивительным образом украшала все вокруг. Из денег, которых мне едва хватало на самое необходимое, Бетси выкраивала средства на неведомые нам доселе лакомства, так что теперь мы с утра уже гадали, какой десерт приготовит наша кудесница к обеду.
Большая кастрюля и кофейник, напрочь забытые мною, теперь вновь весело пыхтели на плите, и через боковую дверь опять потянулась вереница бедных одиноких стариков и замерзших мальчишек, – как в добрые мамины времена.
Между тем, занимаясь магазином, я обнаружила у себя склонность к работе, о которой раньше и не помышляла: мне захотелось не только обслуживать покупателей и вести бухгалтерский учет, но и самой ремонтировать часы! Отец с энтузиазмом взялся за мое обучение, терпеливо посвящая в названия и назначение деталей и инструментов, в премудрость наладки и смазки, мастерство шлифовки. Со временем я научилась всему, и лишь одним не дано было мне овладеть – отцовской усидчивостью и почти магическим слиянием с механизмами.
В моду вошли наручные часы, и я поступила в школу мастеров этого профиля. Окончив ее, я первой из голландок получила диплом часовых дел мастера.
Постепенно сложился тот особый ритм, в котором мы прожили двадцать последующих лет. После завтрака мы с отцом спускались в мастерскую, а Бетси колдовала на кухне с кастрюлями, овощами и фунтом баранины. Мои реформы в бухгалтерии поправили положение нашей фирмы, и вскоре мы наняли продавщицу, чтобы самим больше времени уделять ремонту и сборке.
В мастерской никогда не было пусто. К отцу все время приходили самые разные люди – за советом, помощью или просто поговорить. Без тени смущения отец склонял голову и негромко просил Господа помочь ему решить ту или иную проблему. Молился отец и во время работы. Когда какие-нибудь часы ставили его в тупик, я слышала, как он шептал:
– Господи! Ты вращаешь колеса галактик, Тебе ведомо, почему вертятся планеты! И Ты не можешь не знать, почему спешат эти часы...
Отец очень много читал и под влиянием очередного научного журнала вверял остановившиеся часы то Тому, Кто заставляет плясать атомы, то Направляющему подводные морские течения, а ответы на свои вопросы получал частенько по ночам, ибо наутро я находила часы уже собранными и весело тикающими.
Что же до успехов в торговом деле, надо признать, что мне никак не удавалось сравняться с Бетси в искусстве обращения с клиентами. Нередко при их появлении я выскальзывала через заднюю дверь и мчалась на кухню:
– Бетси, что за дама с часами-медальоном на голубом бархатном шнуре? Ну, такая полная, лёт пятидесяти?
– С часами фирмы "Альпина"? Так это же госпожа ван ден Кекель. У нее брат подхватил в Индонезии малярию, и теперь она выхаживает его. Да, Корри, – летело мне вдогонку, – узнай у нее, как здоровье ребенка госпожи Ринкер!
Остававшаяся в блаженном неведении госпожа ван ден Кекель говорила своему супругу, выходя из магазина:
– Эта Корри тен Боом – такая же, как и ее сестра Бетси!
Еще в конце 20-х годов свободные кровати в нашем доме начали занимать приемные дети. В течение многих лет их звонкие голоса звучали в наших старых стенах.
Виллем к тому времени имел уже четверых, а Нолли – шестерых детей. С детьми сестры мы виделись часто, потому что они учились в Харлеме, в школе, где директором был их отец, и редкий день проходил без того, чтобы кто-то не забегал к нам проведать дедушку, заглянуть на кухню к тете Бетси и поиграть с нашими воспитанниками. Виллем оставил место пастора в деревне, не поладив с некоторыми из членов церковного совета, и основал в Хильверсуме, в тридцати милях от Харлема, приют.
Случалось, что Нолли со всей семьей приходила к нам слушать радиоприемник – чудо техники, с которым мы впервые познакомились в доме друзей.
