Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

В защиту имени отца Александра Меня

Москва 1999

Демагогия и клевета в адрес погибшего за веру о. Александра Меня не стихает. Немало православных, к сожалению, сочли своим долгом участвовать в этой кампании очернения, присоединившись к тем, кто поднял знамена антисемитизма и обскурантизма. В ответ на это мы собрали ряд выступлений в защиту имени о. Александра, напечатанных в №№ 4-8 "Приходских вестей" и в других изданиях. В сборнике прилагаются также интервью и беседы самого о. Александра, в которые ясно изложено его понимание взаимоотношений иудаизма и христианства. Сборник продолжает дело, начатое ранее обществом "Культурное возрождение", выпустившим "Вокруг имени отца Александра" (М., 1993).

Редакторы выпуска: Л.И. Василенко, В.П. Ерохин

 

Содержание

Владимир Илюшенко. Отец Александр Мень: жизнь и смерть во Христе

Яков Кротов. Что написано топором...

Леонид Василенко. Без стыда

Леонид Василенко. Под знаком террора

Прот. Александр Мень. Христианство и иудаизм

Александр Мень. Возможно ли иудеохристианство?

Из ответов отца Александра Меня на вопросы слушателей его лекций

Александр Мень. Из беседы с П. Бонет

Из интервью Никиты Струве, главного редактора "Вестника РХД" в Париже

Запад перед лицом тайны с Востока

Владимир Ерохин. Герой России Александр Мень

 

 

 

Владимир Илюшенко

Отец Александр Мень: жизнь и смерть во Христе

Более восьми лет прошло с тех пор, как был убит священник Русской Православной Церкви отец Александр Мень. Его смерть потрясла многих в России, и не только в ней одной. Священников у нас не убивали с 30-х годов. Но о. Александр был не просто священником - он был духовным лидером России. Те, кто задумал это убийство, хорошо сознавали это.

Я познакомился с о. Александром в середине 70-х. Очень быстро я понял, что встреча с ним - поворотный пункт в моей жизни. Она была подарком судьбы. Он поразил меня с первого взгляда. Я увидел необычайно красивого, мудрого и абсолютно свободного человека. Свободного в несвободном обществе. Его эрудиция, гармоничность, переполнявшая его радость бытия завораживали. Общение с ним неизменно приводило в восторг: он заряжал вас (и надолго) духовным озоном; всё начинало как бы искриться и входить в резонанс с его настроем. Любая ваша мысль ловилась на лету и возвращалась преображенной. Не было вопроса, на который он не мог дать исчерпывающего и, казалось, окончательного ответа. Его доброжелательность и интерес к собеседнику были неподдельными. Он был чужд какой-либо позы, не любил внешних эффектов. Во всем он был прост и искренен. Его обаяние было непреодолимым, его чувство юмора - неподражаемым, причем часто оно выражалось в самоиронии. В каком бы обществе он ни появлялся, он немедленно становился его центром.

Одним словом, вы наяву встречались с "положительно прекрасной личностью", воплотить которую в своих романах пытался, но так и не сумел Достоевский. Да и никому не удалось сколько-нибудь убедительно воплотить идеал христианина - а именно его имел в виду Достоевский - в художественной форме (в нехудожественной - тем более). Оказалось, однако, что это возможно не в романе, а в жизни. О. Александр и был реализованным идеалом христианина. Но сказать так - значит ничего не сказать, потому что все сказанное - лишь намёк на ту тайну, которую представлял собой этот человек. Только позднее я смог сформулировать для себя главное в Александре Мене: религиозный гений, живущий верой и действующий любовью, живая икона Христа.

Вряд ли можно что-то понять в о. Александре, если упустить из виду, что он прежде всего пастырь, духовный наставник вселенского масштаба, слово которого именно потому обладало такой мощью, что он был образцом христианина, а значит образом Христа. Он внутренне соединился с Сыном Человеческим и вслед за апостолом Павлом мог бы сказать: "Уже не я живу, но живет во мне Христос". Всё, что он делал, каждый его шаг, каждый помысел были освещены тем Светом Разума, Который воссиял миру две тысячи лет назад. Мне часто приходило в голову: если у Христа могут быть такие служители, значит Его дело действительно непобедимо.

О. Александр не раз подчеркивал, что христианство - не новое учение и не новая этика, а новая жизнь. По его убеждению, сущность христианства - в личности Богочеловека Христа, соединившего небесное и земное, бросившего вызов силам тьмы, прежде всего человеческому эгоцентризму, отдавшего жизнь за спасение людей.

О. Александр говорил, что Христос неизменен, но христианство может и должно изменяться. Он понимал его как динамическую силу, преображающую и душу человека, и общество в целом. Христианский взгляд на мир позволял ему рассматривать земную жизнь как мистерию, как грандиозную битву Добра и Зла. Он, как никто, осознавал глубокое извращение человеческой природы, вытекающее из попрания духовного начала. На социальном уровне это проявилось, в частности, в рабском подчинении Церкви государству. Это извращение, культивировавшееся в России на протяжении нескольких веков, в конце концов привело к тяжелому кризису христианства и явилось главной причиной победы тоталитаризма в нашей стране, который, в свою очередь, продолжил и довел до опасной черты процесс дехристианизации России.

"В христианстве - сказал о. Александр накануне своей гибели, - есть освящение мира, победа над злом, над тьмой, над грехом. Но это победа Бога". Человечество же далеко не одержало здесь победы. Ради нее и работал всю жизнь Александр Мень.

Для победы добра необходимы вера, твёрдость духа и непрестанное духовное усилие. Но гарантии это не даёт. Необходимо некоторое количество праведников, которые оправдывают человечество в глазах Господа. Не только село - вся земля не стоит без праведников. Не стоит она и без пророков, духовных вождей, ведущих человечество из мрака в свет. "Я верю, - говорил о. Александр, - что если в минувшие эпохи находились люди, которые выводили мир из духовного тупика, то найдутся они и в наши дни".

Таким праведником, таким человеком и был Александр Мень. Он понял: надо заново христианизировать тяжело больную страну, выход России из духовного тупика возможен лишь на пути её новой евангелизации. И он не только понял это - он реально вел Россию по этому пути. Его вклад в духовное возрождение страны трудно переоценить.

Что же успел сделать о. Александр? Он дал новое, современное прочтение христианства, углубил и развил мировую религиозную мысль. Он обратился к истокам - к Евангелию, к живому и вечному христианству, восходящему к Самому Спасителю, к апостолам и отцам Церкви. Он говорил с людьми о добре и зле, о вере, о смысле жизни на понятном им языке. Он не уставал повторять, что наша главная беда - размывание нравственных ценностей, а они могут возродиться лишь на духовной, религиозной основе. Между тем потеря духовных ориентиров, отход от идеалов ввергают мир в хаос и одичание.

Нетерпимости, фанатизму, насилию о. Александр противопоставил евангельские принципы, дух свободы, любви и терпимости, уважение к личности человека - образа и подобия Творца. Он хранил верность прежде всего духу Евангелия, потому что христианство ориентированно именно на дух, на высшее начало. Истинный идеалист, он в то же время был необычайно активным человеком и считал своим долгом противостоять злу в любой его ипостаси.

Человек трезвый, он не заблуждался насчёт того, чем чревато помрачение духа. Он говорил о "стихии зверя" в существе, наделенном рассудком, об "эскалации демонизма", которая привела к "мировой гражданской войне детей Адама, терзающей его единое тело". Он писал: "Невольно рождается чувство, что народы и племена, страны и правительства, вожаки и толпы - весь род человеческий катится в бездну самоистребления". Он был уверен, однако, что верность Христу, жертвенность и героизм подвижников, служение ближнему и милосердие позволят нашему общему дому, Земле, избежать участи Содома. И сам он делал все, что в человеческих силах, чтобы остановить сползание к вселенской катастрофе.

Слово о. Александра проникало в сердца людей, потому что он наделен был пророческим даром, и это в первую голову дар видеть и открывать людям высшую правду. Пророк, в библейском смысле, - это не только человек, обладающий даром предвидения. Это - прежде всего посланник, вестник Царства Божия, провозвестник Истины.

И тут надо сказать, что самую большую опасность для России о. Александр видел не в атеизме, а в контрнаступлении язычества, которое все чаще выступает в "православной обёртке", сбивая с толку миллионы людей, затуманивая их сознание, извращая веру. Это ведет к трансформации религии, исповедники которой все настойчивее прибегают к внешнему принуждению, опираются на фанатизм и насилие, вовлекаются в водоворот политических страстей и "интересов" отдельных, подчас экстремистских, общественных групп.

Русская Православная Церковь не избежала этой опасности. Десятилетия тоталитарного режима не прошли бесследно. Имперская, великодержавная идеология все еще определяет сознание большинства клириков и многих верующих. Чувство национальной исключительности, национального превосходства является преобладающим. Обрядоверие, нетерпимость к инакомыслию, консервация отечественной старины получили самое широкое распространение.

Для Русской Православной Церкви в целом характерна закрытая модель христианства, основанная на традиционалистских ценностях, ксенофобии и шовинизме. Агрессивный национализм в православном обличье представляет собой новое язычество, антихристианское по своей сути.

Для охранительно-консервативной разновидности православия чрезвычайно характерно то, что можно назвать духовным и культурным нарциссизмом - самоупоение, самообожение, идеализация себя и своего прошлого. Эти клерикальные круги, как говорил о. Александр Мень, "в восторге от себя". И он же за два дня до смерти, в интервью испанской журналистке, указал на новую реальность нашего времени: "Произошло соединение русского фашизма с русским клерикализмом и ностальгией церковной". Он говорил, что это очень опасная тенденция, потому что люди приходят в Церковь за проповедью добра, а встречаются с изоляционизмом, антисемитизмом и т.д. Он с горечью констатировал: "...Общество ожидало найти в нас какую-то поддержку, а поддержка получается для фашистов".

И действительно, многие священники стоят на крайне шовинистических позициях, а иные даже становятся идеологами нацизма. В свою очередь, экстремистские силы надеются получить от Церкви некую сакральную санкцию на проведение погромной, ксенофобной политики. Те и другие стремятся превратить православие в этническую религию, в элемент "национально-религиозной идеологии". Те и другие превращают христианство из религии любви в идеологию ненависти.

Борьба Александра Меня с фашизированным лжеправославием, его проповедь духовной свободы, бескомпромиссное отстаивание Христовой истины встретили ожесточённое сопротивление со стороны спецслужб, настроенного державно-националистически консервативного крыла Церкви, включая ряд её иерархов, а также со стороны околоцерковных идеологов, стоящих на почве "православного" антисемитизма. Клевета, как и постоянная слежка, сопровождала о. Александра на протяжении десятилетий.

С 70-х годов "патриотическая" пресса начинает обвинять его в том, что он тайно служит иудаизму, стремится превратить православие в орудие сионизма, а к тому же хочет объединить православную Церковь с католической, которая будто бы погрязла в ересях. Со временем эти нападки становятся всё более частыми и всё более озлобленными. Из самой новодеревенской церкви, где служил о. Александр, в патриархию текут доносы. Их авторы в унисон с профессиональными "патриотами" утверждают, что он превращает церковь в синагогу. В середине 80-х годов в официозной газете появляются инспирированные КГБ статьи, в которых о. Александра обвиняют в "попытке создания антисоветского подполья под прикрытием религии". Эта кампания проходит под аккомпанемент допросов, где из священника пытаются вытянуть признание в "антисоветской деятельности".

Между тем люди жадно тянутся к о. Александру, читают его книги, впитывают каждое его слово. С конца 80-х, когда отношение государства к Церкви изменилось, он стал выступать с лекциями в массовых аудиториях. Потом к ним прибавилось радио и телевидение. В результате его услышали миллионы людей. Тысячи и десятки тысяч он обратил в христианство - не угрюмое и замкнутое, а радостное и открытое.

Поразительно, сколько успел сделать этот человек за свою короткую жизнь: написал множество книг и статей, утверждающих непреходящую новизну христианства; прочитал десятки, если не сотни, лекций; провел сотни домашних бесед; произнес тысячи глубоких и проникновенных проповедей; сделал слайд-фильмы о Христе и апостолах; перевел ряд книг христианских писателей; создал первые в России малые группы для изучения Библии, первые воскресные школы, первые группы милосердия в детских больницах; писал стихи и прозу; крестил тысячи людей.

И это лишь небольшая часть сделанного им. Причем темп его деятельности становился всё более ускоренным , время его как бы спрессовывалось. Летом 1990 г. он писал моей сестре: "Я погружен в свои обычные (для него обычные. - В.И.) труды, Вам известные: храм, писание, школа, воскресная школа, Библейское общество, издательские дела и пр. Теперь меня спокойно публикуют в разных органах - "Огонёк", "Наше наследие", "Знание - сила", "Наука и жизнь", "Лат. Америка" и т. д., включая газеты. За всё слава Богу. От лекций отдыхаю до 1 сентября... Веду постоянные передачи по радио. Приходят сотни писем, даже из тюрем. Сам не пойму, как успеваю отвечать хотя бы на часть".

Однажды я спросил его: "Как Вы это выдерживаете? Где Вы берете силы?" Он ответил: "Силы мне даёт Евхаристия. Без неё не выдержал бы. Она удесятеряет силы". Для тех, кто этого, быть может, не знает, поясню: Евхаристия - центральный момент христианского богослужения, таинство Благодарения, во время которого хлеб и вино прелагаются в Мистическую Кровь и Плоть Христа. Человек несокрушимой веры, о. Александр черпал силы именно в Евхаристии, глубоко переживая реальное присутствие Христа.

Незадолго до смерти он написал моей сестре: "Я воспринимаю это время как суд Божий. Теперь мы всё узнаем, кто на что способен. Думаю, что сделать что-то можно лишь с помощью свыше. Обычных сил недостаточно".

И помощь свыше была ему дарована. Чувствуя, а может быть, и зная, что конец близок, он торопился, брал на себя всё больше и больше...

