Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Александр Мень

ДЕЛО ЦЕРКВИ - ДЕЛО БОЖИЕ

Впервые опубликовано в журнале «Путь», № 4, 1993. Оп. С.Бычковым.

 

О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ

- Отец Александр, если возможно, расскажите немного о себе, о наставниках, о формировании Вашего мировоззрения...

- На одни Ваши вопросы ответить просто, а на другие - достаточно трудно (из-за их объема и неоднозначности возможных ответов). Постараюсь быть кратким: родился 22 января 1935 года в Москве, напротив церкви преподобного Симеона (на Новом Арбате). Кстати, это был день памяти расстрела 9 января и рождения Павла Флоренского. Родился в семье главного инженера текстильной фабрики.

- Пожалуйста, несколько слов о школьных годах...

- Я учился в 554-й Московской мужской школе (напротив Плехановского института). Воспоминания о школе (1943-1953) довольно мрачные. Из учителей с благодарностью вспоминаю двух-трех человек. Помню Тарковского и Вознесенского, которые учились на класс старше. Младше меня был священник Александр Борисов. После окончания школы поступил в Московский Пушно-меховой институт в 1953 году.

- Почему избрали именно этот институт?

- Выбор был продиктован любовью к биологии, но уже тогда давно было принято решение о церковном служении. Поступил сначала на заочный, но со 2-го семестра перевели на очный. Учился с увлечением, обстановка была очень хорошей. Большинство товарищей - энтузиасты дела. (Дружбы не потеряли и сейчас, почти 30 лет спустя.) В 1955 году наш факультет перевели в Иркутский сельскохозяйственный институт. Студенты знали о моей вере и относились прекрасно.

- Расскажите о формировании мировоззрения - какие испытали влияния, сомнения?

- Основы веры были заложены и выражены в семье: матерью, теткой и их друзьями - духовными детьми архимандрита Серафима (Батюкова) и «маросейскими». В доме Бориса Александровича Васильева в 40-х годах посещал уроки Закона Божия для детей и семинары взрослых по Новому Завету. Тогда же (в 1947-48 годах) принял решение стать священником. Познакомился с инспектором Московской Духовной Академии А.В.Ведерниковым, который советовал учиться дальше. Тогда же под влиянием Бориса Александровича начал работать над «Библейской историей», которая привела к изучению Древнего Востока. Занимался живописью. В школьные годы и в начале института основательно изучил толстовство и теософию. Они вызвали резко отрицательную реакцию.

К 10 классу прошел самостоятельный курс семинарии. Много читал творения Святых Отцов и о них (Златоуст, Василий Великий, Григорий Богослов, блаженный Августин, а также Добротолюбие и труды Феофана Затворника). С 50-х годов познакомился с трудами Владимира Соловьева, и с тех пор он стал моим учителем (хотя вначале были влияния Хомякова, которого много читал). Соловьев соединил во мне веру и наследие Святых Отцов с философским мышлением. В 50-х годах много читал старых философов: Спинозу, Декарта, Лейбница. Все богословские интересы вращались вокруг апологетики. На 1 курсе прочел «Столп» Флоренского и был им восхищен. Тогда же задумал очерк общей истории Церкви: «Исторические пути христианства» (первую часть - «Древняя Церковь» закончил в 1956 году; а вторую - «Средние века» - в 1957 году).

В процессе изучения истории Церкви целиком перешел на экуменические позиции (Единство Церкви). В институтский период сблизился на этой почве с Николаем Евграфовичем Пестовым, посещал костел, баптистские собрания. В 1959 году (уже после рукоположения) набросал первый эскиз экуменической идеи, как я ее понимал. Познакомившись с современным католичеством, убедился в его огромных преимуществах, но никогда не помышлял об отходе от Православия, считая Церковь единой. Историю Церкви излагал в ключе различия истинного евангельского христианства и языческих наслоений на него. Эта тема всегда особенно волновала (часто с этим сталкивался). Считал всегда, что мракобесие есть позор для христиан.

В 40-х годах часто жил в Загорске у схимонахини Марии. Навсегда запечатлелся ее облик: веселый, пасхальный, чуждый ханжества и мрачности. Постоянно бывал в Лавре, тесно общался с монахами. Но это не вызывало во мне ни малейшего желания идти этим путем. Из богословов больше всего обязан русской религиозной мысли: кроме В.Соловьева, Бердяеву, Лосскому, Флоренскому, С.Булгакову (раннему) и Франку. Очень ценил С.Трубецкого. Из западных особенно важны были для меня К.Даусон и Гарнак (хотя его взгляды в целом не разделял). Никогда не разделял утопических и апокалиптических идей В.Соловьева.