– Так ведь это же целый оркестр! – долго повторяли потом мы друг другу и начали откладывать деньги на собственный приемник. Но задолго до того, как скопилась нужная сумма, отец заболел гепатитом. Это чуть не стоило ему жизни Он поседел, пока лежал в больнице. Вернулся отец домой через неделю после своего семидесятилетия. В этот день к нам пришли представители всех его друзей и принесли подарок – радиоприемник, который они купили вскладчину.
Это был большой настольный аппарат с причудливым динамиком в форме раковины. Многие годы он приносил нам радость. Бетси каждое воскресенье выписывала из газет программы концертов и музыкальных передач на неделю, и мы всей семьей их слушали. Именно во время одного из таких концертов и раскрылось необычайное музыкальное дарование Петера.
Это произошло в воскресенье, после обеда, когда передавали концерт Брамса. Петер вдруг громко заявил:
– Забавно, что у них там не нашлось приличного рояля!
– Тихо! – шикнула на него Нолли.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Флип.
– Одна нота фальшивит, – сказал Петер.
Мы все переглянулись: что может понимать восьмилетний мальчик? Но мой отец подвел его к старому пианино тети Янс и попросил показать, какая нота.
– Вот эта! – сказал Петер, ударив по до-диезу. Остаток вечера я просидела с племянником за инструментом, проверяя его способности, и обнаружила у него феноменальную музыкальную память и абсолютный слух. Петер начал брать у меня уроки, но за шесть месяцев овладел всем, что я знала, и продолжил образование уже под руководством более опытных учителей.
Радио внесло и еще одно изменение в нашу жизнь, хотя отец долго отказывался его воспринимать: ежечасно станция Би-Би-Си передавала удары Большого Бена, и, сверяя их со своими "астрономическими часами", отец отмечал удивительное совпадение показаний.
Сначала он не очень доверял Большому Бену, и коль скоро был еще достаточно крепок, чтобы ездить в Амстердам, упорно продолжал каждую неделю сверяться с часами Морской обсерватории. Однако убеждаясь каждый раз в идентичности показаний этих часов и сигналов Большого Бена, он стал ездить менее регулярно и в конце концов вообще прекратил поездки. Тем более, что наши "астрономические часы" уже не могли служить эталоном времени, поскольку подвергались постоянной тряске из-за оживленного движения транспорта по нашей узкой улочке. Полнейшему же унижению они подверглись в тот день, когда отец установил их стрелки по радиосигналу.
Несмотря на все метаморфозы, наша жизнь – отца, Бетси и моя – по существу почти не менялась. Воспитанники наши выросли и разъехались, время от времени навещая нас.
Грянул и канул наш столетний юбилей, и уже на следующее утро мы с отцом вновь сидели на своих обычных рабочих местах. Отец так и не оправился полностью от болезни, и я сопровождала его в наших ежедневных прогулках. Мы выходили в одно и то же время, в обеденный перерыв, длившийся два часа, и всегда шли по одному маршруту. А поскольку прочие харлемцы были так же привержены своим привычкам, мы наверняка знали, кого увидим.
Многие из тех, с кем мы раскланивались, были старыми приятелями или покупателями, других мы знали по этим встречам: женщину с шаркающей походкой на Конинг-страт; мужчину, уткнувшегося "Уорлд Шиппинг Ньюс" на остановке трамвая на Гроте Маркт; пожилого человека с двумя бульдогами на поводке, прозванного нами Бульдогом. Он бы: нашим любимчиком: коренастый, морщинистый, скуластый и кривоногий, как и его собаки, он постоянно разговаривал с тащившими его за собой питомцами Отец и Бульдог при встречах непременно приветствовали друг друга, касаясь кончиками пальцев поле) своих шляп.
В то время, как жизнь в Харлеме, да и во всей Голландии, шла своим чередом, сосед на востоке полным ходом готовился к войне. Мы знали об этом – был просто невозможно остаться в неведении: по вечерам из нашего приемника вырывался один и тот же визгливый истерический голос, заставлявший Бетси вскакивать со стула и выключать радио.