На похоронах о. Александра высокий человек в монашеской скуфье, с мутными глазами цвета бутылочного стекла, заявил с паперти новодеревенской церкви, что священника убили "свои". "Свои" - значит, евреи, сионисты. Получалось, что еврей Александр Мень - ещё один "умученный от жидов". Монах (если это был монах) первым озвучил "сионистскую" версию преступления, с радостью подхваченную "патриотами".

Зачем "своим" убивать о. Александра? У "патриотов" наготове был ответ. А как же - они ("свои") сразу достигали этим несколько целей: убирали с дороги священника, "соблазнившего" сотни, если не тысячи, евреев принять христианскую веру и, стало быть, толкнувшего их на путь измены иудаизму; путая следы, они бросали тень на истинных патриотов, которым наверняка будет приписано это преступление; они тем самым способствовали раздуванию антисемитизма в России, чтобы вызвать новую волну отъезда соплеменников на историческую родину.

"Сионистская" версия, представлявшая собой один из вариантов известного мифа о жидо-масонском заговоре, быстро приобрела популярность не только в "патриотической" среде, но и в ... органах прокуратуры. Некоторые из её следователей, с подачи Лубянки, строили своё дознание на том, что убийство - ответ на подрывную работу о. Александра внутри Русской Православной Церкви. Стратегической целью его, на полном серьёзе утверждали эти пинкертоны, было разрушение православия путём создания внутри РПЦ особой "еврейской" церкви. Таким образом, "сионистская" версия, слегка модифицированная, была взята прокуратурой на вооружение.

Впрочем, основной всё-таки оказалась не "сионистская", а уголовно-бытовая версия. Выдвинул её немедленно после убийства и до всякого расследования тогдашний министр внутренних дел Баранников. Позднее её повторили такие ответственные люди, как Степашин, Ильюшенко и Куликов. Суть её сводилась к тому, что убийство никак не связано с политикой и было совершено то ли в целях ограбления, то ли на почве личной мести.

Я никогда не верил в эту версию. С самого начала я был убеждён, что убийство носило религиозно-политический характер. Не раз я писал об этом, не раз говорил публично, в том числе и как свидетель по делу в генеральной прокуратуре. Я пришёл к этому выводу чисто логически, зная, кем был о. Александр и кому он мешал. Я был уверен, что он, как некогда Джон Кеннеди, пал жертвой заговора, но не жидо-масонского, а вполне реального заговора с участием спецслужб. Только в случае с Кеннеди отсутствовал религиозный компонент, а здесь он играл важнейшую роль.

В печать просочилась информация, что первоначально военно-фашистский переворот планировался не на август 91-го, а на сентябрь 90-го года. Я исходил из того, что те, кто задумал эту акцию, давно уже не верили в коммунистическую идеологию и готовились заменить ее новой - "русской национальной", государственным православием на черносотенный манер. Александр Мень был главной духовной преградой на пути этих замыслов, поэтому устранить его надо было в первую очередь.

Однако в цепи моих рассуждений не доставало ключевого звена - фактического доказательства, что дело обстояло именно так. Неожиданно я нашёл подтверждение своим мыслям. Как ни странно, оно содержалось в книге Александра Лебедя "За державу обидно..." (М.,1995). Генерал вовсе не ставил перед собой задачи раскрыть заговор. Более того, он вообще не упоминает в своей книге имени о. Александра. Но приведённые им факты говорят сами за себя.

Напомню, что о. Александр был убит ранним утром 9 сентября 1990 года. А. Лебедь, который тогда командовал Рязанской дивизией воздушно-десантных войск, пишет в своей книге: "Вечером 8 сентября 1990 года от командующего ВДВ генерал-полковника Ачалова я получил очередной смутный приказ: "Привести дивизию в состояние повышенной боевой готовности "по южному варианту"... Ничто нигде не было напряжено до такой степени, чтобы требовалось наше присутствие..." (с.343).

"Южный вариант" означал бросок на Москву. Приказ вызвал тревогу, неуверенность и нервозность, потому что причины этой странной передислокации, как и задачи десантников, не объяснили даже комдиву. Нервозность, видимо, вызывалась и тем, что не так уж давно, в апреле 1989 г., произошёл кровавый разгон митинга тбилисцев с помощью армии. Генерал пишет: " Неопределённость продолжалась до 20 часов 9 сентября. В 20 часов поступило распоряжение: двумя полками, Костромским и Рязанским, совершить марш и в 6.00 10-го сосредоточиться на парадной площадке аэродрома имени Фрунзе" (с.344). Тогда же пришли в движение ещё 4 дивизии ВДВ, которым была поставлена аналогичная задача.

Приказ был выполнен. Рязанская дивизия, на танках и бронетранспортёрах, с полным набором боеприпасов, в 5.30 утра 10 сентября сосредоточилась на аэродроме. Передвижение войск такого масштаба невозможно было скрыть ни от общественности, ни от журналистов, ни от депутатов, которых тогда называли народными. Все задавали вопрос: "Зачем вы сюда прилетели?". Была создана депутатская комиссия для ответа на этот вопрос, а также и на другие вопросы: "Зачем автоматы, зачем бронежилеты, зачем каски, зачем танки?". Лебедь пишет, что вразумительного ответа на эти вопросы не было, а врать не хотелось. Пришлось тем не менее изворачиваться и что-то придумывать. Комиссия придумкам, естественно, не верила.

Лебедь описывает ситуацию не без комизма, пересыпая изложение фактов смачным армейским юмором. Но дело было вполне серьёзным. Москва была в тревоге. Депутаты требовали разъяснений. В конце концов генерала вызвали в штаб ВДВ, к командующему. Вот как Лебедь описывает свой разговор с Ачаловым:

"Командующий был взвинчен и сильно нервничал: - Значит так! Ты сюда прибыл для подготовки к параду. Полки-то у тебя парадные, понял? - Понял! А куда мне 113 единиц рязанской брони девать? Куда боеприпасы? Сроду не бывало, чтоб на парадную площадку войска с боеприпасами выходили. - Что ты мне дурацкие вопросы задаёшь! Думай! Думай, как машины на парадной площадке спрятать, думай, куда боеприпасы девать. Решение доложить через три часа и ... лично!" (с.347).

Лебедь - человек сообразительный, и он сделал правильный вывод: поднять 5 дивизий командующий ВДВ самостоятельно не мог. Такой приказ мог отдать только министр обороны СССР Язов. Но Язов, пишет он, "был человеком дисциплинированным и осторожным. Значит, ещё выше. Кто - можно было только догадываться. Министр и выше сразу были отсечены и никоим образом ко всему этому безобразию причастны быть не могли. А командующему ВДВ была поставлена задача: аргументированно и доказательно объяснить, чем это он и вверенные ему войска в субботу и воскресенье занимались и что вынудило его против всяких правил привести в повышенную боевую готовность кучу дивизий. Доказать научно это было нельзя, оставалось наукообразно". (с.347).

Итак, заговор. Язов потом объяснил народным депутатам с трибуны съезда, что войска прибыли для того, чтобы помочь жителям Подмосковья убирать картошку, почему Лебедь и назвал главу своей книги, где он всё это описывает, "Картошка в мундирах". Смешно... Депутаты проглотили идиотское объяснение, но о. Александр уже был убит. Заговор состоялся, но реализацию его остановили на начальной стадии, и Александр Мень был принесён в жертву. Уверен, что эта жертва сорвала переворот. А ведь в 1990 г. он имел все шансы на успех...

Убийц о. Александра следовало бы разделить на три категории: исполнители, организаторы и вдохновители. Исполнители - профессиональные убийцы, люди с опытом, уже имеющие на совести тяжкие преступления. Им хорошо заплатили и посулили если не отпущение грехов, то защиту от закона. Этих людей, очевидно, нет в живых: такие свидетели смертельно опасны и от них избавляются сразу после "акции". Как ни парадоксально это прозвучит, исполнители менее всего виноваты в этом преступлении.

Организаторы - те, кто обладал огромной и бесконтрольной тайной властью, те, кто имел в своём распоряжении практически неограниченный запас киллеров и в любой момент мог использовать их для деликатных операций. Это люди циничные и не столько идеологизированные, сколько использующие идеологию в интересах собственной власти, которые они отождествляют с интересами государства. Эти люди и сейчас сохраняют свои связи и огромное влияние. У них достаточно сил и средств, чтобы надёжно упрятать концы в воду, чтобы преступление, о котором мы говорим, никогда не было раскрыто. Вина этих людей необычайно тяжела.

И наконец, вдохновители (инспираторы, заказчики). Это те, кто принадлежал к высшей церковной иерархии. Говорю (и подчеркиваю это) лишь об отдельных князьях Церкви, зависевших от тайной государственной власти и в то же время оказывавших на неё немалое влияние. Эти люди, по сути, враждебны христианству, пронизанному духом истины, любви и свободы. Для них православие - русский этнографический заповедник, охраняемый государством, и, более того, религия ненависти к общему врагу - иноверцу, инородцу, инакомыслящему. Люди бездарные, они полны были лютой ненависти и зависти к о. Александру, одарённому свыше сверх всякой меры.

Эти люди убедили своих патронов, что о. Александр - "скрытый иудей", он представляет смертельную угрозу для России, для Русской Православной Церкви, для безопасности государства. Пока он будет жив, он будет мутить народ и угрожать священным интересам Державы. В подобном же духе они воспитали свою паству. Эти люди ведали, что творили. К ним в полной мере относятся слова Христа: "...Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы ему повесили мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской" (Мф 18,6). Я не завидую участи этих людей.

Христианский святой - человек, всецело посвятивший себя служению Богу. О. Александр Мень отдал себя без остатка Богу и людям. Известный религиозный мыслитель Георгий Федотов однажды сказал: "Святые неизбежно становятся мучениками". Так и произошло с о. Александром. Он был убит за Христа, за свою пламенную веру в Него.

Клевета сопровождает о. Александра и после смерти. Нападки на него становятся всё более ожесточёнными. Его книги, за редчайшими исключениями, не продаются в церквах и монастырях, где его самовольно объявляют еретиком, а теперь уже и сжигаются, как это проделали недавно в Екатеринбурге по приказу (или по благословению?) местного архиепископа Никона. Реакция патриархии была холодно-отстранённой, прикровенно-одобрительной. Это печальный знак. Это свидетельство глубокого духовного неблагополучия, точнее, глубокой духовной болезни, охватившей не только общество, но и Церковь.

О. Александр не раз напоминал, что отцы Церкви, как и русские религиозные мыслители, "подчеркивали, что существуют две формы религиозности: "открытая", свободная, человечная, и "закрытая", мертвящая, унижающая человека. Вечным примером столкновения между ними является антитеза Евангелия и фарисейства". Он не разделял взгляда, по которому любая религиозность служит этическому возрождению. Нет, тот, кто заявляет о любви к Богу, а брата своего ненавидит, тот, по слову апостола, лжец. "... Служение истине и Богу невозможно без верности нравственным заветам, данным человеку".

О. Александра чрезвычайно беспокоила ситуация, сложившаяся у нас и в Церкви, и в обществе. Он понимал, что тёмные силы могут обуздываться только духовным началом, но если идеалы отсутствуют, никакая политика и никакая экономика не помогут. Он писал: "Одни лишь социальные перемены помогут не больше, чем манипуляции крыловского квартета". В правоте его слов мы убедились сегодня в полной мере.

"Мы живём в последствиях колоссальной исторической патологии ... которые и сейчас живут в душах людей", - его диагноз был точен. И это относится не только к России, но и ко всей современной цивилизации, потому что "мир стоит на распутье, дойдя до последней роковой черты ... мы должны знать, что если не пойдём верной дорогой, наше столетье может стать последним в истории. Не волен ли Творец начать её сызнова ..?"

Однако несмотря на грозные знаки апокалипсиса, о. Александр был полон надежды. Он любил повторять слова Альберта Швейцера: "Моё знание пессимистично, но моя вера оптимистична". Он разделял этот оптимизм. Он говорил: "...надежды мои чисто мистические, потому что я всё равно верю в победу светлых сил. Я убеждён, что сила зла базируется на нашей трусости и тупости, но то, что на протяжении эры беззаконий всегда находились стойкие люди, праведники, мученики ... - утешает, это залог того, что дух непобедим и чёрные призраки всё равно рассеются рано или поздно".

В эти дни, когда нашу страну сотрясают социальные бури, как призыв, обращённый к нам, с необычайной силой звучат слова Александра Меня: "Сегодня, когда напряженность в обществе достигла точки почти критической, я не хотел бы давать людям никаких поводов полагать, что у меня есть иллюзии, - я человек без иллюзий, - но я верю, что Промысел Божий не даст нам погибнуть, и всех, у кого есть искра Божья в сердце, я призываю к тому, чтобы твердо стоять и не поддаваться ужасу и панике: мы пройдём через все эти полосы в конце концов, пройдём, я убеждён".

 

Яков Кротов. Что написано топором

Леонид Василенко. Без стыда

Мюллер вечен, потому что вечен сыск

Юлиан Семенов

Диакон Андрей Кураев выпустил книгу "Оккультизм в Православии" (М.: Фонд "Благовест", 1998), где повторил нападки на о. Меня, ранее опубликованные им в газете "Радонеж" (N 7-8 (51-52), апрель 1997). Уже не в первый раз он порочит имя погибшего. Раньше Д. Шушарин в "Независимой газете" от 18.03.93 опубликовал написанное Кураевым "Сомнительное православие отца". Ответы на нее были в свое время даны игуменом Иннокентием (Павловым) и другими. Кураев едва ли это не заметил, но внимания не удостоил. Когда возразить по существу нечего, можно и проигнорировать, выдавая себя за того, кто неизменно прав.

В новой его книге первой помещена глава "Александр Мень: потерявшийся миссионер". Нет, чтобы прямо сказать "убиенный миссионер". Так было бы честно. Но правда заменена на ложь. "Он ушел вовремя" (с.44 книги), - пишет Кураев в другом месте. Иначе говоря, его вовремя убили. Значит, убийцы правы? "Честное обсуждение предполагает и честное обозначение своей позиции" (с.38), - так подал себя Кураев, но приходит на ум другое - гнилые уста не скажут правды.