В 1961 году познакомился с трудами Тейара де Шардена. Нашел в нем родную душу. В церковно - исторической сфере учителями были: Болотов, Гарнак, Дюшен. Из новых философов - Джеймс, Бергсон. Еще лет в 12 прочел полные Жития и тогда же понял, что сейчас нужно иное изложение. Особенно волновали меня проблемы евангельской истории. Первый набросок «Сына человеческого» был написан уже в 1959 году. В Иркутске еженедельно занимался в общей библиотеке, где доводил свое образование до нужной мне полноты. Прошел почти весь курс Духовной Академии. Рассчитывал, что поступлю туда после отработки трех лет. Об этом была договоренность с инспектором - архимандритом Леонидом (Поляковым).

- Как сложились обстоятельства на последнем курсе?

- В Иркутске жил на частной квартире с Глебом Якуниным вдвоем. (Знаком был еще по Москве, по институту.) Параллельно с учебой работал в епархиальном управлении (истопником). Это стало известно. Был отчислен в мае 1958 года, когда уже сдал первый госэкзамен. Три года необходимой отработки отпали. Через месяц был рукоположен (был представлен А.В.Ведерниковым митрополиту Николаю (Ярушевичу), и он, спросив меня, люблю ли я свою профессию, и получив утвердительный ответ, благословил рукоположение). Был посвящен в дьяконы 1 июня 1958 года на Троицу в храме Ризоположения преосвященным Макарием Можайским (без экзамена) и направлен в приход села Акулово (под Одинцово).

- Как проходили первые годы служения?

- Тогда же поступил в семинарию, она мне мало что дала (окончил Ленинградскую Духовную семинарию в 1960 году). Служил со священником-уставщиком. Это был хороший урок. Убедился, что часто «типиконство» соседствует с помраченным нравственным сознанием и узостью (такова была вся обстановка в храме). Духовником в студенческие годы был Н.А. Голубцов. Человек мудрый, светлый и открытый. Сам из биологов. Он и благословил меня в 1960 года подать прошение о принятии сана священника. Рукоположен в 1960 году 1 сентября в Донском монастыре епископом Стефаном (Никитиным) из «маросейских». Отец Николай очень много мне дал, и я не терял с ним связи до самой его смерти (1963). Он мне говорил: с интеллигенцией больше всего намучаешься (это он знал из своего опыта). Но он был именно пастырем этого духовно-заброшенного сословия и мне это завещал. Он руководствовался принципом свободы. Никогда не проявлял узости. Его биография опубликована в «Журнале Московской патриархии» в 1963 году. Остальное вам сказал. Главное: он был не жрецом, но пастырем. Это был для меня идеал (в свете воспоминаний моих близких о духовном руководстве и влиянии архимандрита Серафима Батюкова). После него исповедовался у Бориса Александровича Васильева. В Акуловский период много занимался катехизацией (было много крещаемых в церкви). Написал первый вариант «Сына человеческого», уже похожий на то, что теперь, а также ряд статей.

- После рукоположения в каком приходе вы служили?

- В Алабино был назначен сначала вторым священником, а через год - настоятелем. Провел ремонт, с местными властями отношения были хорошие. Даже помогал им в хозяйственных вопросах. Основные, почти ежедневные, требы проходили в Наро-Фоминске (была церковная машина). Жил при приходе (женился я еще в институте). Посещаемость была хорошая. Появились первые помощники, молодые. Некоторые остались и по сей день. Дружил со многими молодыми священниками. И с теми, кто потом был рукоположен.

- Там Вы прослужили четыре года. Что произошло?

- Из-за Льва Лебедев едва не попал под суд. Но чудом Божиим избежал его (отделался фельетоном в «Ленинском знамени». Все было неосновательно. Переведен в Тарасовку на Успение в 1964 году (еще до падения Хрущева).

- Начало Вашей творческой деятельности когда появились первые работы?

- Писать начал еще в детстве. Как уже отмечал, богословские темы стали основными с 1947 года. Первая публикация в марте 1959 года в «Журнале Московской Патриархии». С тех пор напечатал около 40 статей (в том числе в демократических странах). В 1960 году начал писать «Историю религии» - в качестве введения в историю Церкви. В Алабине были написаны «Истоки религии», «Магизм и единобожие», «У врат молчания». Еще один вариант «Сына человеческого». В Тарасовский период: «Дионис. Логос. Судьба», и полностью переработал первые три тома, а также: «Небо на земле» и «Откуда произошло все это?». С 1964 по 1968 год учился в Московской духовной академии. Кандидатская была посвящена монотеизму и дохристианским религиям (взял из своей работы). Здесь, в МДА, особенно были важны личные контакты (со студентами и протоиереями Ветелевым, Старокадомским и др.).

- Как складывалось Ваше служение в Тарасовке?

- В Тарасовке было много служб и не было помещения. Но народа московского сильно поприбавилось. Беседовал и общался по дороге и в Москве. Потом и дома. Настоятель отец Серафим Голубцов, известный своими доносами, написал на меня рапорт, и я попросил митрополита Пимена (позже Патриарха Московского и всея Руси) перевести меня от него. Встретил полное понимание. Явный уход не удался, из-за народа и протестов. Пришлось уходить тайком. Поменялся со священником Новой Деревни, куда давно стремился.