И все же нам не хотелось верить в то, что война надвигается. Несмотря на утверждения Виллема или пометки "Адресат выбыл" на письмах нашим поставщикам-евреям в Германию, мы упорно твердили, что все происходящее – исключительно немецкая проблема.
– Немцы не станут долго терпеть этого человека! - восклицали мы.
И лишь однажды перемены, происходящие в Германии, вдруг затронули и наш крохотный магазинчик, воплотившись в молодом человеке по имени Отто, появившемся на пороге с маленьким чемоданчиком в руке.
Немцы и прежде приезжали поработать под началом отца: его доброе имя было известно за пределами страны. И когда этот высокий юноша приятной наружности появился у нас с рекомендательным письмом от солидной берлинской фирмы, отец без колебаний взял его в ученики.
Отто с гордостью сообщил, что состоит в гитлерюгенде. Для нас оставалось загадкой, зачем он приехал в Голландию, так как ничего, кроме недостатков, он здесь не видел.
– Мир еще увидит, на что способны немцы! – говаривал он.
В свой первый рабочий день Отто поднялся в столовую на чашку кофе и чтение Писания, но уже на следующий – отсиживался в одиночестве в мастерской, заявив нам, что Ветхий Завет – это еврейская "книга лжи".
Я была потрясена, отец же только огорчен.
– Его неверно учили, – сказал он мне..– Но наблюдая, как мы любим Писание и при этом являемся порядочными людьми, он осознает свое заблуждение.
Спустя некоторое время Бетси появилась на пороге мастерской и сделала нам знак следовать за ней. Наверху, на тетином стуле из красного дерева с высокой спинкой, сидела горничная из пансионата, где жил Отто. Она рассказала, что, меняя ему постельное белье, случайно обнаружила под подушкой длинный кинжал.
– Скорее всего, мальчик хранит его там для самозащиты, – сказал отец. – Ему страшно одному в чужой стране.
Отто и на самом деле был одинок: он не говорил по-голландски и не пытался научиться, а кроме меня, Бетси и отца в рабочем районе мало кто знал немецкий. Мы пригласили Отто совместно проводить вечера, но то ли ему не нравились радиопередачи, которые мы слушали, то ли не устраивал обычай заканчивать вечер чтением Библии и молитвой, только он приходил редко.
Меня же с самого начала возмущало его бесцеремонное отношение к Кристофелю: он не пропускал старшего по возрасту вперед, не подавал и не помогал снять пальто, не поднимал оброненный инструмент.
Мне было трудно сдерживать свое возмущение, и однажды во время семейного обеда в Хильверсуме я сказала, что, на мой взгляд, поведение Отто – просто хамское.
– И смею вас заверить, – добавил Виллем, – юноша делает все продуманно! Дело в том, что теперь в Германии прививается неуважение к старикам, так как их труднее заставить изменить образ мышления и они не представляют для государства никакой ценности.
Мы уставились на него в полном недоумении.
– Ты заблуждаешься, Виллем, – первым нарушил тишину отец. – Юноша весьма предупредителен ко мне, я бы даже сказал – необычайно любезен. А ведь я намного старше Кристофеля!
– Так ведь ты для него начальник! – улыбнулся Виллем. – Почитание начальства – основа германской системы воспитания. Надлежит истреблять лишь старых и слабых...
Домой мы вернулись в подавленном настроении и с того дня начали присматриваться к Отто. Но откуда было нам знать, что он издевался над стариком не в мастерской, а по пути на работу: то подставит подножку, то наступит на ногу, то толкнет в спину. Кристофель был слишком горд, чтобы жаловаться нам, но в одно ненастное февральское утро, когда он появился с разбитым лицом и в порванном пиджаке, все выплыло наружу. Кристофель и на этот раз отмолчался, но когда я выбежала на улицу подобрать его шляпу, то увидела Отто в кольце разгневанных людей, видевших, как он толкнул старого человека прямо на кирпичную стену.
Отец попытался было усовестить Отто, но он молча собрал инструменты и направился к выходу. И лишь на пороге оглянулся и посмотрел на нас с глубочайшим презрением...