Возьмем, например, такое заявление: "писатель Александр Мень является униатом" (с.38). "Если мы хотим определить конфессиональную позицию писателя Александра Меня, то вывод будет определенный: униат, т.е. католик, исповедующий католическую доктрину и при этом ценящий православный обряд. И здесь ни при чем справки из Московской Патриархии о том, что он - священник, рукоположенный православным архиереем, служивший в храме, принадлежащем Русской Церкви, и принимавший награды от Московского Патриарха (тем, кто представляет отца Александра как мученика, который подвергался травле со стороны 'официальной Церкви', стоило бы помнить, что протоиерей Александр был награжден всеми священническими наградами, - в том числе и высшей: правом ношения митры). Писатель Мень - униат" (с.37-38).

Чего здесь больше - лукавства или нахальства? Или желания подвести под анафему? Автор, выступивший под именем Митрополита Антония (см. следующий материал нашего сборника) назвал Меня "постовым сионизма". Кураев, имея, надо думать, больший дар различения духов, выдает другой приговор: Мень как писатель - униат. Приговор обжалованию не подлежит. Никакие справки из Московской Патриархии не помогут. А уж если справки не помогут, то тем более не в счет десятки лет его служения в подмосковных деревенских храмах в условиях, весьма трудных. Такой судья, как Кураев, отметет все это прочь. Как священник, Мень уже убит, осталось доконать его как "писателя".

Но поставим вопрос: кто же является униатом по существу? - Тот, кто ушел из православия в католичество восточного обряда, тот, кто перестал считать нашу православную Церковь Церковью в полном смысле этого слова. И тут стоит привести характерный пример. Был раньше один предатель - Владимир Никифоров, который в начале 80-х ушел в католичество, стал подпольным священником и предлагал некоторым идти следом. Условием присоединения к католичеству, согласно Никифорову, стало ритуальное произнесение во время мессы формулы: "Только в Римско-Католической Церкви - полнота Церкви Христа". Ясно, что это - формула отречения от Православия, непризнания Православия Церковью. Кое-кто такую формулу тогда сказал.

Не знаю, должны были произносить или нет такую формулу отречения недавно появившиеся униаты из московской полуправославной интеллигенции. Может, в мемуарах кто-нибудь когда-нибудь вспомнит. Никифоров организовал подпольную католическую общину, а затем всю ее целиком заложил (да и многих других), как только за него взялись, и вот он тогда, как и теперь Кураев, охотно и широко заявлял, что Мень - это "католичество в православной упаковке". В том числе, говорят, и на допросах, т.е. помогал следователям правильно сориентироваться в этом туманном вопросе.

Кураев действует нахально - о. Александра Меня надо обвинить в том самом, чего он никогда не делал, - в униатстве. Рука убийцы уложила его в гроб, и Мень сам уже не ответит. Это Соловьев когда-то в ответ на такие обвинения сам писал архимандриту Антонию (Вадковскому): в католичество не перейду, а унию считаю вредной. Хулители Соловьева, однако, на это внимание не обращали.

А ведь, чтобы стать униатом, надо признать, как минимум, примат папы в католическом его понимании, а Православие - не Церковью, а чем-то несерьезным. Но о. Александр Мень понимал дело по-другому: наша Церковь - это действительно Церковь, какими бы ни были грехи принадлежащих ей христиан в сане и без сана, а слово Папы для православного христианина может быть важно лишь в той мере, в какой в нем звучит слово Христово.

Ибо на первом месте в Церкви - Христос, Дух Божий, Евангелие. Если не звучит слово Христово в слове иерарха, тогда мы имеем дело только с его человеческим словом, которое и оценивается соответственно. Не разделял Мень веру в примат папы, в его непогрешимость. Но уважал того или иного папу как личность, как достойного иерарха и серьезного христианина. Никто не вправе никому запрещать уважать папу и вообще любить католиков, сотрудничать с ними в служении Христовом, в свидетельстве веры и высшей правды. В конце концов, даже Константин Леонтьев умел уважать папу, вовсе не изменяя при этом Православию.

Чего еще требует Кураев? Не смейте считать о. Александра Меня мучеником из-за каких-то неприятностей с церковным начальством - награды по службе он получал. Вопрос о его убийстве за свидетельство веры Кураев проигнорировал полностью. И понятно, почему. Если признать мученичество за веру, за свидетельство Христово, за служение Слова, тогда все написанное Кураевым - мерзость перед Богом. Поэтому, требует Кураев, не смейте считать его мучеником за веру - и тут у него тоже припасен кое-какой компрометирующий, как он это подает, материал.

На с.41 он, например, приписывает Меню какую-то неопределенную религиозную всеядность, полную неразборчивость в отношении нехристианских верований, а в обоснование цитирует, сокращая кое-что неподходящее для себя, слова Меня: "Я верю, что в каждом великом учителе Бог как-то действует... Они все правы, значит, прав и Он, сказавший о Себе: 'Я и Отец одно'" (Мень А. Быть христианином. М., 1994, с.6).

Вот смотрите, торжествует Кураев, как я разоблачил этого еврея с "национальной склонностью к диссидентству"(с.36): Мень ставит христианство в один ряд с прочими религиями и признает истину христианства только лишь "между прочим", только лишь в рамках этого ряда. "Надо во что бы то ни стало показать, что те лучшие ценности, что есть в подсоветско-светской культуре, не чужды христианству и разделяются им. Достоинство личности, творчество, свобода, дерзновение - все это есть и в христианстве и по большому счету только там и может быть логические обосновано" (с.41).

Да, ценил Мень достоинство личности, творчество, свободу и дерзновение. Кураев, конечно, не чтит, потому что по-хамски относится и к человеческому достоинству о. Александра Меня, и к его сану, и к его творчеству, и к не часто встречающейся теперь, но удивительно ярко выразившейся в его жизни духовной свободе. Получается еще и так, по Кураеву, что эти ценности Мень поставил выше Христа, выше любви к Богу. Судит Кураева убойно, и если соглашаться с его претензиями, то и ап. Павел был глубоко не прав в том, как он держал речь перед своеобразной аудиторией афинского ареопага.

Но стоит только внимательнее посмотреть на указанный Кураевым опубликованный текст о. Александра Меня, как мы увидим на предыдущей странице главную его мысль, что христианство - совершенно уникально в ряду мировых религий, потому что дает ответ на все подлинные религиозные искания, на ту жажду истины, которая есть в религиях мира: "И вот среди них [указанных учителей] <есть> Единственный, который говорит от Своего Лица как от Лица Бога: ‘А Я говорю вам’, или, по Иоанну: ‘Я и Отец одно’. Никто из великих учителей мировой религиозной мысли никогда ничего подобного не говорил. Таким образом, единственный случай в мировой истории, когда Бог открывает Себя через конкретного Человека в некой абсолютной полноте, - это тот случай, который мы имеем в Евангелии" (с.5).

После этого Кураев критикует, и притом часто по делу, всякие магические обычаи и суеверия в народе, описанные как что-то нормальное теми, кто предлагает нам жизнеописания разных старцев и стариц. О канонизации таковых говорить, по меньшей мере, рано, особенно если полагаться на такие описания. Я не вижу особой нужды бесповоротно отрицать их святость, но признаю, что она просто не видна из таких книжек. Кураев также критикует то, что он оценил как беспринципную снисходительность в отношении к разным гностическим учениям и идеям, какая нередко встречается среди православных высокообразованных, иногда занимающих в Церкви заметные посты. Правда, когда видишь, как Кураев ведет полемику, не можешь не задуматься, а всегда ли он говорит правду?

Недобросовестность Кураева сразу видна, как только он называет "ноосферу" "оккультным словечком" и запросто относит разные экологические концепции к каббалистике. Ход прост. Искушенный в еврейском вопросе читатель тут же поймет недосказанное: вот они, жиды, и тут все наводнили. Впрочем, есть среди цитат, приводимых Кураевым, такие, что говорят сами за себя, без всякой нужды в комментариях Кураева, если, конечно, его цитирование корректно.

Кураев для своей где-то, похоже, и полезной критики использовал в качестве "паровоза" клевету на о. Александра Меня. Получается так. Кураев как бы говорит своей книгой: собратья и отцы, я понимаю, как всем нам противен этот еврей Мень, он мне и вам чужой, наше православие надо очистить от его памяти, посмотрите же, как здорово я ради вас размалевал его физиономию. Я ведь его запросто пристроил в компанию тех интеллигентов, которые давно уже вывалились из православия в какой-то сумрачный оккультизм, в "глухоту паучью". Давайте теперь и вы кое в чем уступите, - у некоторых из ваших по части двоеверия тоже ведь рыльце в пушку. Вот какую солидарность он ищет. И, на первый взгляд, не без риска - ведь за аналогичную критику суеверий в православии тот, кто обозначил себя псевдонимом "прот. Сергий Антиминсов", не так уж давно в журнале "Москва" безбожно поносил акад. С.С. Аверинцева. И ни к какой ответственности за это никто из иерархов его не призвал. Но едва ли риск Кураева так уж велик.

От имени Православия, и никак не меньше, Кураев говорит тоном безапелляционным, высокомерным, тоном абсолютно безупречного учителя по отношению к тому, кого он изображает нашкодившим мальчишкой. "Моя работа в принципе корпоративна", - писал он в указанной газете "Радонеж", - и она осуществляется в "постоянном и самом тесном контакте со всей массой православного духовенства". То, что есть корпоративный интерес, готов согласиться, а насчет "всей массы" - сомневаюсь, тем более, что "масса" - это совсем не соборность.

Кураев сурово учит трезвости, умению решительно говорить "нет", запросто проводит сравнения между миссионерами и еретиками, напоминает о голосе Предания, рассуждает о великих опасностях миссионерства (уж еретики-то, дескать, вовсю миссионерствовали, а понятливый читатель о прочем догадается), об особенностях современной аудитории и пр. Из рассуждений Кураева вытекает, что Мень ни в чем не разобрался, неправильно проповедовал, "опьянился модами века сего" (с.45), не так как надо отвечал на заданные ему вопросы, сплошь и рядом делал грубые ошибки, очевидные и студенту семинарии, но "можно быть благодарным и за его ошибки". Не ясно только, почему же Мень был убит, если его покладистость не давала ему сил говорить, когда следует, твердое "нет".

Если автор думает убедить своих читателей в подлинной православности его статьи, то он ошибается. Но что делать? Все можно понять. В конце концов Кураев - выходец из советской философской среды, для многих (хотя и не всех) представителей которой характерен тот демагогический давящий стиль, который он и воспроизвел на своих страницах. Не в этих ли кругах он научился ссылаться на "массы"? Он охотно упоминает Ленина как "авторитетнейшего российского демонолога" (с.16) и демонстрирует, что ему не нравится, как Даниил Андреев написал о демонических инспирациях в деятельности Сталина.

Насколько прав сам Андреев - другой вопрос, и не к Кураеву же ходить за ответом. К Меню приведенный им пассаж из Андреева прямого отношения не имеет: цитировал Кураев только то, что Мень признал определенную долю правоты Андреева относительно существования небесного кремля, а не относительно Сталина и вовсе не по поводу теософских идей Андреева. Но симптоматично, что выпад против Андреева появился именно в связи со Сталиным. Уже есть люди, открыто заявляющие о себе как о "православных сталинистах", так что Кураеву ни к чему с ними ссориться.

"Сегодня у меня не меньший опыт публичных выступлений, чем у отца Александра", - требует почтения автор (в газете). Но возьмем несколько характерных мест из его статьи, показывающих, как легко погибшего свидетеля веры можно записать в лагерь гнусных колдунов, ведьм и оккультистов, если принимать те нормы ведения дискуссии, какие предлагает миру Кураев. Преподаватели курсов нетрадиционной медицины, как он оскорбительно заявляет, - "всего лишь учителя оккультизма. И вот в такой ситуации православный священник, по сути, благословляет аудиторию: да, да, слушайтесь своих наставников, Церковь не возражает против того, что они вас обучают технике ‘парапсихологии’. А в качестве защиты от ‘негативных полей’ священник порекомендовал лишь ‘открытость’" (с.17) и т.д.

Сделаем элементарное сравнение написанного Кураевым и сказанного Менем в его книге "Магия, оккультизм, христианство" (М.: Фонд имени Александра Меня, 1996). Речь в ней идет вовсе не о благословении оккультизма, а о тех видах риска, которые действительно хорошо известны не только в той аудитории, где выступал Мень, но и за ее пределами. Мень дальше сам дает свой перечень некоторых видов риска (раздел "О духовном целительстве"), который стоит воспроизвести:

а) есть риск как для лечащего, так и для его пациента, при передаче духовной и душевной энергии;

б) риск в контактах с темными трансфизическими слоями;

в) риск от прямых контактов с демонами;

г) риск от идолопоклонства;

е) риск от праздного любопытства;

ж) соблазн массовости эффекта воздействия.

Здесь можно спорить, все ли виды риска перечислены, не упущено ли что-нибудь, не сказано ли что-то слишком бегло. Но Кураев, проигнорировав сказанное Менем, безосновательно и вопреки словам самого Меня обвиняет его в том, что он одобряет разные целительские шоу, "наполненные ‘святым смехом’, ‘покоем в Духе’ и исцелениями от веяния пиджака" (с.16), и приглашает туда людей. Остается задать вопрос, а честным ли способом ведения дискуссии мы имеем дело?