За этот период оформились окончательно основные методы и принципы работы. Цель: создавать предпосылки для образа жизни, мысли и устоев христиан XX века, без староверства. Тогда же, в связи с литературной работой, расширились связи с учеными и писателями. В Новой Деревне завершил «Пророков» и шестой том, а также создал новые варианты «Сына человеческого», «Истоков религии» и «Неба на земле». Написал толкования к Новому Завету и краткие комментарии к Ветхому Завету. Статьи появлялись уже только в «Штимме» (последняя в «ЖМП» в 1966 г.). Еще в Тарасовке, достаточно неожиданно для меня, вышел «Сын человеческий» (1-е издание, а вскоре и 2-е издание в Брюсселе).

Целью общения считал необходимость создания «среды», в которой верующие чувствовали бы себя свободно. Действовал методом естественного отбора. Когда нужные отобрались, прекратил встречи дома (около 1967 года).

- Чем Вы объясняете обострение отношений с властями и иерархией?

- С местными властями обычно жил мирно. Временами до меня доходили сведения, что за мной следят. Но прямых столкновений не было. Было два обыска по случайным поводам. Одиозным стал лишь после письма священников Н.Эшлимана и Г.Якунина. Существовал миф, что я автор письма. Потом прибавились и западные публикации. Но в них не было ничего политического. Я вообще считал политику вещью преходящей, а работать хотел в сфере непреходящего. Бывали статьи против меня (идеологические в «Науке и религии»), иногда имя мое мелькало в период гонений, но и все.

На вопрос архиепископа Киприана (Зернова), в целом хорошо ко мне относившегося, не диссидент ли я, - ответил: «Нет. Считаю себя полезным человеком общества, которое, как и всякое другое, нуждается в духовных и нравственных устоях». Среди людей, меня мало знавших, ходили обо мне легенды: оккультист, сионист, католик, модернист, агент властей. Это осталось и сейчас.

- Как произошло знакомство с Александром Солженицыным?

- С А.И.Солженицыным я познакомился у него в городе. Очень ценил его ум, живость и решительность, профетическое призвание. Это покрывает все неудобства его характера и крайности, свойственные большим лицам. Но дороги у нас были разные. При всем хорошем взаимном отношении.

Я способствовал возвращению А.И.Солженицына к христианству. Но он делал упор на внешние проблемы Церкви. Я же считал и считаю, что главная трудность и кризис - внутри.

- В чем Вы видите причины неудач с наиболее талантливыми духовными детьми?

- Вопрос сложный. Думаю, что те люди, которых я так или иначе потерял, поддались искушению тщеславия. Им подсознательно хотелось сделать что-то необыкновенное. Им казалось, что это просто. Словом - обычные человеческие страсти. Я мог бы их подавить в зачатке, приняв метод авторитаризма и патернализма. Но я не могу и не мог этого сделать. Здесь уход в сторону. Подмена веры «отцом». Все должно строиться на свободе. Это тяжелый дар и, конечно, риск.

 

- Кто из сотрудников первого, второго призыва остался и ценен?

- Это не «телефонный» разговор. Но устный.

- Каковы приметы восьмидесятых годов?

- Как ни странно, ничто не изменилось ни в установках, ни в планах за истекшие 25 лет и более. Пока же работаю над «Руководством по Библии».

- Что дала Вам семья?

- Семья мне дала много, что сказать об этом трудно. Без семьи себя с трудом представляю. Знаю, что быть моей женой дело трудное. Но, кажется, моя - вполне справляется. Но рецептов дать не могу. Все живут по-своему. Я, в частности, не требую от жены непосильного включения в мои дела. Дай Бог ей тянуть все в целом. А с делами мужчина должен справляться сам. Впрочем, я не делю в домашней жизни вещей на женские и мужские. Это (за некоторым исключением) пережиток иного бытового уклада. Вот и все вкратце.

- Если можно - несколько слов о церковных деятелях, оказавших на вас личное, непосредственное влияние.

- Заочно, конечно, отец Алексей Мечев, и полузаочно отец Серафим, потом отец Николай Голубцов. Когда мне было лет 15, произошло короткое знакомство с отцом Андреем Расторгуевым, который служил в храме в Сокольниках, оно очень много дало. Он был человек искренней веры, ума, добротных знаний и без ханжества (увы, Левитин пишет о нем иное, но я тогда этого не чувствовал). И всё.

- Какова роль духовника в Вашем становлении?

- Кроме отца Николая Голубцова, большую роль сыграла схимонахиня Мария, которая до него осуществляла мое духовное руководство. Она благословляла мои библейские занятия лет в 12 и определила путь.

Основными идеями и задачами за последние 35 лет были, кроме пастырской работы:

1. Синтез Библии и науки, в том числе исторической.