Ажурные стрелки ходиков на стене у лестницы показывали 9.25, когда мы выходили в тот вечер из столовой. Отцу уже исполнилось восемьдесят, и он раскрывал Библию на час раньше, чем прежде, зачитывал одну из глав, просил у Всевышнего благословения для всех нас и затем уходил в спальню.
Сегодня же с обращением к нации должен был выступить премьер-министр, и в 9.30 вся Голландия замерла возле радиоприемников в мучительном ожидании ответа на один вопрос: будет война или нет.
Мы поднялись в комнату тети Янс, и отец включил большой приемник. С некоторых пор мы реже, чем раньше, проводили здесь вечера: Англия, Франция и Германия воевали, и станции передавали в основном не музыку, а сводки боевых действий или шифрограммы. Даже Голландия транслировала новости с фронтов, а их можно было слушать и по маленькому приемнику, который подарил нам к Рождеству Пикквик.
Предстоящего выступления премьер-министра мы ждали с большим волнением, сидя на старинных стульях с высокими спинками. Наконец раздался звучный проникновенный голос:
– Войны не будет, – заверял премьер-министр, – я получил заверения из высочайших источников с обеих сторон. Нейтралитет Голландии будет соблюден, как и в первую мировую войну. Голландцам не следует опасаться, однако нужно сохранять спокойствие и...
Голос умолк. Бетси и я с удивлением подняли голо вы: отец выключил приемник, в его голубых глазах горел невиданный доселе яростный огонь.
– Нельзя вселять в людей надежду в безнадежной ситуации! – воскликнул он. – Нельзя основывать веру на желании. Война будет. Немцы нападут на нас, но в конце концов потерпят поражение.
Несколько успокоившись, он заговорил прежним мягким тоном:
– Дорогие мои, как мне жаль голландцев, не ведающих силы Господа! Мы будем побеждены. Но Господь – никогда! – И поцеловав нас обеих, отец отправился в свою спальню шаркающей походкой усталого старого человека...
Я вскочила с постели и подбежала к окну. Яркая вспышка ослепила меня, я зажмурилась, и тут дом снова потряс взрыв, еще более мощный, чем тот, что меня разбудил. Небо над крышами пылало зловещим заревом. Неужели война?! Я надела халат и побежала вниз по лестнице. Я приникла ухом к двери комнаты отца: в паузах между взрывами я услышала его мерное дыхание.
Спустившись еще на несколько ступенек, я вошла в комнату тети Янс, где теперь жила Бетси. Мы обнялись.
Минуло всего пять часов после выступления премьер-министра. ..
Не знаю, как долго просидели мы, прильнув друг к другу. Бомбили где-то возле аэродрома. Наконец мы вышли из спальни в гостиную: она была озарена странным светом.
Мы стали истово молиться – за Голландию, за королеву, за убитых и раненых в эту страшную ночь. И вдруг – в это трудно было поверить! – Бетси стала молиться за немцев, тех, что были в небе, в самолетах, бомбивших нашу страну, за немцев, вовлеченных в огромное зло, пробудившееся в Германии. Я взглянула на сестру и прошептала:
– Господи! Внемли моей сестре Бетси, потому что я не могу молиться за этих людей...
И внезапно перед моим мысленным взором возникла странная картина. Нет, не сон, потому что я не спала, но какое-то поразительно яркое видение: на площади Гроте Маркт, напротив собора Сент-Баво, стоял старинный фургон, запряженный четверкой огромных черных лошадей. К своему изумлению, я увидела в фургоне себя, отца, Бетси и многих других. Я узнала среди них Пикквика, Тос, Виллема, Петера. Все мы поехали в этом фургоне и не могли выйти из него, и это было страшно! Все дальше, дальше увозила нас четверка лошадей – против нашей воли, я это чувствовала!
– Бетси! – вскричала я, вскакивая с колен и прижимая ладони к глазам. – Бетси, я только что видела кошмарный сон!
– Пойдем-ка на кухню, сварим кофе, – обняла меня за плечи сестра.