Но продолжим. "Лектор отрабатывает свой имидж, - лихо рассуждает дальше Кураев, - ему важно, чтобы о нем шла молва как о поборнике либерализма, творчества, свободы, терпимости, открытости, как о столпе ‘современного христианства’" (с.17). "Открытость" и "широта взглядов", легко переходящая в беспринципность, - вот, по Кураеву, и все, на что оказался способен Мень. Снова сравним, что у Меня, с тем, что у Кураева. Мень настаивает на следующем:

а) прежде всего нетрадиционный целитель должен быть профессионалом-медиком; это означает, вопреки Кураеву, что он не шарлатан, не знахарь, не проходимец;

б) между таким целителем и его пациентом возникает духовная связь, намного большая, чем у обычных хирургов и терапевтов с их больными, и это требует от целителя самой серьезной ответственности во всех отношениях, а особенно нравственной ответственности;

в) необходима непрестанная и интенсивная работа целителя над собой, "внутренний подвиг" (с. 149 книги Меня);

г) главное в подвиге - освобождение от ложного самоутверждения, от гордыни, труд в духе подлинной самоотдачи и служения Богу и ближнему, с постоянной проверкой совести;

д) необходимо противодействовать всяким темным влияниям, а для этого уметь их различать, зная, на что опереться в противодействии, и Церковь располагает здесь большим опытом, который не следует игнорировать;

е) Бог призывает каждого христианина, а особенно имеющего целительский дар, становиться "носителем любви и света Христова" (с. 155);

ж) нужно избрать своим учителем и образцом самого Христа, который сам был целителем;

з) смиренно совершать целительский труд как "подлинное богослужение" (с. 156);

и) искать высшего духовного руководства и благодати.

Кураев все это в лучшем случае не видит, а скорее просто игнорирует и пишет свое: "Крестного знамения, молитвы, хранения ума, исповеди, причастия и ознакомления с апостольскими правилами, в которых выражено отношение Церкви к знахарству, он не предписал этим ‘целителям’" (с.17). Нам же ясно иное: Мень увидел в своей аудитории серьезных профессионалов - тех, кому Бог даровал особые силы, чтобы они отозвались на Его призыв и исполнили свое служение с полной самоотдачей и в духе Христовом. Кураев же увидел какой-то сброд колдунов, ведьм, знахарей, негодяев, с которыми разговаривать нужно жестко - с позиции силы, языком грязных обвинений, анафем, проклятий и пр.

Невозможно исключить, что в аудитории нетрадиционных медиков были люди, чей духовный выбор был весьма далек от того, какой предложил им лектор. Но нельзя обвинять в колдовстве всю аудиторию, как нельзя обвинять, например, в антисемитизме весь православный клир или в гомосексуализме все наше монашество из-за того, что среди их представителей есть одержимые такими страстями. Мень был убежден, что и целители, и астрологи не менее всех других людей нуждаются в том, чтобы донести до них слово Христово и помочь им полюбить Церковь. Для серьезной профессиональной работы им нужна, как выше сказано, благодать, нужны примирение с Богом, чистота помыслов и намерений, подвижничество и воцерковление.

Сказанное не означает, что Мень пренебрегал крестным знамением и всем прочим. Но что важнее - само крестное знамение или та постановка духовной жизни, в рамках которой оно и приобретает свое подлинное значение? Ведь от крестного знамения и от молитв не отказываются некоторые бабушки, которые хаживают в церкви и одновременно занимаются заговорами и пр.

Еще один вопрос - отношение к астрологии. По тону статьи Кураева ясно, что всю эту астрологию следует считать мерзостью от начала и до конца, ее нужно искоренять повсюду, куда только дотянется рука православного ревнителя, не стесняющегося в средствах. Ну что ж, Кураев известен своим предложением выбросить из Библии Кн. Эсфирь. Это я слышал от игумена Игнатия (Крекшина), пока тот еще был в православии. По логике вещей, теперь Кураеву пора предложить выкинуть из Нового Завета повествование о трех волхвах, пришедших поклониться младенцу Иисусу. Эти трое в Евангелии совсем не осуждаются, но они - явные астрологи ("мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему" - Мф 2.2), что и подтверждает тропарь Рождества Христова: "звездам служащии звездою учахуся". Но если принять позицию Кураева и сделать из нее все выводы, то и тропарь тоже нужно выкинуть из Православия.

Конечно, речь здесь идет об астрологах, обратившихся ко Христу, а не упорствующих в заблуждениях и в противлении Ему. Могут возразить, что маловато астрологов, принявших Христа. Пожалуй, так, но есть же притча о потерявшейся овце, ради которой стоит приложить немалые усилия. И совсем плохо, когда разумный астролог советует кому-то креститься и воцерковиться, а священник, услышав, кто это посоветовал, гонит прочь из храма того, кто решил креститься. Об этом и написал однажды астролог Феликс Величко в журнале "Урания" ("Печальная повесть о том, как батюшка Иван Иванович поссорился с астрологом Иваном Никифоровичем" - "Урания", 1995, N 5), а я соответствующим образом прокомментировал. Ф. Величко тогда, между прочим, написал: "Главная задача астрологии - помочь человеку познать себя, ощутить в себе искру Божию и осознанно служить орудием Бога, следовать его предначертаниям" (с.57). Кураеву до этих слов, очевидно, дела нет, как нет дела и до моих слов: "Ничто астрологическое или вообще космическое не должно стоять между Богом и человеком" (с.58). В моих словах и в их контексте нет полного и безоговорочного согласия с процитированными весьма неплохими словами Величко, за которые этого автора нужно бы уважать.

Кураев процитировал эту мою давнюю статью, но с недопустимыми искажениями сути дела, соединив их с нападками на Меня. Позиция Меня проста: "Астрология возможна как наука" (с.163); "астрология допустима, если она не притязает быть эрзац-религией" (с.162); "астрология как псевдорелигия, конечно, является просто вредной" (с.163). Примеры недолжного использования астрологии при Гитлере и в других случаях Мень указал. Эту же позицию дифференцированного отношения к предмету разделяю и я, потому что в астрологии действительно есть немало вопросов, которые переводимы в план научных исследований, при всем том, что были и псевдорелигиозные направления, совершенно справедливо осужденные не только Церковью, но еще и ветхозаветными пророками как идолопоклонство.

Кураев, человек философски образованный, должен бы уметь различать вопросы научные и вненаучные, - как-никак приносил свою диссертацию на защиту в Институт философии РАН. Должен знать и то, что давно известно и астрологам, и многим не астрологам, а именно: для разумного человека астрологические прогнозы, как и всякие прочие прогнозы, - не предмет суеверия или ложного мистицизма, и нужно правильно понимать их возможности и границы. Они не являются жесткими предсказаниями, подавляющими человеческую душу, а только описывают вероятностную предрасположенность к каким-то событиям в будущем. Знание астрологических прогнозов, как и всяких других, вовсе не лишает человека свободы воли. И то, что астрологические прогнозы нередко не исполняются, тоже хорошо известно всем, кто сколько-нибудь вникал в этот вопрос.

Другое дело, что к астрологии, как и к целительству, часто бывает суеверное отношение, и здесь именно христиане способны наилучшим образом давать нужные оценки. Есть и еще один важный момент. Упоминаемый Кураевым Глоба, если верить тому, что о нем говорят разные люди, считает, что в ходе профессионализации астролога ему нужно пройти через особые посвящения, надо полагать, космическим силам, может быть, зороастрийским Ахурам. (Выяснить эту деталь мне пока не удалось). В таком случае астрология Глобы - не научная и она для христиан неприемлема. Кураеву, разумеется, нужно уверить всех, что Мень во всем "оказывается единомышленником Глобы" (с.26).

Но Кураев некорректен и здесь. Мень готов был согласиться Глобой только в том, что "когда человек считает, что астрология связала его по рукам и ногам, что он уже детерминирован, что никуда не денешься, что выбора нет, вот тут начинается суеверие, начинается рабство" (с. 163 книги Меня). В этом Глоба действительно прав и нет ничего постыдного в том, чтобы согласиться с ним в этом вопросе, а вовсе не во всех других. Кураев наверняка изучал когда-то логику и должен бы знать о существовании ошибок, возникающих при необоснованных обобщениях, а здесь как раз такой случай, когда согласие в чем-то частном вовсе не означает согласия в целом.

Если христианин действительно воцерковился, его духовная жизнь получает полную внутреннюю свободу от влияния каких-либо космических сил, в том числе и тех, которые попадают в поле зрения астрологии. Христианину не нужна астрология для определения своего жизненного пути, для спасения души и примирения с Богом, как не нужны физика, биология, философия, как не нужны стихи, романы, картины, автомашины, компьютеры и проч. Но все это может понадобиться многим людям, хотя и не всем, для разных видов служения. А Бог может и через красоту звездного неба, и через науку и искусство побудить человека обратить на Себя внимание и принять Его призыв.

Кураев мог бы присмотреться к названию моей статьи: "Вода крещения смывает печати звезд". Эти святоотеческие слова говорят об особом призвании христианина, о его свободе по отношению к космическим влияниям. Они означают, вместе с тем, что от астрологических зависимостей не свободны те, кто остается вне крещения и Церкви. Кураев цитирует мою статью с указанием заголовка, значит нельзя сказать, что он его не читал, но, не стесняясь, приписывает мне (и Меню) позицию, которую мы совсем не разделяем.

Кураев фактически отказывает Меню, мне и другим в праве думать иначе, чем он сам, бесстыдно изображая нас пособниками каких-то сомнительных знахарей. Опять нужно спросить, а с добросовестным ли отношением мы имеем дело? Пожалуй, нужно посчитать за честь, что мне довелось именно вместе с о. Александром Менем получить хулу в свой адрес от такого деятеля, как Кураев. Наверное, не один Кураев так будет делать. Но каждому человеку Бог даровал разум, чтобы мыслить и достигать зрелости веры. Имейте мужество думать своим умом, - призывал 200 лет назад Кант. Кураев в сущности лишает нас (от имени Православия!) права думать и давать оценки. Назовем это своим именем: религиозный обскурантизм псевдоправославного благочестия.

Недавно в Москве выпустили книгу Эриха Фромма "Догмат о Христе". Фромм - большой ум, видный психолог. Он раньше хорошо писал, что признаком добротности духовной жизни является радость. Но в этой книжке он сказал о христианстве как-то унижающе и с презрением: дескать, оно выросло из тех отрицательных эмоций, которые французы обозначают словом ressentiment, - из зависти, обид, чувства обделенности, из ненависти угнетенных и никому не нужных людей к тем, кто достиг успеха, из болезненной жажды взять свой кусок от пирогов на жизненном пиру и пр. Будем считать, что большой ум Фромма сделал большую ошибку. Такое бывает. Но когда видишь все, что написали обозреваемые авторы, приходит на ум мысль, а не хотят ли они подтвердить сказанное Фроммом? Та же мысль приходит на ум, когда слышишь западные разговоры о том, что от православия к коммунизму очень легко перейти, если стать на почву антизападничества и национализма. Похоже, что антименевские демагоги решили поработать на пользу также и такого мнения. И если вспомнить "карловацкие" нападки на Московскую Патриархию как на "Церковь лукавнующих", то и тут получается, что все эти наши авторы как бы хотят делом подтвердить правоту таких оценок.

Кураев воздвиг идола своей ревности по чистоте Православия, но идолы требуют жертв. Кураев совершает публичное заклание имени Меня, сопровождает это идеологическим камланием и предлагает другим пасть ниц всей "массой" перед его идолом, хором благословить такое заклание. Идол потребует и других жертв, и кто знает, чем это кончится. Идеологический террор, который идет теперь в нашей Церкви с попустительства некоторых иерархов, обрушился не только на о. Александра Меня, но и на о. Георгия Кочеткова, игумена Мартирия (Багина). На очереди другие имена. Не будем исключать, что там, где сеют ненависть, там будут вытеснять или просто изгонять из Церкви, а изгнанных тут же обвинят в расколе. Ненависть и осуждение, как известно, равносильны также желанию смерти того, кого осуждают, презирают и ненавидят. Некоторые высокообразованные православные, вроде диакона Андрея Кураева, отдали себя на службу воинствующему невежеству, террору и ненависти. "Невежество - это сила", - сказал в свое время Орвелл. Эту силу надо уважать и ей служить - этому фактически учит православных Кураев. Но вспомним св. Александра Невского, которого о. Александр Мень чтил как покровителя: не в силе Бог, а в правде. Есть и слово Господне: "Не сотвори себе кумира".

Святое Православие не погибнет и Мень не перестанет быть свидетелем веры и служителем Слова Божия из-за того, что клевета идет широко. Но нужно пройти через трудные дни и годы. Гонимый игумен Мартирий сказал недавно в одной из бесед по поводу распространившейся у нас ненависти к "инославным" христианам: "Мы духовно нездоровы", мы - "в глубочайшем духовном кризисе, который переживает сейчас Русская Церковь и некоторые иные Церкви. Но в любом случае будем оптимистами. Будем помнить о том, что Дух Христов должен восторжествовать в истинных последователях Христовых, и те слова, которые сказаны Господом [см. Ин.13.33-34 - Л.В.], не могут быть проигнорированы Его учениками и будут осуществлены ими в виде любви ко всем христианам" ("Вестник Филокалии", 1999, № 1, с.10-11).

Ненавидящие т.н. "инославных" ненавидят и настоящих православных. Быть на стороне гонимых, на стороне тех, кто служит Господу в духе высшей правды и любви Христовой, независимо от того, к какой Церкви они принадлежат, или быть на стороне гонителей - таков выбор.

 

Леонид Василенко

Под знаком террора

Под знаком террора не может быть раскрыта правда.

Николай Бердяев

Недавно, где-то в ноябре 1998 г., появилось "Православное книжное обозрение", в редакционном совете которого видим следующих: архимандрит Тихон (Шевкунов), прот. Димитрий Дудко, главный редактор В. Аверьянов). Авторы газеты удостоили погибшего о. Александра Меня серии демагогических статей. Первым помещено "Открытое письмо священнику Александру Меню" за подписью Митрополита Ленинградского Антония (Мельникова), затем "О ‘наследии’ прот. Александра Меня" прот. Димитрия Дудко и еще есть нечто без заголовка от мирянина Н. Сардонникова. Одобрительно также охарактеризована старая грязная брошюра "О ‘наследии’ прот. Александра Меня" (М.: Правило веры, 1993), где напечатали того, кто все еще скрывается под именем "прот. Сергия Антиминсова", а также разный другой сомнительный материал. Патриаршее благословение нигде не обозначено - очевидно, редакционный совет и авторы в нем не нуждаются.