2. Церковная историософия в свете Евангелия. Эти темы были подсказаны жизнью (т.е. противоречиями этих начал) и векторами, указанными Вл. Соловьевым. В детские годы делал попытки обрабатывать эти темы путем художественного литературного творчества. Но потом понял, что реальное - интереснее вымысла. (Эти беллетристические попытки не сохранились).

- Кто из мирян, встреченных на жизненном пути, оказал на Вас влияние?

-Увы, мало было людей старшего поколения, которые поддерживали меня в моих устремлениях. Скорее наоборот - я ощущал себя в вакууме. Но с благодарностью молитвенно вспоминаю Н.Е.Пестова (экуменизм), Б.А.Васильева (наука и религия), С.И.Фуделя (тонкость мысли, друг нашей семьи), Д.Е.Мелихова (вера в необходимость трудиться и быть христианином в повседневной жизни) и своего учителя В.Н.Скалона (биолога). В общем же, большое влияние на меня оказали контакты с «маросейской средой» и с А В.Ведерниковым (умение служить делу Церкви в сложных условиях).

- Ваш распорядок дня, когда Вы дома?

- Обычно я сажусь за работу в 9 утра, а до этого - все необходимое, включая молитвенное правило и прочее. Пишу до 1 часу, а потом занимаюсь домашними делами (или в саду). В 2 обедаю. После обеда уборка, просмотр журналов, художественной литературы, отвечаю на письма (их довольно много: в среднем 5-7 в день). С 5 до 6 или позже в саду или в доме. До 7 редактура своего и чужого, слайды, сценарии и прочее. В 7 ужин. Потом - отдых в виде чтения или ТВ. Ложиться стараюсь не позже 10-11.

- Ваш распорядок дня, когда Вы служите?

- Когда служу, то возвращаюсь по-разному. Обычно после 5. И тогда расписание идет обычным ходом.

Издавна имею привычку читать Священное Писание и Отцов на сон грядущий. Утром читаю два правила: одно дома, а второе по пути. В праздничные дни, если возможно, во второй половине дня -«размышления» над текстом Священного Писания или на основе духовных книг. Прежде систематически ездил в Москву и принимал дома людей. Но уже больше десяти лет уезжаю в Москву мало и дома живу отшельником (из-за обилия народа в церкви).

 

 - Кто из святых прошлого и настоящего привлекает Вас более других и почему?

С детства любил святителя Дмитрия Ростовского, святого Иустина Мученика (за поиск истины), преподобного Серафима (за все его светлое). Преподобного Сергия считал своим покровителем. Крестили меня близ Лавры. В Загорске, по воле судеб, прошла большая часть моей жизни. Из западных всегда любил Франциска Ассизского, а потом Франциска Сальского. Любил Златоуста (с детства много читал его и о нем). Очень дороги мне были миссионеры-святые, начиная с апостола Павла. Вообще всегда очень чтил святых и чувствовал их близость, молясь им.

 

 

ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ И РУССКИЙ РЕЛИГИОЗНЫЙ РЕНЕССАНС

- Что качественно нового, на Ваш взгляд, было привнесено в богословие русским религиозным ренессансом?

- Здесь настоящее соцветие религиозной мысли. Флоренский блестяще показал роль антиномии в теологии, Н.О.Лосский - интуиции в познании (кроме того, и учение о падении), Бердяев - о свободе и творчестве и призвании человека (красота его духовного и интеллектуального благородства несравненна). Г.П.Федотов раскрыл основы подлинно христианской социологии, как и Франк, который нашел кристально-ясный философский подход к вере. Карташев пробил брешь в библейской и церковно-исторической науке. С.Н.Трубецкой - то же самое. Е.Н.Трубецкой дал много глубинных идей, касающихся христианской метафизики и иконы. Меньше всего мне импонирует Шестов, хотя его стиль мышления и писания великолепны. Меня отталкивает его воинствующий антиинтеллектуализм. Зачем тогда Бог дал нам разум? Но его диалектика - противоядие от рационализма.

- Как Вы оцениваете богословие отца Сергия Булгакова?

- В отце Сергии Булгакове я ценю прежде всего его идеи раннего периода: об очеловечивании природы, о творческом призвании человека, о необходимости реализовать Евангелие в жизни общества. Богат мыслями и его анализ апофатического богословия («Свет невечерний»), а также его трилогия. Но в основном его парижские работы кажутся мне многословными, стилизованными и гностическими. Он пишет о сокровенных вещах слишком прямолинейно, слишком катафатично. Эта гностика (включая и софиологию) мне чужда. Она висит в воздухе, не опираясь ни на Писание, ни на разум.

- Какие положения системы Владимира Соловьева Вам чужды и почему?

Наиболее чужды мне его апокалиптические мотивы. И идея земной теократии. Это была дань времени. Самое драгоценное в нем - идея синтеза, «цельного знания», которое охватывает все области познания, вообще размах его мышления. Софиология - ни его, ни другая - никогда меня не привлекала. Его опыт Софии может быть истолкован как искушение. Слова «богиня» не понимаю. Возможно, что субъективно люди определенного склада способны воспринимать Бога в женской ипостаси. В принципе здесь нет ничего дурного. В Божественном нет пола. Идея божественного «материнства» - одна из сторон живой религиозности, известной в Индии, Греции. В христианском мире она прикровенно проникла в почитание Богоматери. В действительности Бог - и Отец и Мать.