Взрывы звучали все реже и глуше, их сменили резкие сигналы пожарных машин. Бетси поставила на плиту кофейник, и я рассказала ей, что видела во время налета.
– Может быть, мне все это померещилось? Но вед] я не спала, Бетси! Может быть, это видение?
Сестра задумчиво поглаживала деревянную раковину, отполированную руками многих поколений тен Боомов.
– Не знаю, – наконец прошептала она. – Но если Господь предсказывает нам дурные времена, для меня довольно и того, что Он знает о них: ведь наше будущее в Его руках...
Пять дней Голландия сопротивлялась вторжении германских войск. Мы не закрывали магазин не потому, что кто-то еще интересовался часами, а потому что люди хотели видеть нашего отца: попросить ер помолиться за мужа или сына на границе или убедиться в том, что он по-прежнему сидит за своим верстаком, как сидел шестьдесят лет подряд, и услышать тиканье окружающих его часов – лучшее свидетельство незыблемости мироздания и высшего разума.
Я совершенно забросила работу, полностью отдавшись насущным хлопотам. Наш маленький радиоприемник теперь стоял на прилавке, и мы с Бетси едва успевали варить и подавать вниз кофе. Радио стало для харлемцев глазами и ушами.
Наутро после бомбежки были переданы приказы населению, среди прочих – заклеить окна на первых этажах. Все владельцы магазинов высыпали на Бартельорис-страт, чтобы обменяться впечатлениями и добрыми советами. Воцарилась атмосфера взаимопонимания. Из уст в уста передавались истории о пережитых минувшей ночью кошмарах, одна страшнее другой.
С людьми происходили поразительные метаморфозы. Один лавочник, откровенный антисемит, охотно помогал еврею, скорняку Вейлу, навешивать на витрины щиты вместо вышибленных взрывной волной стекол. Наш молчаливый и замкнутый сосед, владелец оптической мастерской, сам подошел к нам с Бетси и вызвался помочь заклеить верхнюю часть окон, до которой мы не дотягивались.
В один из последующих вечеров радио сообщило о том, чего все больше всего опасались: королева покинула страну. Я вдруг расплакалась. А наутро радио оповестило всех голландцев, что границу их родины пересекают германские танки.
Весь Харлем высыпал на улицу. Мы с отцом тоже нарушили распорядок дня и отправились на прогулку в 10 часов, движимые неосознанным стремлением встретить надвигающуюся опасность вместе со всем городом. Ноги сами вынесли нас сперва к мосту через Спарне, а потом – дальше, сквозь толпу, к старой дикой вишне, прозванной за свой сказочный белый весенний убор Невестой Харлема. Теперь гордость харлемцев стояла почти нагая посреди пушистого ковра из опавших лепестков, и лишь кое-где отдельные соцветия еще держались на тронутых зеленым бархатом ветвях.
Вдруг из распахнутого окна кто-то крикнул:
– Мы капитулировали!
Улица тотчас же замерла: все передавали друг другу новость. Подросток лет пятнадцати обернулся к нам и со слезами на глазах с жаром воскликнул:
– Я бы все равно дрался! Я бы не сдался!
Отец нагнулся, подобрал из лужи кусочек кирпича и вставил его в щербину на мостовой.
– Это прекрасно, сын мой, – сказал он мальчику. – Это просто замечательно, потому что Голландия только начинает сражаться за свою свободу.
Вопреки ожиданиям, жизнь в первые месяцы оккупации была довольно сносной. Труднее всего привыкалось к обилию немецкой военной формы, военных автомашин и немецкой речи. Солдаты частенько заходили к нам и охотно покупали часы самых различных типов и марок, потому что получали неплохое жалование. Держась подчеркнуто высокомерно с нами, между собой они откровенно восхищались покупками, словно молодые люди, вырвавшиеся на каникулах из-под родительской опеки. Особым спросом пользовались женские наручные часы: немцы брали их для своих возлюбленных и матерей в фатерланде. Выручка за первый год войны превзошла все рекорды, люди скупали все, что было в магазине, даже старинные ходики и мраморные каминные часы с парочкой медных купидонов.