Указанная брошюра, изданная тогда "Правилом веры" вместе с газетой "Град Китеж", похоже, стала чем-то непререкаемо авторитетным, каноном для тех, кому нужно чернить имя погибшего. Например, украинская газета "Запорожье православное" в N 1 (17) за январь 1998 г. поместила материал прот. Димитрия Винника "Протоиерей Александр Мень: анализ творчества", где дан, собственно, краткий реферат этой брошюры. Уважаемый украинский протоиерей воспроизвел многократно повторенную раньше ложь, что для о. Меня Библия - это всего лишь литературное произведение, что он противопоставляет науку Слову Божию, чтобы последнее дискредитировать: "На наших глазах разворачивается разрушение Библии... Это уже по сути дела разрушение веры" и т.п. (с.7).

Под конец автор пишет: "Пусть эта статья не покажется читателю попыткой опорочить невинно убиенного священника нашей Церкви. Он жил и умер православным христианином и активнейшим проповедником Слова Божия" (с.7). Увы, содержание статьи идет вразрез с этим благим пожеланием. Автор, вдобавок, предлагает читателям "вознести свои молитвы об упокоении его души в селениях праведных". Нет, уж лучше это делать не вместе с такими авторами. Украинский автор мог бы здесь по-украински недоверчиво отнестись к тем "москалям", которые упорно, из года в год, распространяют свою клевету повсюду и явно ввели его в заблуждение. Уместно здесь напомнить и стихи Даниила Андреева:

- Гневный град, соперник Рима,

Вероломная Москва!

Кровью жертв ненасытима!

Верой двойственной жива!

Суровые и неприятные слова. Проще всего от них отмахнуться. Разумнее сказать, что это все было, но было также и другое - верность правде Божией вопреки всем, кто жаждал крови свидетелей Христовых. Москву нужно оценивать по тому лучшему, что в ней было, но нельзя закрывать глаза и на худшее.

Поскольку указанная брошюра считается чем-то образцовым, придется и о ней сказать несколько слов. Она посвящена памяти Феликса Карелина. В нее включены две публикации: "Протоиерей А. Мень как ‘комментатор’ Священного Писания", за подписью указанного прот. Сергия Антиминсова, и "О домостроительных пределах богоизбранности еврейского народа" Ф. Карелина. Брошюра продавалась во многих киосках православной литературы, надо полагать, с высокого благословения.

Разбирать ее содержание здесь незачем. Прот. Сергий Антиминсов - псевдоним автора из Сергиева посада, который уже два года публикует свою беззастенчивую халтуру и клевету без благословения священноначалия Русской Православной Церкви. Ходят слухи, что его зовут о. Исайя (Белов), ныне уже архимандрит. Ответ на его писания был уже давался в "Русской Мысли" № 3942 за 1992 г. и в № 164 "Вестника РХД", а также в небольшой книге "Вокруг имени отца Александра" (М., 1993), подготовленной обществом "Культурное возрождение". Все сказанное было оставлено без внимания, а сами эти издания не предлагались верующим в православных храмах и киосках, кроме двух-трех мест. (Впрочем, никто из авторов, писавших ответы, пока еще не пострадал). Не предлагались почти нигде в храмах, заметим, и книги самого О. Александра, а вместо этого в разных епархиях, бывало, собирали священников, чтобы они послушали разъяснения важных лиц из Троице-Сергиевой Лавры о том, что Мень - это еретик и зловредный экуменист. Было ли на эту кампанию клеветы благословение архипастырей, мы, наверное, со временем узнаем.

Из опубликованных в ответ псевдо-Сергию материалов ясно, что этого закулисного "критика" нельзя считать ни компетентным специалистом, ни честным человеком. Статья Ф. Карелина - нечто другое. Для автора невыносима непреложность Божия избрания евреев, и он решил его по-своему ограничить. Карелин не постеснялся присвоить себе Божие право судить, кто из избранных должен быть отвергнут по причине неверности призванию. В результате - статья антисемитской направленности и с высокомерными поучениями духовного банкрота о. Александру. Вся брошюра переполнена цитатами из Священного Писания, ее авторы могут показаться людьми знающими, благочестивыми и ревнующими за верность Правде, но само это "благочестие" - фальшивое и агрессивно-наступательное, оно отдает запахом тления, в нем звучит какой-то угрюмый рев, требующий тупого послушания и принесения в жертву того, что свято и дорого сердцу.

О Феликсе Карелине следует немного сказать на основании свидетельств хорошо знавших его людей. Сын расстрелянного чекиста, он в годы войны работал в СМЕРШ’е, а после войны стал штатным провокатором и был заслан в группу богоискательской молодежи. Там он настолько увлекся религиозными вопросами, что покаялся и сам раскрыл себя как агента. Его неустойчивая и буйно увлекавшаяся натура не годилась для такой "работы". Всех, включая Феликса, однако, посадили. В лагере странностями своего поведения он возбудил подозрения других заключенных, и они предложили ему убить ранее раскрытого ими провокатора и этим доказать, что он - не стукач. В противном случае смертью грозили ему самому. Феликс стал убийцей и получил второй срок. После освобождения реабилитирован не был.

Ф. Карелин принес много зла о. Александру и его приходу, а также покойному о. Николаю Эшлиману и ряду других священников и мирян. В 60-е годы Феликс создал в Москве ряд абсурдных ситуаций: разгоряченно убеждая многих, что вот-вот поднимется весь православный мир и все изменится, Феликс увлекал на крайние и необдуманные действия - на неоправданную конфронтацию с церковной иерархией, на уход с приходской работы. Он же вовлек целую группу в панический отъезд из Москвы в Абхазию в Новый Афон в ожидании скорых эсхатологических бедствий, отнесенных к вычисленному им дню снятия пятой печати, и пр. (Подробнее см.: О. Александр Мень. Воспоминания. - Континент, 1996, N 2 (88)). Однако, в 70-е годы он переориентировался на русский православный национализм. Посмертная публикация этой статьи Феликса Карелина, написанной им еще в 1978 году для нужд антисемитского самиздата, показывает, что православные "патриоты" по-прежнему считают его своим.

* * *

Редакция и авторы "Православного книжного обозрения" изобразили в своей газете что-то вроде "соборности" - тут и Митрополит, и священник, и мирянин, и еще кто-то на горизонте, и все заодно против Меня, убиенного за свидетельство Христово. Не соборность это, а солидарность во грехе. Почему? Нет правды, а есть ложь, осуждение и ненависть. Что мы видим в "Письме" за подписью Митрополита? Политическое обвинение в том, что о. Мень - "постовой" сионизма в Православии. Обоснования - никакого, факты - не нужны, главное - оклеветать самоуверенным, не терпящим никаких возражений тоном и как можно крепче и наглее. В качестве "факта" предъявляется идеологическая обработка автором старого интервью о. Меня (Вестник РХД, 1976, N 117), по поводу которого о. Меню по-советски беззастенчиво приписано намерение если не включить Православие в иудаизм и сионизм, то открыть сионизму канал для проникновения и разложения его изнутри.

В сталинские времена такого обвинения было достаточно, чтобы поставить к стенке. Все подано в обычном стиле коммунистических идеологов и работников КГБ брежневских и более ранних времен. Тот, кому предъявлялись такие обвинения, уже никогда бы не отмылся в глазах обвинителей и исполнителей их приказов и был обречен - его не защитил бы ни закон, ни личная невиновность, ни поддержка общественности. И тот, кто расправился бы с таким "врагом", сделал бы, очевидно, правое дело - исполнил долг перед Родиной.

Такое обвинение нужно оценить не иначе, как санкцию на убийство. А те, кто теперь публикуют его, тем самым предлагают православным стать солидарными с убийцами о. Александра Меня, а значит - быть совсем не христианами, а только православными по имени, каковы и сами обвинители. Бежать прочь от всего, что связано с именем о. Александра, как от чумы, отрекаться от него публично или на частной исповеди, присоединиться к хору тех, кто будет и дальше обливать грязью не только о. Меня, но и многих других, - вот что нам фактически предлагает газета. Будьте предателями, как бы говорят нам, и мы вас снисходительно примем, правда, как людей второго или третьего сорта.

Пастырским словом это свидетельство ненависти никак нельзя назвать. Да и писал, вероятнее всего, какой-нибудь оголтелый мирянин или просто нецерковный человек, оставшийся за кадром. То, что Митрополит Антоний, случалось, ставил свою подпись под текстами, которые кто-то для него готовил, - вещь известная. И я думаю, что он позволил и здесь использовать свое имя. Письмо ведь ходило по рукам задолго до его смерти в 1986 г., и не слышно было, чтобы кто-либо, включая самого Митрополита, возражал против такого понимания авторства этого письма.

Впрочем, некоторые не хотят так думать о Митрополите и говорят, что его подпись поставили другие люди уже после его смерти. Я понимаю думающих так и хотел бы к ним присоединиться, но вот публикаторы не дают. Не случайно теперь письмо ассоциируется с именем этого Митрополита. Публикаторы тем самым свидетельствуют, что ненависть к о. Александру Меню была давно не только среди мракобесов от монашества, мирян или рядового клира, но и среди некоторых иерархов нашей Церкви. А сейчас этой ненависти, надо полагать, стало еще больше, и ненавидящие выступают открыто, привлекая на свою сторону и тех, кто раньше был от них в стороне.

Слава Богу, что есть возможность выбора, кому из иерархов верить. Есть известное пастырское слово Митрополита Антония Сурожского, доброе об о. Александре. Есть слово и Митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия. Архиепископ Вологодский (ныне на покое) Михаил (Мудьюгин) недавно сказал на одной из радиостанций Санкт-Петербурга, что Церковь со временем канонизирует о. Александра Меня. Возблагодарим Бога, что есть иерархи, которые не унижают достоинства епископа.

"Требуется особая изощренность во лжи, чтобы и здесь [т.е. в Православии] вести разлагающую деятельность", - пишет автор этого письма. Ну что ж, идеологической техникой этой "изощренности" он сам вполне овладел. Беспринципность марксистской демагогии узнается сразу. Посмотрим, например, как этот автор обращается с ап. Павлом. Ап. Павел пострадал в свое время от иудеев-антихристиан, очевидно, намного больше, чем автор письма, но болел сердцем за свой народ. Ап. Павел писал ясно: "Итак, спрашиваю: неужели Бог отверг народ Свой? Никак. Ибо и я Израильтянин, от семени Авраамова, из колена Вениаминова. Не отверг Бог народа Своего, который Он наперед знал" (Рим.11.1-2). Павел ссылается даже на свое собственное обращение из иудаизма в христианство, чтобы убедить: Израиль не отвергнут и его богоизбранность не отменена. Будь народ полностью отвергнут, не было бы и обращений в христианство из иудеев.

Высшее достоинство Церкви Христовой вовсе не унижено тем, что Израиль остается богоизбранным народом - единственным на все времена, несмотря на падения и измены иудеев, претендующих говорить от имени всего Израиля. И нужно истолковать ап. Павла не иначе, как "с точностью до наоборот", чтобы заявить: "После распятия Христа богоизбранность более не принадлежит еврейскому народу как нации - богоизбранность осталась во Христе, для тех, кто подлинно в Нем и с Ним без различия наций, т.е. в Церкви Христовой. Богоизбранный народ - это теперь Церковь Христова" (с.2).

Получается у автора письма, что Бог непостоянен - то избирает евреев, то отвергает, в общем, меняет решения, как если бы вовремя не предусмотрел, каким будет нрав тех, кого он возлюбил, и как напористо они сумеют свои законнические амбиции поставить выше правды Божией. Автор письма тоже требует, и притом весьма нагло, чтобы его антисемитскую "правду" безоговорочно ставили выше правды Божией. Но ведь воля Божия непреложна. И любить Бог может даже тех, к кому у автора письма нет ничего, кроме черной ненависти и злобы. Но сурова любовь Божия, весьма сурова и требовательна. И есть наказание Божие за неверность Его воле, но наказание во вразумление. У Павла нет скидок в оценке духовного состояния иудеев-антихристиан, но есть предупреждение неевреям: не превозноситесь над иудеями, иначе и вас ждет наказание. И, если вспомнить историю христианства, немало было случаев сурового наказания тех церковных общин, которые изменяли правде Христовой.

Автор письма утверждает также следующее: "Известно, как на протяжении истории в определенных кругах Израиля еще до пришествия Христа Спасителя начиналось, сперва духовно, поклонение дьяволу, а затем это поклонение князю тьмы стало вполне определенным и осознанным. Правда, такое сознательное дьяволопоклонение было и остается уделом весьма немногих особо посвященных духовных вождей и учителей Израиля" (с.1). Такие обвинения надо подтверждать надежными фактами. Но их у автора нет. Есть, помимо демагогии, ссылки на известные новозаветные тексты: иудеи - "сборище сатанинское", "ваш отец диавол" и др. Ссылки эти, однако, говорят не о сатанинском культе, а о дьявольском духе противления Богу среди иудеев-антихристиан, который, если он утвердился, вообще говоря, может обойтись и без такого культа, чтобы действовать антихристиански.

Автор письма сам приводит слова Христовы: "Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете" (Ин.5.43). Но эти слова тоже не означают именно культа Сатаны. По смыслу этих слов, решительное и ни с чем не считающееся горделивое самоутверждение против Бога - это и есть антихристов дух. Гордец может и не поклоняться Сатане, а действовать только во имя свое, чтобы фактически совершать угодное Сатане. И совсем не обязательно быть для этого евреем: любой националист и антисемит тоже действует во имя свое, тоже противится Высшей правде, а значит делает то, что угодно Сатане, не совершая при этом сатанинского культа. К примеру, Милошевич, делая свое черное дело, явно не втягивается в культовое поклонение Сатане.