- Что вам дал конкретно Николай Лосский?

- Н.О.Лосский привел меня к мысли о возникновении несовершенства космоса на уровне его элементарных составляющих (монад). Только так можно понять падшесть всей структуры мироздания.

- Что Вам близко, а что чуждо у Николая Бердяева?

- Все «идеологическое» в нем мне бесконечно близко («мое»),. кроме идеи о премирном творении. Чужд же подход к проблемам веры «извне». Он никогда не мог сказать о христианстве - «мы». Здесь сыграл роль его индивидуализм.

- Что близко Вам в системе Семена Франка? Что чуждо?

- Франк дорог тем, что был истинным мыслителем-философом без гностических фантазий (которые есть и у Соловьева и у Флоренского).

- Если можно, расскажите подробнее о возникновении несовершенства космоса на уровне монад. И как можно понять падшесть всей структуры мироздания?

- Согласно учению Н О.Лосского, реальная действительность слагается из энергетических центров (субстанциальных деятелей), природа которых нематериальна. Это было еще у Лейбница (монады) и у Вл. Соловьева. Лосский считает, что эти трансфизические единицы обладают неким подобием свободной воли и от ее направления зависит тот или иной строй природы. Таким образом, к субстанциальным деятелям восходит то царство необходимости и детерминированности, которое является падшим миром. Его несовершенство коренится в самых «началах» мироздания, твари (см. его книгу «Мир как органическое целое», 1917). Царство необходимости есть царство вражды и «непроницаемости». Высший же мир духовной свободы предполагает открытость («все имманентно всему»). Взгляды Лосского подтверждаются данными науки. Она приходит к энергии как основе материи. Иногда даже говорят о «свободе воли электрона». Несовершенство мира есть результат данного устройства его основ, которое предопределяет детерминизм, распад и, в конечном счете, смерть. В этом ключ к пониманию тайны падшего мироздания (но не только человека). Основная мысль наиболее ценна: зло как природное несовершенство предшествует человеческому греху.

- Ваше отношение к проблеме апокатастасиса, если можно подробнее?

- Отрицающие полную победу над злом ссылаются на слова Христа о муке «вечной». На этом основании Данте начертал на вратах ада слова: «И с вечностью пребуду наравне». Но мне кажется, что слово «вечность» не должно пониматься как бесконечность во времени. Ведь сказано, что времени уже не будет. И сказано, что «Бог будет всем во всех». Разумеется, теоретически свобода абсолютного богопротивления сохраняется, но она уводит такие души к «смерти второй», к небытию. Слова Христовы о «вечных» муках следует скорее понимать как слова о муках «потусторонних». Ибо вечное в данном случае синоним неземного, так же как и «жизнь вечная» есть не просто существование без конца (такое ведь может быть и в аду), а с истинной Жизнью в ином бытии. Средневековое же понятие о бесконечных муках ада было, вероятно, скорее педагогическим приемом. Что смущает меня в теории апокатастасиса в его обычной форме - это вера в «прощение дьявола». Это слишком материалистично, чувственно, конкретно. Получается, что сатана был виноват, а потом прощен. Дело здесь глубже. Он - тварное начало Небытия и Отрицания. Поэтому это начало просто должно исчезнуть в новом бытии. Впрочем, это тайны, о которых у нас нет права судить слишком смело.

- Ваш взгляд на происхождение женщины, хорошо бы не конспективно, а развернуть?

- Силы, которые тормозили процесс миротворения - силы распада. Бог действовал как объединяющий Логос, как Премудрость, созидающая гармонию. Эта гармония есть принцип Единомножественности, который восходит к тайне природы Самого Божества, к тайне Троичности. В целях этого единомножества возник и организм и пол. Для человека это драгоценный дар. Он включает биологические механизмы в дело единения душ. Уже в животном мире половое размножение рождает любовь (на животном уровне, конечно). Человек в поле обретает возможность естественной любви, которая есть школа любви высшей. Библейский же рассказ о Еве подчеркивает единоприродность мужчины и женщины, в противовес взглядам на нее как на низшее существо. Цель брака, по Библии, - любовь, единение двух, а размножение вторично. Может быть любовь бездетная и могут быть дети без любви и брака.

- Злобность человеческих натур, на Ваш взгляд, не есть ли признак душевной болезни? (Я подразумеваю злобность как качество характера, нечто с детства присущее человеку).

- Вопрос этот сложен. Чаще всего это так. Но есть и нормальная агрессивность, так сказать, врожденная. Корни ее в общем состоянии падшей человеческой природы. Здесь в человеке просыпается шимпанзе. По существу, вся духовно-нравственная работа человека направлена против этого шимпанзе - истеричного, агрессивного, возбудимого. Он затемняет образ и подобие Божие.