Комендантский час, начинавшийся с десяти вечера, не доставлял нам неприятностей или затруднений, так как в это время мы обычно уже не работали. Но было и то, что нам очень не нравилось: необходимость постоянно иметь при себе удостоверение личности с фотографией и отпечатками пальцев, которое нужно было предъявлять по первому требованию патрульных или полицейских, – харлемская полиция перешла в подчинение германского коменданта. Кроме того, были введены продуктовые карточки, и в первый год оккупации все предусмотренные ими продукты можно было купить. Газеты еженедельно сообщали, на что можно обменять эти карточки.
Было и еще нечто такое, к чему крайне сложно было привыкнуть: газеты прекратили публиковать новости. Печатали пространные сообщения об успехах германской армии на различных фронтах, панегирики германским лидерам, разоблачения предателей и саботажников и призывы к единению северных народов, – все что угодно, но только не достоверные новости.
Именно поэтому мы решили сдать в комендатуру только один наш радиоприемник – портативный. Более мощный, стационарный, Петер спрятал под винтовой лестницей. Моему племяннику уже исполнилось 16 лет, и он был, как и все голландские подростки, полон неутомимой энергии и жажды деятельности.
– У вас нет больше радиоприемников? – спросил меня строгий чиновник на пункте сбора, сверяясь со списком горожан. – Каспер тен Боом и Элизабет тен Боом проживают вместе с вами? Разве у них нет радио?
Я с детства знала, что земля неминуемо разверзнется под ногами лжеца, а небеса обрушатся на его голову, но не моргнув глазом ответила:
– Нет.
И, лишь выйдя из здания, затряслась мелкой дрожью: не потому, что впервые в жизни умышленно солгала, а потому, что это оказалось столь отвратительно легко сделать.
Зато наш старый верный друг с вычурным громкоговорителем был спасен. Каждый вечер мы с Бетси извлекали его из тайника, до минимума приглушали звук и, пока кто-нибудь в гостиной играл на пианино, слушали новости из Англии. И надо отметить, что эти новости первое время во многом совпадали с газетными сообщениями: немцы повсюду успешно наступали. Месяц за месяцем выслушивали мы призывы набраться терпения и мужества и не терять веру в скорую победу союзных войск, контрнаступление которых не за горами.
Немцы между тем отремонтировали разбомбленный аэропорт и начали использовать его как базу для своих самолетов, совершавших налеты на Англию. Каждую ночь, лежа в постели, слышали мы гул моторов тяжелых бомбардировщиков, направляющихся на запад. Случалось, англичане контратаковали, и тогда немецкие истребители перехватывали их как раз над Харлемом.
Однажды я долго не могла уснуть из-за их надрывного рева и ярких вспышек в окне. Наконец я услышала, что Бетси возится на кухне, и спустилась к ней. Сестра готовила чай. Мы пошли пить его в столовую, достав из буфета лучшие чашки. Где-то ухнул взрыв, посуда задребезжала, но мы как ни в чем не бывало пили чай и разговаривали, пока шум моторов не затих. Пожелав сестре спокойной ночи, я пошла к себе в спальню. Багрянец покинул небо. В темноте я нащупала подушку и... вскрикнула: рука наткнулась на нечто твердое и острое. Это был осколок бомбы, дюймов в десять длиной.
– Бетси! – вскричала я и с осколком помчалась вниз по лестнице.
Мы вернулись в столовую, и сестра перебинтовала мне ладонь.
– Прямо на твою подушку, – повторяла она, поглядывая на осколок.
– Ведь если бы я не услышала, как ты возишься на кухне... – начала было я, но сестра прижала мне к губам палец.
– Не говори так, Корри! В Божьем мире нет слова "если", как нет места более безопасного, чем любое другое: на все воля Господа! Так давай же помолимся, чтобы впредь не забывать об этом!
Истинный ужас оккупации наползал на нас исподволь.