Ап. Павел обвинял иудеев в том, что свое законничество они поставили выше правды Божией (Рим.10.3). И если внимательно посмотреть недавно вышедшую книгу св. Иоанна Златоуста "Против иудеев" (М.: Лодья, 1998), мы и там найдем упреки и обвинения иудеям-антихристианам, столь же суровые, как и у ап. Павла, ап. Иоанна и в речи первомученика Стефана, но я не нашел в этой книге обвинения в приверженности культу Сатаны в собственном смысле слова. Так что автор письма использует не названные им источники, которые не относятся к традиции апостолов и Отцов Церкви, и предлагает слепо верить своим источникам больше, чем церковным.

С точки зрения ряда нынешних христианских демократов всякий, кто говорит об антихристианстве иудаизма, рискует заработать клеймо "антисемита", "совка", "фашиста" или кого-то еще. Было бы ошибкой утверждать, что все иудеи - антихристиане. Но возьмем недавнюю публикацию из демократической прессы за подписью члена "двадцатки" Московской еврейской религиозной общины Йошуа (Евгения) Розенцвейга "Последователи ‘мессианского иудаизма’ - не евреи" (НГ-религии, 18.11.98, с.13). Это - свидетельство какого-то безмерного презрения к евреям, принявшим крещение: "последние не имеют никакого права претендовать на то, чтобы называться евреями" (с.13). Ну что ж, демократический плюрализм позволяет теперь иудею публично выражать презрение к еврею-христианину. Но христианин-нееврей, видя такое свидетельство ненависти, должен выбирать, с кем ему быть.

А вот еще одно, сравнительно давнее свидетельство такого же презрения и ненависти. Натан Файнгольд в брошюрке "Диалог или миссионерство?" (Иерусалим, 1977) писал: "Судя по ряду признаков, советские неоиудеохристиане в Израиле используют стратегию дальнего прицела. Пользуясь индифферентностью и попустительством политического сионизма в нынешней администрации, прибегая к обману путем сокрытия фактов, скрывая свое христианство там, где считается это целесообразным, они ‘вкореняются’ в израильское общество, посещают не только церковь, но и синагогу, и ... ждут своего часа. Понятно, что они обладают исключительными преимуществами перед обычными миссионерами: настораживает миссионерствующий поп, но как не довериться ‘еврею’, которого в Йом-Кипур ты видел в синагоге?" (с.45).

С именем о. Александра Меня данный автор связывает "патологический процесс крещения евреев, имеющий тенденцию к расширению" (с.48). "Миссионерство представителей русской православной церкви, направленное на крещение евреев в СССР, черпает человеческий материал из огромного резерва ассимилированного, атеизированного еврейства, резерва, как бы специально подготовленного для церкви советской властью за 60 лет ее существования. Таким образом, поиск объектов не составляет проблемы для миссионеров. Несомненно также, что за последние годы они приобрели немалый опыт обработки еврейского атеизированного сознания. Виртуозы, подобные священнику Александру М., не просто обращают, они воспитывают соратников, которые активно включаются в процесс обращения все новых еврейских душ, жаждущих веры" (с.47).

Не похожи ли друг на друга оба этих автора - Натан Файнгольд и псевдо-Митрополит? Националистическая озабоченность, высокомерие, презрение к служителю Христову и его свидетельству высшей правды, политические и демагогические обвинения, не имеющие фактического основания, а также требование принять, наконец, жесткие меры - все это делает их симметрично подобными друг другу, несмотря на все их резкое идеологическое взаимное противостояние. Таких, как Мень, надо брать на мушку - этот вывод сделает из близких себе по духу публикаций как русский нацист, как и воинствующий иудей-антихристианин.

Еще одна тема этого письма - нападки на Меня в связи с вопросом о деканонизации бл. Евстратия постника и Гавриила. Но сам-то вопрос в каком состоянии? Их общецерковной официальной канонизации не было. А пока не было убедительного решения Церкви, могут быть разные мнения. Известно, к примеру, мнение Митрополита Московского Филарета, недавно канонизированного, об истории почитании мощей младенца Гавриила и о внесении его в "Словарь святых". 30 лет спустя после смерти его мощи были, как известно, принесены поначалу в один церковный погреб, а затем перенесены архимандритом Казачинским в Слуцкий монастырь. "Но ни сия история, ни архимандрит Казачинский, ни церковный погреб не имеют права причитать к лику святых" (См.: Вестник РХД, 1992, № 166, с.18). Нужны более серьезные основания.

Относительно блаженного Евстратия постника нужно сказать, что Киево-Печерский патерик описывает его кончину как мученичество за веру, как свидетельство Христово перед лицом врагов веры, одним из которых в этой истории оказался иудей, отличившийся особенной жестокостью. Антисемитизма в изложении этой истории нет. Рядом помещен рассказ о черноризце Никоне, который пострадал в половецком плену, но ненависти к половцам в изложении тоже нет. Патерику я склонен в целом доверять. Но форма изложения этих историй относится скорее к благочестивым сказаниям, чем к исторически обоснованному рассмотрению. Те, кто отдает должное существующим нормам критического анализа текстов, оценят эти истории как недостаточно убедительные.

Как бы там ни было с исторической точностью наших знаний о святых и о тех, чья святость вызывает сомнения, особенно важен вопрос о духовном качестве их почитания. Если автор, вроде данного псевдо-Митрополита, соединяет свою защиту почитания с наглой клеветой в адрес того, кто сам погиб за свидетельство Христово, никакого доверия к себе он вызвать не может. Такие люди не должны влиять на решения Церкви, кого считать святым, а кого нет.

О. Александру Меню приписано также и то, что он имел намерение организовать особую еврейско-христианскую церковь вне православия и внутри иудаизма. Быть может, на раннем этапе своей деятельности он мог думать о воспроизведении традиции древней общины св. Иакова брата Господня на земле Палестины, предполагая какие-то благоприятные возможности. Но процитируем зрелую оценку самого о. Александра, чтобы исчерпать вопрос:

"Я не думаю, что такие опыты, какие предпринимал Иосиф Рабинович (основатель существовавшей когда-то давно иудеохристианской общины - Л.В.) и другие проповедники, имели смысл... Сейчас в Израиле люди верующие составляют меньшинство. Большинство людей вообще отпало от веры, живет в бездуховности. Мы должны считать добром, если этим людям будет не навязана какая-то официальная религия, как бывало в прошлые века, а будет открыт свободный путь выбора. Если они вернутся к иудаизму - хорошо, если они будут искать другие выходы - хорошо. Если они придут к христианству, они от этого не перестанут быть евреями, а только прочнее свяжутся со своей традицией. Но это будет уже традиция не в архаическом смысле, не в замкнуто-национальном, а в широком, всемирном, могучем, как сама основа Церкви" (Свящ. Александр Мень. Возможно ли иудеохристианство? - Континент, 1998, N 95, с.268).

* * *

Сравнительно с этим письмом текст свящ. Димитрия Дудко производит не столь жуткое впечатление. Помнится, раньше он говорил хорошо об о. Мене. Например: "Отец Александр - истинно православный священник... Он поступал как апостол Павел: с эллинами говорил как эллин, с иудеем как иудей, с учеными как ученый, с простыми людьми как простой человек. Он был очень добрый. Когда церковные власти запрещали мне служить, он приглашал меня в свой храм, чтобы служить вместе с ним" ("Вокруг имени отца Александра". М.: Культурное возрождение, 1993, с.44).

А теперь мы видим иное. Прежде всего, Мень, оказывается, рационалист. Он без конца проверяет религию наукой и пр. А раз так, то мы, православные, будем иррационалистами, апеллирующими просто к духовному опыту. Просто и ясно, да только соглашаться с этим можно лишь по невежеству. Литургию Мень служил, оказывается, так же быстро, как и католики, а вот проповедовал - долго. Для сравнения: будничная месса укладывается в полчаса, а литургия св. Иоанна Златоуста - не меньше полутора часов, даже если служить быстро, а вот проповедь о. Александра редко когда была больше 12-15 мин. При венчании Мень, читаем в тексте у Дудко, по-протестантски "требовал от бракосочетавшихся" каких-то обещаний Богу. Но ведь протестанты отвергли учение о таинствах и давным-давно не венчают, а обязательство любви, верности и супружеского уважения, надеюсь, и у о. Димитрия пока еще не перестали брать на себя при венчании.

И еще: "Последователи его [т. е. Меня], Борисов, Кочетков и другие пошли еще дальше - просто говоря, стали реформировать Церковь". Сам о. Александр Мень никаких реформ, как известно, не затевал. То, что он не так, как другие, проповедовал и свидетельствовал свою веру, - это еще не реформа в собственном смысле слова. О. Георгий Кочетков в одном из интервью подчеркнул, что не относит себя к последователям Меня. А о. Александр Борисов, если и считать его последователем, в свое время писал о желательности некоторых реформ, но сам к ним не приступал, уважая церковную дисциплину.

"Прогрессивных же ‘реформаторов’ наших поддерживают западные богословы, такие как Мейендорф, Шмеман", - читаем дальше. Во-первых, это наши, светлые по духу православные богословы и священнослужители Церкви, свидетели веры, а, во-вторых, они давно умерли и не успели бы поддержать, если бы, конечно захотели, что, впрочем, не очевидно. Например, на вопрос о реформе богослужебного языка о. Мейендорф однажды ответил: "Осторожно отношусь. Осторожно, но я думаю, что она в какой-то мере стоит. Думаю, что, бесспорно, она стоит" (Протопресвитер Иоанн Мейендорф. Православная Церковь в современном мире. Чтения памяти прот. Всеволода Шпиллера. М., 25-27 мая 1992, с.26).

Все эти рассуждения автора можно было бы воспринимать с юмором, если бы не их конец, который сразу дает понять: здесь не до шуток. А именно, его заявление: "мы - духовные антисемиты". Для сравнения: когда-то папа Павел VI сказал, что христиане - семиты по духу. Любому православному, решительно отвергающему зловредный католицизм, понятно, что нужно сделать наоборот. Но сравним еще вот с чем. Допустим, появятся какие-нибудь непривлекательные субъекты и заявят: "мы - духовные русофобы", "мы - духовные антимоскали", "мы - духовные антитюрки", и тогда все будет ясно. Прибавляя слово "духовный" к любой дряни, получаем ту же самую дрянь в "духовной" упаковке, какими бы оговорками это ни сопровождалось.

Совсем не до юмора, когда о. Димитрий фактически отрекается от оо. Шмемана и Мейендорфа. Николай Бердяев упрекал в начале нашего века о. Павла Флоренского за то, что он отрекся от Алексея Хомякова, а еще раньше многие другие отрекались от Владимира Соловьева. Ну, теперь еще и публичное отречение от оо. Мейендорфа, Шмемана и Меня. Да еще и о. Валентин Асмус недавно фактически отрекся от матери Марии (Кузьминой-Караваевой). Сколько же еще будет отречений?

Приведем еще характерные слова о. Димитрия из другой его публикации: "Сегодняшние коммунисты - не те, что были раньше. Те, скорее, числятся антикоммунистами. Коммунисты сейчас - патриоты, так называемые фашисты - тоже патриоты, любящие свой народ, отзывчивые к горю народному. Вот это главное, если посмотреть на все глазами жалости и любви. Все станет на свои места, и мы, русские и евреи, коммунисты и верующие, обнимемся как православные люди. Об этом говорю не только я, но и лидер коммунистов Зюганов, поэтому я так хорошо отношусь к нему. И потому он избрал меня своим доверенным лицом. Ведь это чудо: коммунист и священник заодно. Более того, и чекисты заодно, они даже просили прощения за то, что арестовали меня. И берут благословение" (Свящ. Димитрий Дудко. Причина всему - золотой телец. - "Русь державная", 1999, N 1, с.3).

Я где-то могу понять, какие мысли и эмоции возникают у обычного человека по еврейскому вопросу, когда он видит, каково окружение Ельцина. Не исключено, что именно фашисты или национал-коммунисты возьмут в свои руки дело сохранения России как национально-политического организма, если все прочие окажутся несостоятельны. Но как и какой ценой? Очевидно, восхваляемое о. Дудко единство осуществимо лишь на антихристианской основе. Не отрекаются ведь его доверенные лица ни от Ленина, ни от Сталина, да и от Гитлера, если указать на тех, кого Дудко вроде бы не назвал своими доверенными лицами. Какое же тут православие? И где же здесь пастырство?

Приносить в жертву своим идолам чужие жизни, попирать и уничтожать все святое, доброе и прекрасное их учить не надо. Я не могу забыть, что мой отец воевал с фашистами, как и того, что среди моих родственников, как-то не рвавшихся в колхоз, погибли в те годы от рук коммунистов все мои дяди, а отец не погиб только потому, что ему вовремя сказали о предстоящем аресте. Фашизм, как и коммунизм, - это воинствующее неоязыческое антихристианство. Здесь - ситуация бескомпромиссного выбора. И понимают это также и некоторые авторы того же "Православного книжного обозрения". На с.12 следующего его декабрьского номера за 1998 г. под портретом архимандрита Иоанна (Крестьянкина) помещен довольно длинный ответ на вопрос "Так совместимы или нет христианство и идеи коммунизма?", где можно прочитать, например, следующее: "Главная тайна советского времени - в том, что за словами о ‘социализме и коммунизме’, о ‘власти рабочих и крестьян’ скрывалось совсем иное - ‘борьба пентаграммы с крестом’, ... извечное желание дьявола властвовать над душами людей с целью обречь их на вечную гибель".

Согласимся со сказанным. И обратим внимание еще вот на что. Главный редактор этого издания Виталий Аверьянов поместил в указанном декабрьском номере свою рецензию на книгу о. Димитрия "Преодоление соблазнов" (М.: Храм Успения Божией Матери, 1997), где отнес эту книгу к жанру "Опавших листьев" В.В. Розанова: "О. Димитрий не выстраивает какой бы то ни было единой смысловой системы, а как бы освещает целое с разных концов, дает проявиться разным сторонам одного и того же явления" (с.3). Дескать, пастырски правильное решение - охватить отеческой любовью всех, кого только можно. Ну что ж, если это листья, уже опавшие, то и относиться к ним можно не самым серьезным образом. Сам автор - вроде бы и вне этих листьев.