 

 

О ЦЕРКВИ

- Церковь и политика - сегодня много говорят об их совместимости. Вам приходилось встречаться с одним из самых талантливых церковных политиков, митрополитом Николаем Ярушевичем? Как Вы оцениваете его деятельность?

- О нем уже подробно писал А.Э.Краснов-Левитин. Я помню хорошо только встречу с ним в Новодевичьем. Крошечный кабинет, пропитанный запахом розового масла, картины. Любезный, приветливый, изящный, убеленный. Спрашивал меня: люблю ли свою прежнюю профессию. Видимо, хотел знать, не иду ли я в священники, разочаровавшись в работе. Получив вполне положительный ответ, остался доволен. Потом мне передавали его положительный отзыв на мои первые статьи. Но вскоре он уже сошел со сцены. Он думал, что создал себе прочную гражданскую позицию и незаменим, но ему пришлось убедиться, что мавр был нужен, только пока он делал свое дело.

- Ваше мнение о покойном митрополите Никодиме (Рогове) и о том, что ему действительно удалось сделать?

- Одной из главных его положительных черт была способность не успокаиваться, искать, широта экуменического размаха, энергия. Но мыслил он часто старыми категориями, думая, что создает «политику». А на этом пути любого ждет крах. Его взгляды на священство во многом менялись и под конец приняли очень симпатичные очертания. Но на практике в его окружении выращивали в основном карьеристов. Он думал, что это будет эффективный инструмент, но оказалось, что на таких людей рассчитывать нельзя (как и следовало ожидать).

- Ваше мнение о преемниках и учениках митрополита Никодима?

- Именно в связи с вышесказанным почти все его ученики отреклись от него, по крайней мере внешне. К тому же общая ситуация была против его «политики». Сейчас удобнее люди более спокойные, без «идеи». Начальство, и то и другое, ему давно уже не доверяло. Словом, его эпоха кончилась.

- Что из того, что удалось сделать митрополиту Никодиму, живо по сей день?

- Почти ничего. Отдельные осколки. Кое-какие тенденции среди богословов-преподавателей. И всё. Да, пожалуй, и иллюзии со стороны католических партнеров по диалогу, которые благодаря контактам с ним получили ложное представление о ситуации.

- Когда и в связи с чем появились Ваши первые зарубежные публикации?

- Об этом уже писал. Когда работал над шеститомником, началась обширная переписка с разными западными богословами (Леон-Дюфуром и др.). Она касалась самых разных тем - библейских и церковных. Из западных святых особенно важны для меня были Франциск Ассизский и Франциск Сальский. Последний был переведен и издан при моем участии (моей теткой В.Я.Василевской). Из теологов ценю Л.Буйе. Назову еще имена Честертона, Тейара, Даусона, Любака, которые мне особенно близки. Очень дорожу духом Второго Ватиканского Собора.

- Что Вы можете сказать о контактах В Соловьева с католиками? Изменилось ли что-то с тех времен? В.Соловьева поддерживали несколько человек католиков, а Вас?

- Все дело в том, что тогда было латинство, а сейчас католицизм его преодолевает. Он уже не тот, что во времена Соловьева. Идет навстречу миру и инославию так, как никогда. В этом залог его будущего. В 1958 году я был одинок со своими установками на экуменизм. Но на глазах у меня произошли огромные изменения. И надеюсь, будут продолжаться. В будущее верю.

- Что означают Ваши слова - «верю в будущее»? Как Вы видите его? Как хилиастическое время? Откуда оптимизм?

- Я верю, что история имеет смысл. Если она сейчас прервется, то будет скорее похоже, что она не удалась. И тогда многое теряет смысл. Евангелие не реализовано и не понято. Его осуществление может быть только впереди, но верю (по Библии) также, что и царство зла будет возрастать. Так что это не просто оптимизм. Подробнее - в эпилоге 6-го тома.

- Разделяете ли Вы видение Владимира Соловьева о дальнейшем развитии человеческого общества, которое он описал в «Трех разговорах»?

- Я не в состоянии поверить в эсхатологию В.Соловьева. Мне кажется, что Евангелие только начало давать первые всходы, что впереди еще долгая история. Какие-то цивилизации могут погибнуть, но «дело Христово» не может полностью потерпеть поражение на земле. Угрозы Апокалипсиса - это альтернатива, как пророчество Ионы о гибели Ниневии (Бог ее пощадил вопреки желанию пророка). Эта мысль развита Н.Федоровым, и мне она ближе, чем эсхатологизм «Трех разговоров». К тому же мысль В.Соловьева, что зло и Антихрист идут в добром обличье в наш век, не может быть разделяема полностью. Многое выступает почти без маски. Но в каком-то будущем такая маска возможна, как временный камуфляж. В этом прав и В.Соловьев.

- Каким, по Вашему мнению, должен быть современный пастырь в России?