В первый год германского правления евреи еще не подвергались чувствительным нападкам, если не считать таких мелочей, как камень, брошенный в витрину еврейской лавочки, или ругательство, начертанное на стене синагоги. Складывалось впечатление, что нацисты испытывают харлемцев, прощупывая настроение населения: поддержат ли голландцы антисемитские акции?
И, к нашему стыду, многие поддержали. С каждым месяцем набирал силу и наглел предательский национал-социалистический союз Голландии. Вступали в него по различным соображениям: кто-то исключительно из меркантильных побуждений, чтобы получить побольше продуктов, карточки на одежду, работу и жилье получше, кто-то под влиянием нацистской пропаганды, кто-то из обычной зависти к более удачливому конкуренту-еврею. Во время наших ежедневных прогулок мы с отцом наблюдали стремительное распространение антисемитской кампании: надписи на дверях магазинов типа "Евреев не обслуживаем", объявления у входа в парк, библиотеку, ресторан, театр: "Евреям доступ закрыт". В конце концов синагогу подожгли, приехали пожарные машины, – но лишь для того, чтобы не дать огню перекинуться на соседние здания.
Однажды, отправившись на обычную прогулку, мы вдруг заметили, что у многих людей, в том числе и детей, на одежду нашиты желтые шестиконечные звезды со словом "еврей" в центре. Нас это поразило!
Человек, читавший газету "Уорлд Шиппинг Ньюс" на Гроте Маркт, теперь имел звезду на аккуратно отглаженной рабочей куртке, равно как и Бульдог, с заметно обострившимися чертами лица, и с явной нервозностью в голосе, когда он прикрикивал на своих собак.
Но все это было ещё не так страшно. Гораздо хуже было то, что люди начали исчезать: за отремонтированными часами не приходили заказчики, в квартале Нолли вдруг опустел дом. Однажды не открылся в урочный час магазин Кана: отец постучался в дверь, когда мы проходили мимо, но никто не вышел. Магазин еще долго оставался закрытым, а окна в жилых помещениях над ним темными, пока туда не вселилась семья активиста национал-социалистического союза. Мы так и не узнали, забрали хозяев в гестапо или они успели скрыться. Массовые облавы и аресты происходили с каждым днем все чаще.
Однажды, возвращаясь с прогулки, мы увидели, что Гроте Маркт окружена двойным кольцом солдат и полицейских. Напротив рыбного базара стоял крытый брезентом грузовик, в него загоняли мужчин, женщин и детей с желтыми звездами на груди.
– Несчастные люди! – воскликнула я, сжимая локоть отца.
В этот момент оцепление разомкнулось, пропуская машину с арестованными, – мы проводили ее взглядами до угла.
– Несчастные люди, – повторил за мной отец, с сожалением глядя на строившихся в колонны солдат. - Мне жаль этих несчастных немцев, Корри! Они затронули зрачок ока Господнего...
Мы стали думать, как помочь нашим друзьям-евреям.
Виллем организовал в самом начале оккупации приют для евреев – эмигрантов из Германии. Позже он был вынужден поселить туда и некоторых голландских евреев. У Виллема были адреса надежных людей, и он знал места в отдаленных районах, где было мало оккупационных войск. Больше всего Виллем опасался за своих подопечных.
– Только не их, – говорил он. – Нет, они не посмеют трогать моих стариков!
Дождливым ноябрьским утром 1941 года, спустя полтора года после вторжения германской армии, я вышла на улицу поднять жалюзи на окнах и увидела группу вооруженных немцев. Отпрянув за косяк, я стала наблюдать. Солдаты смотрели на номера домов. Напротив дома скорняка Вейла они остановились, один из солдат прикладом принялся колотить в дверь. Она распахнулась, и все четверо ворвались в магазин. Я побежала наверх в столовую и крикнула Бетси:
– Скорее! У Вейлов творится нечто кошмарное!