Как бы там ни было, ненависти к погибшему о. Александру Меню и желания втоптать его имя в грязь у о. Димитрия я не вижу. Но те, кто окружает о. Димитрия и с кем он связал себя на позднем этапе своего жизненного пути, хотят, конечно, своего. Так что всеохватывающая пастырская любовь здесь означает согласие отдавать таких, как Мень, а затем Мейендорфа и Шмемана на заклание идолам своего круга. Ну что ж, о. Мейендорф высказывался об о. Мене хорошо и ему еще не раз, наверное, припомнят его слова: "...Все, что я читал из произведений о. Александра Меня, мне очень нравилось. И я думаю, что он сыграл большую роль в приведении многих ко Христу. У Меня есть такое дарование - говорить современному образованному человеку, приходящему в Церковь. Таких писателей больше нужно было бы иметь, ему это очень хорошо удавалось" (Указ. соч., с.23).

 

 

Священник Александр Мень. Христианство и иудаизм

Священник Александр МЕНЬ. ВОЗМОЖНО ЛИ ИУДЕОХРИСТИАНСТВО?

  Из ответов отца Александра Меня на вопросы слушателей его лекций

  Из интервью П. Бонет

Из интервью Никиты Струве, главного редактора "Вестника РХД" в Париже (Архангельск, 28-30 сентября 1998 г.)

На вопрос об отце Александре Мене, его духовном наследии и знакомстве с ним Никита Алексеевич ответил:

"У меня не было личного знакомства с отцом Александром или, вернее, оно было немножко потаенным. Я уже сказал, что приехал в Россию впервые в сентябре 1990 года, то есть спустя 2 недели после его убийства, получив от него хорошее письмо, написанное еще до смерти. Кстати, я его опубликовал в "Вестнике". С отцом Александром у меня был обмен аудиокассетами через его духовных детей. Как известно, отец Александр Мень был очень смел. Он - один из редких, кто осуществил апостольский образ пастырства. И из-за того, что он был смел, он был одновременно и очень осторожен. Лично себя не выставлял на первые позиции, потому что хотел сохранить и, благодаря этому, смог сохранить свой приход.

Отец Александр Мень был настоящий апостол наших дней. В те времена почти единственный апостол. Его труды, может быть, и не являются чем-то новым в богословии, но они являются попыткой передать благовестие так, чтобы оно было понято уже в нехристианском обществе. Это настоящий подвиг и одновременно путь, который он указывает всем нам".

Был также вопрос о миссии Православной Церкви в нашей стране. Никита Алексеевич дал ответ:

"Это крайне широкий и обширный вопрос. Очень трудно кратко и однозначно ответить. В свое время я написал книгу о Православной Церкви в России в XX столетии.

Русская Православная Церковь пережила самые страшные гонения, какие вообще были в истории христианства. Об этом забывать нельзя. Чисто исторически можно сказать, что раньше таких гонений не было. Рядом с ними гонения Диоклетиана в каком-то смысле пустяки. Это была первая попытка, почти доведенная до конца, уничтожить не только Церковь, но и всякую мысль о Боге. Это был, как сказал мой дед еще в 25 году, штурм небес. Надо было самого Бога скинуть с небес. Это тоже в истории явление уникальное, которое не удалось. Но, разрушив Церковь почти целиком, потом пришлось призвать ее на помощь. Как написал в стихотворении Борис Слуцкий, после того как он (Сталин) пережег Церковь на уголь, он дал ей лишь стол да угол. Маленький угол, чтобы существовать. А затем еще почему-то безумный Никита Сергеевич, хотя мы можем быть ему признательны за то, что он открыл врата лагерей, безумный Никита Сергеевич хотел тоже возобновить политику уничтожения Церкви.

И вот наконец Церковь обрела возможность жить.

Если говорить о миссии Церкви, то она глобальна, она тотальна. Церковь должна нести освобождающую весть о спасении человека, то есть восстановлении в его достоинстве, возвещая и воплощая эту весть. Через это она создает государство, создает культуру, формирует душу и характер. Так что определить миссию Церкви можно только глобально. Вопрос другой: насколько то, что мы называем Церковью, то, что смогло выжить после 70 лет преследований, ограничений, "оседлания", эту глобальную задачу, которую ставит Бог, может выполнить.

Но тем не менее, как историк Русской Церкви XX столетия, я считаю, что, какие бы ни были сейчас проблемы, все-таки произошло чудо выживания Русской Церкви. Это чудо неоспоримо. Но, может, сейчас Православная Церковь переживает некоторые болезни роста, очень быстрого развития. В этом смысле она неотделима от общества, и это проблема самого общества".

 

 

Запад перед лицом тайны с Востока

Отец Карлос Торрес, венесуэлец из беднейшей семьи, в 16-летнем возрасте решил, что хочет стать священником. Для этого надо было учиться: как минимум окончить семинарию. Двадцать лет тому назад он принял решение не только поступить в семинарию, но и поехать учиться в Рим, где после семинарии он хотел закончить еще и знаменитый Григорианский университет. Денег не было, поэтому он нашел себе работу на автозаводе фирмы "Мерседес" в Германии и, когда заработал достаточно, отправился в Вечный город; а поскольку на учебу и жизнь деньги нужны были и дальше - семинария плюс университет требуют долгих лет занятий, - то каждый год на все время летних каникул уезжал в Германию, все на тот же завод, где его всегда на несколько месяцев брали на работу, а этого заработка затем хватало на весь год.

Здоровый, крепкий, широкоплечий, высокий мужчина, он казался образцом силы и физической мощи и сиял жизнерадостностью; впрочем, теперь она еще усилилась. Никому не пришло бы в "голову, что именно с ним может приключиться самое ужасное в физическом плане: раковое заболевание. Сначала опухоль на шее, затем постепенно, но безжалостно, несмотря на лечение, операции, химиотерапию, рентгенотерапию и т.д. - на все, что к тому времени медицина изобрела против рака, - болезнь охватывала все тело, уже не оставалось части его, где бы не было метастаз. В 1995 г. у него внезапно резко повысилась температура; врачи считали, что все кончено, не стоит уже мучить пациента лечением - лучше дать ему угаснуть, испытывая как можно меньше боли.

Но ему еще очень хотелось жить, и он молился о том, чтобы жизнь была ему дарована, хотя это и казалось невозможным. Он прекрасно понимал, что, с точки зрения врачей, все кончено, и тут, как сам он рассказывает, ему стало страшно. В горе и страхе своем он обратился к о. Александру Меню, моля его заступиться перед Господом и вымолить для него исцеление.

Исцеление наступило, поразив всех врачей, которые в его историю болезни записали коротко и просто, без объяснений: "полное выздоровление".

- А почему именно к о. Александру Меню Вы обратились? - спрашивает интервьюирующий о. Карлоса итальянский журналист. - И что Вы вообще о нем знали, Вы, католический священник, латиноамериканец, такой, казалось бы, далекий во всех отношениях?

- Я знал, что он - мученик за Христа. Его убили за его христианскую веру. Всю свою жизнь он был свидетелем. Он свидетельствовал о Боге в мире, где была провозглашена ненависть к Богу. Он жил, зная, что каждый день может стать последним днем жизни. Его преследовали, ему угрожали, его унижали и оскорбляли, и все это он переносил, не жалуясь, потому что любил Бога. И в конце концов его убили. Я считаю его святым, и к нему я обратился, моля о заступничестве. Я не имел счастья знать его при жизни, но прочитал про него все, что было написано на доступных мне языках. Мне кажется, что он стал как бы символом, надеждой той катакомбной Церкви, Церкви мучеников, которая в девяностые годы вновь получила возможность свободно молиться; и мне кажется также, что фактически он стал духовным главой Русской Православной Церкви. После 70 лет атеистического коммунизма он первым по-настоящему заговорил о Боге, о Христе. За это его и ненавидели все его прежние враги; за это и убили.

- Вы уверены, что Ваше выздоровление - не результат лечения, а именно чудо?

- Лечение помогло мне пережить операцию в 1990 году. Но, когда появились метастазы в печени и в костном мозгу, никакое лечение уже ничего не могло сделать. А исцеление было внезапным и совершенно неожиданным, так что поразило всех врачей. Я знаю, что я молился Богу, прося о. Александра за меня заступиться. И я должен сказать - но об этом пока не буду рассказывать подробно, - что и дальше у меня навсегда осталось глубокое ощущение его присутствия в моей жизни.

- Вас, католического священника, не смущал тот факт, что Вы просите о помощи человека, священника другой конфессии?

- А какую роль это играет? Он - священник, служитель Христа и мученик за Христа. А Церковь вся - Церковь Христова.

Сегодня о. Карлос - такой же крепкий, сильный, жизнерадостный человек, каким был до испытания болезнью и чуда исцеления; пожалуй, как было сказано, еще более жизнерадостный - и вместе с тем неожиданно задумчивый и внимательный ко всякому ближнему, иному. И чем больше он "иной", тем более о. Карлос к нему внимателен и исполнен уважения.

Это интервью, переведенное нами с небольшими сокращениями, было взято у о. Карлоса Торреса журналистом Ренцо Аллегри. И.А. (Русская мысль, 1997, N 4202, 18-24 декабря 1997)

 

 

Владимир Ерохин ГЕРОЙ РОССИИ АЛЕКСАНДР МЕНЬ

Герой смеет то, чего не смел никто.

Есть понятие культурного героя - такого, как Прометей, принесший людям огонь с небес.

"Огонь пришел Я низвесть с небес на землю".

...Мы вышли из бассейна, и я сказал Павлу Виноградову, что уезжаю в Харьков на меневские вечера. - А, Мень, - сказал тинэйджер, что-то припоминая. - Это святой, что ли?

Я вовсе не хочу сказать, что устами младенца глаголет истина, но в народном чувстве остался след святости этого имени.

Его любили простые люди.

Помню, как на каком-то юбилее (то ли служения, то ли на день Ангела отца Александра) дядя Сережа Демакин, железнодорожник (он всю войну водил паровозы), вручил ему огромный букет цветов, которые сам же вырастил в своем саду, и, плача (у него сына убили в Иране), сказал:

- Отец Александр, мы все вас так уважаем и хотим проздравить...

А я подумал, как это было гениально сказано: проздравить - пронизать, пропитать здоровьем.

Его любили простые люди.

Как-то моя сестра пожаловалась ему, что заело хозяйство, быт... Отец глубоко задумался и ответил:

- Вчера я выкопал десять мешков картошки. - И, помолчав, прибавил по-английски: - "Ten!"

Его понимали простые люди. И он понимал их.

Демократия имеет свою метафизическую, антропотеософическую глубину - неоспоримую ценность всякой личности, оправданную царственным богоподобием, уникальную, автономную самодержавность человека.

Православное учение о святых являет живой, непосредственный интерес к конкретной человеческой личности и ее возможностям. Почитание святых - предельная персонализация веры, ибо они открывают нам путь, который никому не заказан. Были святые, выбившиеся в святые из великих грешников, - как царь Давид, Мария Магдалина, Мария Египетская, из гонителей - как апостол Павел, и отступников - как апостол Петр; и князь Владимир, вышедший из гонителей и грешников. И святые герои - как Александр Невский и Александр Мень.

Меня поражает редкостный и, я бы сказал, изысканный демократизм почитания святых, где не важно происхождение, образование, не важны ни природа, ни среда, а только порыв личности к Богу и Божья Воля - подхватывающая этот порыв или прямо являющая Себя человеческой личности. И в каждом из святых, каждым, через каждого из них - жив Бог.

...Землю распалял внутренний огонь: лава, магма. Жидкая земля бушевала. Ее всплески и волны стали горами. И - спокойная гладь русской равнины.

Лицо отлилось: жидкое - в... не твердое, а мягкое, податливое, связанное с впечатлениями и мимикой, реакциями на события и страсти - морщины, гримасы, мина. Затем это чеканится и отливается в бронзе.

Под конец жизни отец Александр принял облик льва.

...Появились странные личности в маскарадных белогвардейских мундирах, галифе, сапогах и фуражках с кокардами (мне это напомнило тамбовский кровавый карнавал Тухачевского). Кто-то объяснил, что это "сычевцы" - из умеренного крыла "Памяти". Они, невзирая на шиканье новодеревенских прихожан, встали на колени у могилы отца и склонили желто-черные с белым краем знамена к его кресту. Один, сняв офицерский картуз и осенив себя крестным знамением, поклонился могильному холму до земли, а другой строго пояснил: "Отец Александр - гордость русского народа".

Прихожане терялись в догадках: что это за провокация и кто бы мог их прислать? Насмотрелись тут всякого - и афганцев в пятнистых масккостюмах, и загорских попов с выражением сладостной ненависти на бравых подполковничьих физиономиях.

Рассказ сестры (после убийства отца Александра): шофер такси говорил: "Даже рэкетиры возмущаются".

Так в один день Александр Мень, бывший пастырем, апостолом и пророком, стал национальным героем.

И это не был миф. Начался новый - меневский этап российской истории. Через год был путч - отложенный на год.

И чем больше будут поносить отца его враги, тем более возрастать станет посмертная его слава, уводя в бессмертие.

И мудро поступили "памятники", что пришли и поклонились ему, склонив имперские знамена цвета осени - перезрелости земли.

Так кем же он был? Он был пневматологом - специалистом по исцелению человеческой души. Кто шел к нему? Больные, искалеченные душой, павшие духом люди.

Он не был похож на других священников.

Ему была свойственна необыкновенная молодость души.

Он прекрасно владел материалом. Отсюда - его удивительная свобода, непринужденность, ненавязчивость.

Он схватывал все на лету и мгновенно, четко реагировал.