- Это я изложил в памятке священнику. Думаю, что одна из важнейших обязанностей проповедь, миссионерство, так как живем в нехристианском окружении. Самое опасное забыть об этом, замкнувшись в «благополучном» церковном гетто.

- В чем основные недостатки молодых священников?

- Первые христиане называли себя учениками. Молодые батюшки же стремятся как можно скорее стать учителями. Они не стремятся к духовному и интеллектуальному росту. Останавливаются в самодовольстве или ремесленничестве. Бытовизм быстро заедает, и пастырская совесть заглушается самодовольством. Глохнут к проблемам обычных людей, особенно нецерковных. Смотрят на все с узко-ограниченной точки зрения. Этому способствует наш всеобщий акцент на культе, который превратился в «работу», берущую массу сил и времени. На прочее не остается времени порой даже у тех, кто хотел бы служить «в духе и истине». У священника должны быть интересы, соприкасающиеся с «профессией», а одна «профессия» может привести к страшной рутине.

- В чем, кратко, по-Вашему, основная трагичность сегодняшней Русской Православной Церкви?

- В сегодняшнем положении в трагическое столкновение приходят два факта. Живой подспудный интерес к духовной проблематике у людей, обилие духовных запросов, поиски истины и большой творческий потенциал России, - но все это не получает должной пищи от нас, церковников. Виной тому сложившийся тип церковности, который отличается:

а)обрядоверием,

б) обскурантизмом,

в) конформизмом,

г) неспособностью ответить на запросы народа,

д) самодовольством замкнутой касты, которая с презрением смотрит на все «мирское»,

е) ностальгизмом - т.е. уверенностью, что «раньше было лучше». Отсюда ориентир на архаические формы набожности,

ж) отрывом от Евангелия и Писания вообще.

Это трагическое противоречие приводит к:
а) духовному упадку тех, кто приходит в Церковь,

б) обращению людей к суррогатам веры (оккультизму, йоге, парапсихологии и пр.).

Все это отягчается псевдо-аскетической идеологией ленивых умом людей, которые, потрясая Добротолюбием, живут куда более «широко», чем иной безрелигиозный интеллигент.

А поиск неофитами подлинных носителей христианского духа ведет к геронтофилии, то есть поиску и почитанию «старцев». От них ждут просто успокоения и снятия с себя ответственности. В результате попадают под влияние лиц, которые страдают вышеуказанными недугами нашей церковности. Итог - православный нигилизм (бросают работу, стилизуются под «монахов», отрицают культуру и творчество, тем самым отталкивая душевно-здоровых людей или калеча незрелых).

- Как Вы оцениваете нынешнюю церковную ситуацию - с 1979 года по сей день?

- Мне трудно судить об общем. Но в поле зрения наблюдается общее снижение уровня: поправение христианской интеллигенции, равнодушие среди духовенства, умственный разброд среди неофитов. Но почва продолжает оставаться многообещающей.

- Что в данном случае Вы понимаете под почвой? То же, что и Достоевский? Или какие-то социальные слои?

- Цивилизация нашей страны (я имею в виду русскую) очень смешанная, этнически имеет много положительных черт. Она была открыта воздействиям тюркского и других элементов. В силу этого она неустойчива и бурлива, в ней нет той культурной законсервированности, как в старой Европе. В ней еще мало буржуазности, много искания, жизненности, порывов доброты и человечности. Хотя это грозит многими бедами, но создает хороший фон для духовной открытости и душевной витальности (цивилизация эта моложе европейской). Все это создает хорошую почву для идей, для духовных посевов (как дурных, так и добрых). Только это я имел в виду. Европа ощущает свою «старость», ее давит «наследие», Америку - потребление. У нас в силу неустойчивости (старое разметали - частично), да и с потреблением худо (но соблазн есть) - ситуация бурлива.

- Не кажется ли Вам, что нынешнее наступление атеистов может разрушить то немногое, что удалось создать?

- Я никогда не верил, что внешние факторы целиком определяют жизнь Церкви. Ничто не может поколебать Ее, если верующие сохранят верность основам Евангелия. Нам уже не раз предоставлялись возможности, но «активизация церковников», увы, есть миф, изобретенный авторами атеистических лекций и публикаций. За упущенными возможностями всегда следует расплата. Но не все потеряно. Есть люди. Найдутся и «три праведника».

- Каков Ваш взгляд на ближайшее будущее РПЦ (имею в виду возможную смену церковного руководства)?

- Думаю, что радикальных перемен это не принесет. Поскольку общая картина ясна и сейчас. Ослабление экуменического духа, поправение, замыкание, общая инерция. Но опять-таки почва плодородна и может родить много неожиданного. Главный враг теперь, как, впрочем, и раньше - «бытовизм», заглушающий то, что есть живого в духовенстве.

- Ваш взгляд на состояние духовных школ в России?

- Увы, уровень очень низкий, хотя есть молодые знающие преподаватели и библиотека выросла. Но дело даже не в низком уровне знаний, а в том стиле клерикального самодовольства, который бессознательно культивируется в нашей среде.