Мы спустились вниз как раз к моменту, когда скорняка выталкивали из его магазина. Солдаты отвели его в сторону и вернулись в дом. "Значит, это не арест!" – сообразила я. Сверху послышался звон стекла, солдаты начали охапками вытаскивать меховые изделия. Несмотря на ранний час, возле дома собралась толпа. Сам Вейл так и застыл на месте, где его оставили солдаты. Из окна над его головой посыпалась одежда: пижама, сорочки, белье, ботинки. Медленно, как бы нехотя, старик нагнулся и стал подбирать свои пожитки. Мы с Бетси перебежали улицу, чтобы помочь ему.
– Где ваша жена? – спросила его Бетси.
Вейл отрешенно посмотрел на нее и ничего не ответил.
– Пошли к нам, – потянула я его за руку. – Быстро! Мы затащили ошеломленного меховщика в наш дом. Отец был в столовой. Он не выразил ни малейшего удивления, увидев Вейла, и его невозмутимость несколько успокоила беднягу. Он сказал, что его супруга поехала к своей сестре в Амстердам.
– Нужно предупредить ее по телефону! – сказала Бетси. – Ей нельзя возвращаться домой.
Но где было взять действующий телефон? Как и большинство частных телефонов, наш был давно отключен. Общественные же наверняка прослушивались. И следовало ли при таких обстоятельствах вообще звонить в Амстердам и подвергать риску родственников Вейла? А куда деваться его жене, если домой ей возвращаться нельзя? Где теперь жить Вейлам? Конечно же, не у свояченицы, – к ней в первую очередь нагрянет гестапо. Мы с папой переглянулись и почти одновременно воскликнули:
– Виллем!
И опять же, это не такое дело, о котором можно открыто говорить по телефону, поэтому надо было ехать к брату. Поезда во время оккупации были переполнены, ходили медленнее, чем обычно. Когда я наконец добралась до дома Виллема, было уже далеко за полдень. Брата я не застала, но Тина и ее двадцатидвухлетний сын Кик были дома. Я рассказала им о происшествии на Бартельорис-страт и дала амстердамский адрес.
– Передай господину Вейлу, чтобы он был к вечеру готов, – сказал Кик.
Было уже почти девять, когда Кик пришел за Вейлом. Сунув под мышку сверток с вещами Вейла, он увел его в ночь.
Через две недели я вновь увиделась с племянником и спросила его о судьбе скорняка и его жены. Он широко улыбнулся своей добродушной улыбкой:
– Если ты, тетя, намерена сотрудничать с подпольем, придется научиться не задавать вопросов.
Слова племянника не выходили у меня из головы.
Подполье... Если я собираюсь с ним сотрудничать... Выходит, Кик связан с нелегальной группой сопротивления? А Виллем? Мы, конечно, знали, что в стране действуют подпольщики, вернее, догадывались. В строго цензурованной прессе сообщалось едва ли о половине случаев саботажа, но слухов было немало: где-то взорвали завод, где-то остановили состав с политзаключенными – и семерым, или семнадцати, или семидесяти удалось скрыться. Слухи ходили самые невероятные и касались дел, противоречащих христианским принципам. И мы не могли не задаться вопросом: как поступать христианину, когда торжествует антихрист?
Прошел месяц после разгрома мехового магазина, когда во время прогулки мы с отцом увидели нечто такое, что заставило нас остановиться. Навстречу нам по тротуару двигался, как сотни раз ранее, знакомой переваливающейся походкой Бульдог. Ярко-желтая звезда уже давно не удивляла нас, но что-то в облике нашего старого знакомого по прогулкам было необычным. Наконец я поняла: собаки! Их с ним не было. Бульдог прошёл мимо, не заметив нас, и мы разом повернулись и пошли следом. Он свернул в переулок, остановился перед маленькой лавкой подержанных товаров, отпер дверь и вошел внутрь.
Мы с отцом переглянулись: нам стало неудобно, что мы следим за человеком, даже не зная его имени. Но любопытство пересилило, и мы заглянули в окно. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: перед нами не нагромождение рухляди, а сокровищница ценителя красивых вещей.
– Мы должны непременно привести сюда Бетси! - сказала я.
| 