Никогда не жаловался, не рассказывал о себе. Это была скромность, граничившая с юродством, но никогда не переступавшая границ. И скромность его тоже знала свой предел. Со станции в церковь он шел пешком, иногда бегал.

Как-то раз я спросил отца Александра, какое есть средство от депрессии. Думал, он скажет что-нибудь вроде: "молитвою и постом". А он ответил: "Бег! Становитесь на Старое Ярославское шоссе и бегите в сторону Загорска, пока не упадете. И депрессия пройдет".

Советовал путешествовать: "Надо обладать динамикой души". Говорил: "Хорошо, что в храм надо ехать, совершать путешествие, преодолевать трудности". Еще говорил: пока ноги несут, пока сердце бьется, идите в храм. И мне, когда я жаловался ему, что вот - не удается поститься: "Еще придет для вас время поста".

Всегда ездил на такси, которое называл машиной времени. Я как-то пошутил: "Почему у отца Александра нет своей машины? Потому, что он все деньги тратит на такси".

Вы погружались почти по уши в его глубокое кресло, съедая за рассказом половину батюшкиного обеда. Он вышибал, вытеплял студено-голубой дух тоски смертной, депрессии и отчаяния. Это была его работа.

Когда я думаю о нем, мне вспоминается английское название книги Сэлинджера "Над пропастью во ржи": "The Catcher in the Rye" - "Ловец во ржи". Подростку снится поле ржи, а в нем - глубокий овраг, не видный за растущими стеблями. А в поле бегают играющие дети, которые могут упасть в пропасть и разбиться. И герой повести стоит у края обрыва и ловит подбегающих детей, не давая им свалиться вниз... Может быть, именно в этом смысле Спаситель говорил ученикам: "Я сделаю вас ловцами человеков"? The Catcher in the Rye. Ловец во ржи - над пропастью.

Это была открытая война с дьяволом, которую вел, то ремесленнически усмехаясь, то хмуря взмысленную бровь, отец Александр Мень.

В последний год он стал совсем седым. "Нива побелела", - пошутил я. Он был уже, как библейский пророк, усталый, величественный и ироничный.

Его службы отличались энергией, силой, четкостью, красотой и простотой. Он немного гнусавил - влияние церковно-славянского языка с его носовыми звуками.

Мое первое впечатление в храме: старая женщина с необыкновенной, неземной, ангельской красотой лица - мать священника. Она вышла из катакомбной Церкви - подпольной, не признавшей власти сатаны. Так и воспитала сына.

Она диктовала мне Символ веры перед моим крещением.

Моя сестра ухаживала за ней в дни тяжкой, смертельной уже болезни. Рассказывала, что Елена Семеновна ночью просила зажечь лампаду: "В темноте я задыхаюсь". И это была не только астма, но и духовное неприятие тьмы.

После смерти Елены Семеновны мне остались гипсовое распятие, икона - "Голова Иоанна Крестителя" и черная шелковая закладка с вышитыми цветной ниткой словами: "Непрестанно молитесь". Ее лицо сияло уже светом иных миров.

Отец Александр очень ее любил и заботился трогательно и постоянно. За несколько часов до ее смерти звонил мне в редакцию, просил раздобыть еще одно лекарство...

Хоронили Елену Семеновну зимой, в мороз. Мерзлую землю долбили ломами, оттаивали огнем. Гроб везли на саночках. От церкви к кладбищу шла скорбная процессия: впереди Мария Витальевна с распятием, затем, согнувшись от усердия, тянул санную веревку дьякон Александр Борисов с воспаленными, слегка безумными синими глазами, в смешной шапке с одним поднятым, другим опущенным ухом...

На поминках я познакомился с отцом Сергием Желудковым. Голубоглазый, маленький, лысый, седой, он был похож на Николая Угодника. Глаза излучали тот же, что у Елены Семеновны, небесный свет.

Есть известная фотография: отец Сергий и отец Александр. ("И нам покажется, что мы оставлены бедой.")

Отец Александр поднимал упавших духом. Кажется, он ни о чем так не заботился, как об этом. Победить отчаяние, скуку, бессмысленность жизни - значило для него победить сатану.

Он не был похож на других священников.

Существует стандарт "попа", созданный усилиями литераторов от Пушкина до Ильфа и Петрова. Помню, сам отец Александр как-то посмеивался над собою: "не гонялся бы ты, поп, за дешевизною" - по поводу какой-то неудачной покупки (приобрел советскую халтуру). Так вот, в нем не было ничего кликушеского, шаманского. Он отлично владел материалом - отсюда и происходила его свобода. "Где Бог, там свобода", - говорил он не раз.

У него был принцип: ничего не пускать на самотек, все подвергать проработке. Так различаются природа и культура. Видимо, он догадался о том, что Бог заложил в душу, как способность, задачу саморазвития, усилий и труда.

Он знал сопротивление материала - косной материи, женского начала.

Он вел борьбу с инстинктом смерти.

В его книге "Магизм и единобожие" эта хаотическая стихия описывается как змей и океан.

Уныние у него бывало. И леность. (Он произносил: "ленность" - как "тленность").

Силой духа он одолевал, сокрушал эти воинства тьмы. Для того и сам подметал пол, жарил картошку, сдавал белье в прачечную. Это была аскеза, то есть упражнение в добродетели.

Для него не бывало безвыходных ситуаций. От меня он требовал никогда не быть растерянным. Ему самому была свойственна предельная собранность. Лицо его было иногда суровым, вопреки обычному, я бы сказал, дежурному благодушию.

По сравнению с ним загорские священники воспринимались мной как секта жрецов.

Как-то, находясь у него в кабинете, я стал торопиться, сворачивать разговор: масса рукописей на столе, неотвеченных писем, груда книг... Он заметил, спросил: "Вы спешите?" "Нет, - я ответил, - но у вас - работа..." "Вы и есть моя работа", - сказал убежденно отец Александр.

Это не было ремеслом или профессией.

Это было призвание - как царей призывают на царство.

Он отдавал себе отчет в своем значении, но и в этом был кроток и смирен - без дураков, не превозносясь, но и без самоуничижения, которое паче гордости. В нем не было ничего ложного.

Я сказал ему однажды: "Мы живем только вашим светом". Он, подумав, ответил: "Очень может быть".

Другой прихожанин спросил: "Существует ли дьявол?". И отец сказал ему: "Увы!".

Помню шок американских историков, когда я изложил им, не ссылаясь на источник, комментарий отца Александра к войне с Наполеоном: "Дикари сражались против своих освободителей". (Бонапарт отменил крепостное право по всей Европе).

Я жаловался, что нет свободы творчества - давят власти. Мень ответствовал мудро: "И Александр Сергеевич пользовался услугами нашего друга Эзопа". Как сейчас, помню сентябрьский пронзительный день в Лианозове, чужую дачу, которую я снимал за тридцать рублей в год, певучие доски веранды, по которым раздумчиво топал легкий в повадках, по-медвежьи ловкий и внушительный духовный мой отец. Так и звучат в моей памяти, как скрипка в сопровождении рояля: скрип половиц, аккорды башмаков. "Противно жить согнувшись, как в пещерах", - сетовал я. Он ответил: "Можно жить и согнувшись, это, в конце концов, неважно. И не забывайте, что именно в пещерах были сделаны такие открытия, как лук, копье, огонь и, может быть, колесо".

Я пришел к нему в больницу, но и там он скормил мне грушу и расспрашивал о моих делах.

Письма он прочитывал в электричке, одну книгу написал за год - по десять минут каждый день, пока жена разогревала обед.

Был всегда бодр и, по возможности, весел.

Он сказал безнадежно влюбленному юноше, который ломился, как танк, к предмету своей любви: "Чресла есть у каждого". Другому: "За любовь надо бороться". А еще в одной, и тоже безнадежной ситуации: "Пусть она будет для вас - никто".

Обмануть его было невозможно. Он был прозорлив.

Как-то утром мы с Александром Менем прикалывали к стене его кабинета карту Святой Земли. Лицо отца выглядело обожженым - резкие черты, под глазами впадины теней: его накануне несколько часов допрашивали на Лубянке. Согнулась металлическая кнопка. Я бросил ее в корзину со словами: "Если кнопка согнулась, ее уже не разогнуть". "Ибо кнопка подобна человеку", - добавил отец Александр.

Согнуть его было невозможно. Только убить.

И еще одно мне вспоминается, когда я думаю о нем: строчка из гимна русского военно-морского флота "Коль славен наш Господь в Сионе" (когда-то его исполняли кремлевские куранты и "склянки" на всех кораблях) - "Ты любишь, Боже, нас, как чад". Вот так - как чад - любил нас отец Александр.

Почему возле него часто, слишком часто были плохие люди? Он обычно отвечал: "Не здоровые нуждаются во враче, но больные". А в одном, особенно смутившем меня случае: "Всегда есть надежда".

Он отвечал перед Богом, и до человеческих оценок ему не было дела. Хотя иногда эти две позиции совпадают.

Он всерьез считал, что лень - мать всех пороков. Ему были свойственны колоссальное самообладание и выдержка, нечеловеческая воля. Он потому и смог, уже убитый, дойти до своей калитки.

Он не сдавался никогда.

...А я все вглядывался в строчку: "Нам Христа заменил Ильич". Вместо Христа. По-гречески - антихрист...

Священник, выходящий из алтаря, знаменует собой Спасителя, который вышел на проповедь. Господь называл Себя дверью, через которую народы войдут в Царство Небесное. Для меня живым образом Сына Божия и дверью в Его Царство был отец Александр Мень.

Необыкновенной была его любовь ко Христу. О Христе он знал, кажется, все. Он был высокий профессионал, блестяще знавший свой предмет. Он берег время и тратил его экономно и эффективно. Говорил: "Время - вещь сатанинская. Надо его преодолевать."

У нашей прихожанки умер муж. Она плакала на клиросе. Утешил ее отец Александр довольно своеобразно - сказал: "Догонишь..."

Можно сказать, что он был ориентирован на вечность, он был спроецирован на вечность и сам был проекцией вечности сюда, на грешную землю, которую очень любил - конкретную: Загорск, Пушкино, Москву, Коктебель, Россию.

Отец Серафим Батюгов - священник катакомбной Церкви - сказал тетушке отца Александра Вере Яковлевне Василевской (они похоронены рядом в Пушкине - Вера Яковлевна и Елена Семеновна): "Только никогда не жалуйтесь".

Отец Александр дружил с Еленой Александровной Огневой. Сказал, когда она умерла: "За ее душу я спокоен". Умиротворенная, веселая, неунывающая даже в тяжелых обстоятельствах душа. Сокровище смиренных. Сокровище благих.

Есть три отношения к Богу: Он-отношение (познание), Ты-отношение (молитва) и Я-отношение (вдохновение).

"Непрестанно молитесь. За все благодарите."

Это подобно напряжению струны.

Или как стрела на натянутой тетиве.

Отец Александр понимал самосознание и труд человека как жизнедеятельность космоса. Бог есть Дух. Дух есть движение. Нельзя ничего пускать на самотек. Тут и вмешивается сатана (так в горницу, дом, выметенный и пустой, входят бесы, входит дьявол).

Мень никогда не называл себя богословом, ученым. Говорил, что степень кандидата богословия, которую он имел, - очень небольшая. Вместе с тем, отправляясь на лекции, всегда надевал нагрудный знак окончания Духовной Академии. Практически никогда не пользовался никакими записями - привычка проповедника. Говорил вдохновенно и страстно, при этом четко рефлектировал, никогда не забываясь.

...Мог ли я "наблюдать" его (в смысле А.М. Пятигорского, нашедшего и вместе с М.К. Мамардашвили истолковавшего древнеиндийский трактат "Виджняна вада": я могу наблюдать рыбок в аквариуме, рыбки в аквариуме не могут наблюдать меня; Бог наблюдает человека, человек не наблюдает Бога)? Он знал и видел меня насквозь.

Его советы были верны и точны, но не всем нравились.

Он как-то ухитрялся справляться с гигантской массой людей, обступавших его, шедших к нему чередой. И людей, как правило, больных.

У него не было настоящих помощников - или было слишком мало. Он работал сам, один. (Последние его слова: "Я сам"). Отвечал на бесчисленные вопросы (еще задолго до лекций, приватно). У него была привычка задумываться и отдавать себе отчет во всем.

Я знаю людей, которых он вытащил из петли. Может быть, буквально. Знаю тех, кого он не спас - но они не хотели, не верили ему.

Разумеется, не следует отца Александра обожествлять, делать из него кумира. Да это было бы и не в его духе. Но он мог бы сказать, вслед за апостолом Павлом: "Не я живу, но живет во мне Христос".

Я спрашивал его, где (на чьей стороне) был Бог в минувшей войне. Он отвечал, что, скорее всего, Бог был сверху. Его дядя служил в финскую кампанию в Красной армии, а дядин кузен - по ту сторону линии фронта - в финской, где и погиб...

Александр Мень давал точный политический прогноз. И когда очередной раз умирал наш очередной правитель, я ехал к отцу Александру, спрашивать: что будет? Его предвидения в точности оправдались.

Он старался гасить страсти, примирять враждующие стороны. И как-то, в тяжелом конфликте, неожиданно для всех спросил: "Кто поставил меня судить вас?"

При всем своем экуменизме он был отчетливо русским православным христианином. Но было тонкое отличие его от советских попов. Он восходил к началу века, к русскому религиозному ренессансу, к эпохе Флоренского, Булгакова, Мережковского, Бердяева, к Церкви, ушедшей в катакомбы.

Чем была бы страна без него? Или если бы он избрал иной путь?

Был человек, прошел по земле, и следы его источают тонкий, животворящий аромат.

(Из кн.: Ерохин В.П. Вожделенное отечество. М.: Laterna Magica, 1997).

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова



Спиральный классификатор

В продаже - Спиральный, низкие цены! Невостребованные остатки

rudgor21.ru

деревянные скамейки и столы для кафе

tigerwood.ru