- Откроется ли, по Вашему мнению, в ближайшие годы «на Адриатику широкое окно» в области церковной жизни?

- Весьма сомнительно, если судить по последним событиям. Но не это существенно. Существенно переосмысление внутренних проблем церковной жизни. Здесь все поросло мхом. Держится только на традиции. Старообрядческий уклон явен. А рядом с ним разлагающий бытовизм. В итоге рост сект неизбежен. Положение будет таким долго, пока не наступит пора православного «аджорнаменто». Однако в плане крутой реформы оно не пройдет. Поэтому наше положение благо для нас же. Не с чем выходить на арену. История Церкви всегда повторяет евангельскую историю. Христу противостояли:

благочестивые фарисеи, ревнители старых традиций,

клерикалы саддукеи,

монахи ессеи,

экстремисты зелоты,

оппортунисты, светские иродиане.

Для христианина важно понять - с кем он? Все эти группировки нашли отображение в церковной действительности.

- Ваш взгляд на канонизацию новомучеников. Нужна ли она? Для чего?

- Вопрос ставит общую проблему о канонизации. У нас она не разработана. Я не очень верю, что человеческие суждения здесь безошибочны. В календаре сотни имен людей, которых никто не канонизировал, и тех, кого канонизировали по политическим мотивам. Есть и вообще вымышленные личности. В древней Церкви мученик самим фактом смерти за Христа был канонизирован. Я думаю, что этого было бы достаточно для вопроса, который Вы ставите. Конкретно же этому акту должно было предшествовать тщательное исследование обстоятельств и судеб. Никакой подготовки в этом плане "карловчане" по существу не провели. И вообще это была чисто политическая акция, которая дискредитирует саму идею, повторяя старые ошибки.

- Ваше понимание святости. Какие, на Ваш взгляд, критерии необходимо выработать для добросовестной канонизации? Каковы основные типы святости?

- В Библии святость - это всецелая посвященность человека Богу. Поэтому первохристиане называли себя «святыми». К этой святости должны стремиться все верующие во Христа. Святость в строгом смысле слова не есть, следовательно, праведность. Праведным может быть и мусульманин. Христианская святость воплощается в отдаче себя Христу, из которой праведность вытекает как следствие. Святость есть сестра веры, которая означает доверие, верность, отданность Христу.

Относительно принципов канонизации остается много неясного. Судить мне трудно. Ведь даже маститые специалисты по этому вопросу расходятся во мнениях. Я верю, что святые - это люди, которым дана харизма продолжать участие в жизни мира и по смерти. Поэтому я чту святых как своих современников и всегда молюсь им. Они наши братья и помощники, общение с которыми осуществляет единство Церкви - небесной и странствующей.

Традиционные типы святости известны. Но могут быть и иные призвания. Уже апостол Павел указывал, что люди, посвященные Богу, имеют разные дарования, как члены тела. Вообще дело не в типе, а в духе, который излучают святые.

- Правомерно ли введение в сонм русских святых Бориса и Глеба? Что это за понятие «страстотерпцы»? Действительно ли это тип святости?

- Борис и Глеб явили свою святость тем, что они предпочли умереть, но не нарушить христианского долга братолюбия. Тем самым они засвидетельствовали, что верность Евангельскому идеалу была для них превыше всего. Неважно, к какому типу святых мы их отнесем. Они фактически были мучениками за идею, за верность Христу и Его заветам.

- Не возникает ли у Вас уныния, когда вы сталкиваетесь с человеческим материалом, слепленным за последние шестьдесят лет? Мне кажется, что действительно выращен новый человек - бескорневой. Что вы думаете по этому поводу?

- Я никогда не жалел об избранном пути. Он неотделимо сросся с моим существом и сейчас так же органичен, как цвет глаз или волос. Но действительность порой внушает грустные размышления. Тем не менее я об этом почти не думаю. Дело Церкви - дело Божие, а мы призваны реализовать свои силы для Нее, не ожидая плодов. То, что нужно, - даст всходы рано или поздно. Неблестящий человеческий материал не аргумент. Раз даны такие люди, надо работать с ними. Да и не такие уж они безнадежные.

- Каков Ваш взгляд на будущее Русской Православной Церкви?

- Наша церковная практика тяготеет к стагнации и к закрытости от человеческих проблем. Она изолирует верующего от непосредственного участия в Литургии и оттесняет Евангелие на второй план (бессознательно). Превалирует обряд, который душит источник живой христианской жизни. Много языческих пережитков, которые культивируются. Но будущее нашей Церкви представляется мне в свете надежды. Оно связано не с отрицательными сторонами традиции, а с живым творческим потенциалом России, который есть эмпирический факт. Правда, закрытость церковной традиции для поисков может открыть путь протестантизму. Полному торжеству протестантизма препятствует - пусть порой и неосознанное - тяготение к церковно-культурному наследию прошлого.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова