XIII
ОТЕЦ ИВАН

Отец Иван отпер, неуверенно всматриваясь в лицо гостя,

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Ничего особенного, — сказал Муравьев, удивленный такой встречей. — У меня к вам небольшое дело. Извините, что так поздно. Вы один?

Отец Иван кивнул. От гостя не ускользнуло, что он потускнел и обеспокоен.

Муравьев знал его ещё с довоенных времен. Отец Иван тогда только появился в столице, был живой, умный, любознательный и наивный провинциал. Муравьев, случайно познакомившись с ним на одном из тогдашних интеллигентских сборищ, куда стало модно приглашать и духовных лиц, покровительствовал ему, считая многообещающим молодым человеком. Тот был моложе его лет на десять. С началом войны отец Иван ушел в армию, был полковым священником, попал с русским экспедиционным корпусом во Францию, и они встретились с Муравьевым уже в двадцать втором в Париже, где сдружились по-настоящему. Потом они опять не виделись года три и лишь изредка писали друг другу, а спустя время Муравьев зазвал его в ***, где как раз некому было окормлять русский эмигрантский приход.

При новой встрече Муравьева поразило, насколько переменился отец Иван: прежние легкость и живость куда-то исчезли, отец Иван стал замкнут, как бы сосредоточен на чем-то одном, сторонился людей, заметно было, что ему нужно делать над собою усилие, общаясь

с ними. С самим Муравьевым — то же: они виделись почти ежедневно и разговаривали помногу, но былой близости и открытости уже не было. Муравьев приписывал эту перемену в отце Иване семейной истории: у отца Ивана осталась в России жена с двумя мальчиками, после большевистского переворота она оформила развод с якобы пропавшим без вести мужем и вышла замуж за другого; отец Иван в браке с нею страдал, но видно, был глубоко привязан к ней и к детям, и теперь случившееся постоянно угнетало его.

Муравьев, хоть и говорил себе, что сочувствует отцу Ивану, отчужденностью того бывал нередко задет. Сегодняшнее же поведение отца Ивана переходило всякие границы. Сидя в эту минуту перед ним и видя, как тот избегает смотреть на него, Муравьев заколебался, правильно ли будет доверить ему своё особенное интимное дело. Мелькнула мысль: может быть, отцу Ивану уже известно все про Катерину, может быть, мучительные передряги их романа и для него не секрет, и смущение отца Ивана вызвано именно этим?

Отец Иван действительно был немало наслышан о делах Муравьева, но сейчас его состояние объяснялось иным.

Причиною (а также причиной всей произошедшей с ним перемены, особо усугубившейся в последнее время) было одно решение отца Ивана, решение для него самого дикое и страшное. Суть заключалась в том, что за этот год отец Иван, как и Катерина, окончательно укрепился в идее, которую вынашивал давно, но долго считал фантастичной: он решил, что должен во что бы то ни стало вернуться в Россию. Разные картины рисовались ему при этом, и, безусловно, ни одна из них не выдерживала испытания разумом — какие-то странные планы семейной жизни, то есть соединения с семьей, хотя бы с родителями, от которых он не получал известий уже около десяти лет, и не знал, живы ли они; не менее странные представления о том, как он устроится там, в России; ему слышались смутные голоса о долге, служении, жертве, — все это, он понимал и сам, было бредом; но также твердо он понимал и то, что здесь, вне России, он жить не может и не хочет, здесь он пропадет ещё скорее, чем там, пропадет наверняка, сгинет, а там, — говорил он себе, — у него ещё есть шанс выдержать, там он будет на месте. Придя к этому сумасшедшему решению, он стал обдумывать практические возможности возвращения. Никакими легальными способами вернуться при том положении, в каком была Церковь в России, он не мог — это было

более или менее ясно. Перебрав все варианты, он обратился к Проровнеру, к его организации. Не разделяя их идеологии, он сговорился с ними, что они пошлют его для нелегальной работы в Россию, помогут туда пробраться. Он не сомневался, что по приезде, зацепившись сумеет послать их к черту, скрыться от них, что они и сами, не имея опыта, потеряют его из виду...

Увидев Муравьева, да ещё такого взвинченного и в такой необычный для него час — на пороге своего дома, отец Иван тут же заключил, что его сугубо тайное соглашение с Проровнером каким-то образом всплыло, наружу, и ужасно огорчился, даже перепугался. Он решил, что Муравьев прибежал его отговаривать; ещё хуже, конечно, было то, что если слух о его решении просочился, то фактически это означало провал всей затеи.

Поэтому отец Иван сидел теперь униженный, проклинал в душе и себя и Проровнера со всей его компанией прожектеров и болтунов, и ждал, что скажет ему Муравьев.

Муравьев же не осмеливался начать говорить прямо о деле и, задавая бессмысленные вопросы: как живете? что теперь читаете? — напряженно всматривался в угрюмое лицо отца Ивана, выглядевшего при его природном здоровье на сей раз измученным. Пегая борода, росшая у отца Ивана чуть ли не от самых глаз, и почти закрывшие лоб ещё густые с едва начавшей пробиваться проседью пряди — не могли скрыть его сегодняшней болезненной желтизны.

Неожиданно для себя Муравьев стал жаловаться, как скверно складываются у него отношения с университетом.

Два года назад знаменитый университет пригласил его к себе по рекомендации одного выходившего в отставку немца-слависта. Получив приглашение, Муравьев с удовольствием вообразил себе средневековое бюргерское существование, которое ждет его там, но в самый последний момент отказался поселиться при университете, испугавшись университетской замкнутости и искусственной академической изоляции, и выбрал ***, где жило много русских и много знакомых: отсюда до университета было меньше часа езды. Конечно, это было ошибкой — продемонстрировать свою независимость от университета. В университете этого не любили и, хотя желание держаться поближе к соотечественникам было извинительно, заподозрили тем не менее, что тут примешаны ещё гордыня, своенравие, русская барственность и т. п. То, что материально он не нуждался

в университете, усиливало недоверчивость. Вероятно, натянутость новых отношений со временем прошла бы, прояви Муравьев чуть больше внимания и интереса к университетской жизни. Он, однако, и в России последние годы не чувствовал вкуса к ученым университетским делам, хотя там и дела и люди были будто бы поживее, -здесь же, едва ли не с самого первого дня его коллеги с их академическими разговорами, житейскими низменными интригами по поводу назначений и перемещений стали ему совершенно несносны. Среди профессуры, возможно, были и достойные люди и немало талантливых, но все они, без исключения, для Муравьева несли на себе печать мещанства, плоской ограниченности и бездуховности. Не говоря уже про домашний их быт: про одинаковые, обставленные вошедшей в моду грубо геометрической мебелью дома, одинаковые ковры, занавески, библиотеки, про одинаково хозяйственных жен, вдохновенно судачивших о карьерах мужей. Муравьева раздражал и весь быт факультетский — ритуалы заседаний кафедр и семинаров, церемониалы утверждения диссертаций, серьезность, с которою велись отвлеченные, высосанные из пальца дискуссии. Сама научная добросовестность университетских была, по его четкому подозрению, липовой, за ней ему мерещились какие-то низменные мотивы; в каждом слове коллег ему чудились страх или самодовольство, и уж никак не бескорыстие и не олимпийская отрешенность. Университетские не были чужды и политики; университет был разделен на несколько враждующих партий, в аудиториях, окрестных пивных и скверах проходили бурные митинги и собрания, по домам — тайные совещания, но Муравьеву и гражданские страсти — националистические или либерально-гуманистические — равно казались неестественны, вымученны и карикатурны.

Поэтому он избегал встречаться с коллегами вне университета, никого не приглашал к себе и за два года не завел в университете никаких знакомств, предпочитая проводить вечера в *** у Анны, среди «своих», хотя порою такое предпочтение удивляло даже и его самого.

Первое время роль белой вороны и университетского чудака забавляла Муравьева, ему нравилось эпатировать пресных немцев; видя, что среди них все равно находится немало таких, которые ищут его дружбы, он полагал, что и остальные рано или поздно с ним примирятся. Холодность по отношению к нему меж тем продолжала

возрастать и сделалась почти всеобщей. Студенты, как но команде, перестали посещать его лекции. К нему и раньше ходили немногие, теперь остались лишь самые дисциплинированные тупицы. Ему стало трудно появляться в университете Под разными предлогами он начал пропускать занятия, а вчера — в который раз — взял внеочередной отпуск среди семестра. Разговаривая с факультетским деканом, он чувствовал, что тот еле терпит его, но не может допустить, чтобы человек уволился совсем, не найдя ничего замечательного в университете, и опасается, что если это случится, то произведет невыгодное впечатление на «общественность».

Я долго убеждал себя, — говорил Муравьев отцу Ивану, — что это затянувшаяся и глупая история с университетом оттого, что на самом деле я — не ученый... Что я не верю, будто мои занятия, моя наука или их занятия, их наука имеют касательство к установлению истины Что мне все равно, будет она установлена или нет... Теперь я вижу, однако, что суть дела в ином. Да, я не ученый! Но ведь и они тоже не ученые! То, что творится в университете, есть олицетворение распада прежнею духа европейской учености! А почему? А потому, что в наше время нельзя быть ученым, вот почему! Нельзя заниматься «чистой наукой», такое занятие — безнравственно! Можно не сознавать этого, но реальность все равно не дает возможности вести старый образ жизни! Европейская культура распадается, гибнет. Появились люди, поставившие себе целью увлечь в пропасть весь мир. Вы их отлично знаете. Ими владеет страсть к разрушению, какими бы лозунгами и широковещательными программами они бы ни прикрывались... Ими движет чудовищный антихристианский, античеловеческий порыв!

— К чему такое вступление? — отец Иван нетактично заворочался на шатком венском стуле.

Он безнадежно подумал: если Муравьев, человек к религии в общем-то равнодушный, заговорил на такой высокой ноте о нравственности, о христианстве и о людях, которые поставили себе целью разрушить весь мир и которых отец Иван отлично знает, — то значит, но всему городу сейчас идут пересуды о его затее, и Муравьев только что с кем-то изрядно поспорил на этот счет. «Через кого же это стало известно'' терзался отец Иван. — Скорей всего, через самою же Проровнера. Значит, несерьезные это все люди. Бог мой, кругом только несерьезные люди! Хорошо ещё, что это открылось именно

сейчас, пока я ещё здесь. Хуже, если б я был уже на дороге туда. Или вообще там!»

Ему сделалось тоскливо, что мечта его оказалась несбыточной (теперь она представлялась совсем простой и легко осуществимой).

Захлестнутый своими невеселыми мыслями, отец Иван пропустил большую часть из того, что говорил Муравьев, и опомнился только тогда, когда тот сказал:

— Мне кажется, что в этой ситуации мы не можем сидеть сложа руки. На нас лежит ответственность. (О чем это он? силился сообразить отец Иван. — Ах да, об европейской культуре...) — Ведь они-то не ждут, они действуют. Посмотрите, что делается в Италии. Через некоторое время то же самое будет здесь у нас, потом во Франции, везде! Необходимо бороться с этой заразой, иначе все рухнет ещё страшнее, чем рухнуло в России... Я полагаю, что думаю так не один, — сказал Муравьев после паузы. — Я хочу сейчас поехать в Лондон, потом в Париж — навещу детей, но заодно и кое-кого из своих. Они меня поддержат. Я мечтал, было, бросить совсем партийную деятельность. Но вижу теперь, что это невозможно. Невозможно потому, что теперь нечестно не заниматься политикой. Это, повторяю, безнравственно! Я повторяюсь и . я, конечно, далек от... Словом, я так и не знаю, как у вас принято думать на сей счет, но полагаю, что христианин, да и сама Церковь не могут стоять в стороне от политики, когда политика решает не тот или иной частный вопрос, а затрагивает саму судьбу европейской культуры, христианской, если угодно, цивилизации...

Муравьев прервал свою речь и застыл, ошеломленный тем, что только что нагородил, ибо буквально минуту назад у него и в мыслях не было, что он едет в Париж договариваться со своими партийными товарищами вместе бороться с растущим национализмом. Он виновато поднял глаза на отца Ивана, думая, что тот сомневается в истинности такой причины его поездки и презирает ею за столь высокопарную ложь.

Но отец Иван, захваченный целиком своей версией, видел во всем только уловку, изобретенную для того, чтобы загнать его в угол и заставить признаться и отвечать. Он непроизвольно вскочил, как будто так поймать ею было труднее, и начал ходить по комнате «Хитрец, какой хитрец! — думал он. Вот что значит политик и светский человек! Разумеется, если я признаю, что я тоже отвечаю

за судьбу европейской культуры, то как я могу сотрудничать со всей этой проровнеровской сволочью?» Он подумал также, что не знает, правда ли, что эти идеи, с которыми выступают, в частности, Проровнер и компания, так ужасны. Совсем уже ни к чему появился вдруг соблазн сказать сейчас Муравьеву, что социализм, быть может, более справедливое общественное устройство, что Муравьев сам раньше говорил, что страсти, которые сопровождают рождение социализма в России, в Италии, которые предстоят теперь, наверное, Германии, — явление только временное, переходное. «И гонения на Церковь в России утихнут, — хотел прибавить отец Иван, — кажется, уже утихают». В его размышлениях насчет будущей своей жизни в России последнее соображение занимало важное место... Он, однако, сдержался дразнить Муравьева ему все же не пристало. Он сел за стол опять, выжидая.

— Так вот. Я уезжаю, отец Иван. Я хотел бы просить вас об одной услуге. Дело в том, что... как вы, вероятно, знаете, я заинтересован...

Он собрался в Лондон, в частности, затем, чтобы проконсультироваться со своим поверенным по вопросам, связанным с отъездом Катерины и возможной материальной помощью ей в будущем, и, опасаясь, как бы Катерина не выкинула здесь какого-нибудь очередного фортеля, хотел попросить отца Ивана понаблюдать за событиями, а в случае чего экстренно, телеграфом сообщить о происходящем — в Англию или в Париж, где он, однако, будет совсем недолго.

— Ах, вот как! — воскликнул отец Иван — Вы за этим лишь и пришли?

Он покраснел от стыда и радости разом — при мысли, что, стало быть, о нем самом ничего никому не известно, и планы его ещё могут осуществиться. Муравьев, этот бедный, запутавшийся человек, — как он тут же про себя назвал его, вновь сделался ему близок и дорог. С умилением склоня голову набок, впервые за много последних встреч он посмотрел Муравьеву в глаза.

— Конечно, конечно, Дмитрий Николаевич, я все сделаю, — растроганно вымолвил он.

Муравьев изумленно поднял бровь, усмотрев в этой внезапной ласковости лишь типичный поповский профессионализм.

Отец Иван замер, не столько потому, что заметил муравьевскую гримасу, сколько потому, что ему сделалось ещё более стыдно, что он обманывает Муравьева, скрывая от него свои истинные планы,

тогда как это был, может статься, единственный человек, с которым стоило посоветоваться, и не сейчас, а гораздо раньше. Отец Иван вспомнил, что перед разговором с Проровнером он даже намеревался пойти к Муравьеву, но не сделал этого, боясь, что Муравьев вы скажется решительно против. А представив себе Проровнера и тот разговор, отец Иван почувствовал себя совсем плохо, потому что припомнил вдруг, как Проровнер и седой лейтенант Ашмарин, присутствовавший при разговоре, расспрашивали у него про Муравьева подробно. Отец Иван вполне искренне убеждал их тогда, что ему доподлинно известно, что Муравьев ездит за границу главным образом ради своих детей. Его даже удивило тогда, что они так сосредоточены на Муравьеве, но он не придал особого значения их интересу. Услыхав теперь от Муравьева, что тот едет в Лондон и Париж все-таки затем, чтобы вместе со своими «партийными» предпринять какие-то неведомые меры именно против Проровнера и всей его гопкомпании, он смутился: «У этих-то, — реалистично сказал себе он, понимая под этими Проровнера и лейтенанта, — у этих тоже ведь Муравьев с единомышленниками будет враг «номер один». Страшнее-то кошки зверя ведь нет... Но эти-то, пожалуй, слов даром терять не будут, они в демократию играть не любят»... — добавил он, прикидывая, каковы же могут быть взаимные действия обеих сторон. Он, однако, по-прежнему сознавал, что ничего не скажет Муравьеву, так как это повлечет за собой выяснение прочих подробностей, потребуется рассказать все, а на откровенный разговор о своих планах он не способен.

...Отец Иван опять встал, задев головой низко висящий матерчатый абажур, и вновь в волнении заходил по комнате.

Простите, Дмитрий Николаевич, — обратился он с надеждой, — вы уезжаете насовсем?

Муравьев, которого злило это метание по захламленному комнатному пространству, возмущенно распрямился:

— Почему вы так решили? Конечно, нет! — Он выкрикнул это чуть-чуть горячей, чем надо: все это время он боялся признаться самому себе, что ему именно следует окончательно уехать отсюда

— А почему бы вам не уехать отсюда? — овладев собою, спросил отец Иван, остановившись и облокачиваясь на комодец. — Вы же англоман, вот и живите в Англии. Я давно собирался поинтересоваться, зачем вы живете здесь?

Муравьев потупился:

— Я связан университетом...

— Ах да, университет, — неопределенно промямлил отец Иван. — А наладить отношения с каким-нибудь английским университетом вы не можете? — спросил он, одновременно прислушиваясь к чему-то на стороне: в дом кто-то вошел и тихо поднимался по лестнице. — Тут поселился теперь один вечный студент, «из наших», — неловко пояснил он вполголоса; неловко потому, что «из наших» прозвучало для него самого двусмысленно — студент был из компании Проровнера; но Муравьев ничего не заметил.

— Договориться с английским университетом трудно, сейчас сложные времена, но, честно говоря, я как раз хочу попробовать, — солгал Муравьев; впрочем, какая-то мысль в этом роде у него иногда появлялась.

— Ну, а в Америке? — продолжал настаивать отец Иван чуть ли не шепотом.

— Не люблю Америку.

— Вы там не были...

— Что это вы так хотите заслать меня подальше?

— Потому что я думаю, что вам все же нужно заниматься наукой, а не политикой, — неудачно возразил отец Иван.

— Я же только что сказал вам, что занятия наукой теперь безнравственны...

— Вы шутите, — хохотнул в кулак отец Иван, не сдаваясь. — Вы же ученый, у вас и вид ученого. Я лично никогда не верил, что вы политик. Мне всегда казалось, ещё даже до войны в Петербурге, что вы только придумали себе все это — партию, политику, парламент, а на самом деле вам нужно одно: добраться до своего письменного стола и уткнуться в книги. Ведь верно?

Муравьев совсем помрачнел, подавленный таким оборотом дела, гаерским тоном отца Ивана. Он ясно видел, что отец Иван думает сейчас: «Ах, зачем тебе вообще нужно все это — университет и политика?» — то есть думает опять-таки о том, что раз уж у Муравьева есть деньги, раз уж ему не надо заботиться о заработке, о хлебе насущном, так почему бы ему не жить попросту богатым барином, и если уж очень скучно, работать для себя, потихоньку и не лезть никуда, не морочить голову себе и людям. Не исключено, что у отца Ивана и впрямь вертелось на языке что-нибудь в этом роде; пыта-

ясь как-то смягчить форму, он старался нащупать необходимую интонацию дружеского участия, которая могла бы убедить Муравьева, заставить поверить, что товарищ его говорит правду. Он был сейчас грешен вдвойне: ему вдруг пришло в голову, что он поступает нехорошо, уговаривая Муравьева бежать от женщины, которая ждет от него ребёнка. Это было некрасиво и неблагородно; как священник и просто как человек, он не должен был бы этого делать. «Но ведь она хочет его поймать, утащить за собой в Россию, — решил он называть вещи своими именами, — а ему это вряд ли нужно...» Отец Иван был растерян и видел, что бессилен истинно разрешить подобную ситуацию. Он ещё не знал, а Муравьев так и не сказал ему, что Катерина уже получила выездные советские документы.

Муравьев вытащил из жилетного кармана часы (была половина двенадцатого).

— Извините, отец Иван, — перебил он его, когда тот снова наклонился к нему. — Мне, наверное, пора.

Отец Иван, отшатнувшись, вскочил и торопливо сказал:

— Разумеется, разумеется. И не беспокойтесь, пожалуйста. Я все сделаю. Оставляйте адреса — я буду обо всем извещать вас регулярно... Или вот что, — он замялся, потом нагнувшись, в самое ухо Муравьева быстро зашептал: — Если что, я пошлю для вас телеграмму на адрес своего приятеля в Лондоне, а он уж и перешлет вам. А в Париж — коллеге своему, на подворье, осторожность не помешает, Дмитрий Николаевич, время теперь такое... Справитесь на подворье...

Муравьев протянул отцу Ивану заранее заготовленные свои адреса, натянул плащ и направился к двери. Отец Иван спустился по лестнице за ним. Уже в самом низу, отпирая дверь, он закончил:

— Если вы действительно там задержитесь, будете заниматься политикой и воевать против здешних, а я буду регулярно вам лично телеграфировать, то меня сочтут за вашего агента, если узнают. А я этого не хочу, мне здесь жить. Разве вы не видите, что это настоящая шайка...

Муравьев сделал вид, что пропустил это мимо ушей:

— Я вряд ли буду отсутствовать больше двух-трех недель. В университете против моей отлучки... Так что, вероятно, никаких телеграмм не понадобится...

Наверху было слышно, как, скрипнув, приотворилась дверь, и снова все стихло.

Отец Иван задрал голову и долго вглядывался: есть там на площадке кто-нибудь или нет. Потом посмотрел на Муравьева, пошевелил губами, но ничего не сказал.

— Я говорю, — повторил Муравьев, — что в университете против моей отлучки среди семестра. Мне не хотелось бы с ними слишком ссориться. Я прошу вас телеграфировать мне лишь в крайнем случае, потому что беспокоюсь, как бы Катерина с её характером не натворила бы здесь чудес... Так что самое позднее — через три недели...

Отец Иван глубоко вздохнул:

— К сожалению, мы оба с вами, видимо, многого не договариваем. Да всего и не скажешь. Чего бы вам не уехать и не жить с детьми?.. Все-таки лучше этого ничего нет. Я теперь думаю, что это лучшие часы в нашей жизни, что мы провели с ними, — сказал он печально. — Храни вас Господь, — он мелко перекрестил темноту, в которой исчезал Муравьев, — до скорого.

И больше они не виделись никогда.

XIV
ПОЧВА

Мелик вошел в храм Рождества Богородицы к своему приятелю отцу Алексею, когда служба уже кончилась и народ разошелся. На опустелом дворе возле паперти сидело только несколько знакомых ему нищих. Он кивнул им, бросил медяшку безногому дряхлому деду и, перекрестившись, вошел внутрь. Церковные старушки со швабрами и тряпками, убиравшие полутемный храм, отперли ему застекленную входную дверь.

— Давненько, давненько тебя не было, — сказала одна из них, к нему явно благоволившая.

Поцеловав икону Богородицы, только что нацелованную до него сотнями губ и, чудилось, ещё сохранившую их тепло, и снова перекрестясь, он вошел через боковую в иконостасе дверь — в алтарь. Отец Алексей в глубине ниши разоблачался, стоял в брюках с подтяжками и голубой рубахе с темным пятном пота между лопатками. За последние два-три года Алексей как-то сразу нездорово растолстел (Мелик помнил его ещё совсем юным худосочным студентом Духовной академии; они познакомились как раз тогда, когда Мелик вышел из лагеря), и подходя к нему, Мелик не выдержал и улыбнулся.

— Ты что возрадовался, сын мой? — спросил Алексей, натягивая жилетку и поправляя съехавшие подтяжки.

Он называл Мелика «сын мой», хотя был лет на пять моложе, но благодаря своей толщине, появившейся хриплой частой одышке и, может быть, положению — чувствовал себя старше.

— Не жалеешь ты себя, — сказал Мелик.

— Что делать, не знаю, — вздохнул Алексей. — Ты видишь, как живу. Не жизнь, а каторга. Всего не успеваю, приходится ездить, то на машине, то на такси. Воздуха не вижу, вот и толстею. Загружен, очень загружен. Вот так...

Хрипя и задыхаясь, он провел ребром ладони по тройному жирному гладко выбритому подбородку с крошечной аккуратной бороденкой размером не больше спичечного коробка. Он говорил тенорком с простонародными интонациями, немного ещё иногда утрируя их, — он был из семьи самой простой, Мелик знал его отца-алкоголика и двух братьев, работавших малярами. Правда, он давно уже не видел их: Алексей в последнее время сделал в некотором роде карьеру, и к себе их, по настоянию жены, не приглашал, но сам бывал у них часто. Помимо протоиерейского чина здесь в храме, он преподавал ещё в Академии, и хотя образован широко не был, год назад стал доцентом, считаясь специалистом по протестантской теологии, и много ездил теперь за границу для участия в богословских диспутах и конференциях по развитию экуменических связей.

— Ну что, пойдем? — Алексей наконец оделся, влез в пальто и нахлобучил на лоснящиеся кудри маленькую кожаную шляпу с узкими полями.

В левой руке он нес большой, набитый чем-то портфель и зонт, правой благословлял на ходу старушек-уборщиц и нищих. Идти, впрочем, было недалеко: если разрыв между службами был невелик или скоро предстояло ещё какое-то дело, Алексей радовался случаю не ехать домой на другой конец города, а оставался отдыхать поблизости в соседнем переулке, где знакомая богомольная семья, муж и жена, предоставляли ему для этого комнатку и кормили.

Мелик не раз бывал там у него. Он шёл за ним чуть сзади, наблюдая, как смешно и солидно семенит отец Алексей в развалку по переулку, как все смотрят на него, особенно дети — видя, что идет поп. Он вдруг увидел и себя самого со стороны, глазами детей: маленького, взлохмаченного, поспешающего за толстым пыхтящим попом, — и решил, что дети наверняка думают про него: а вот бежит служка, прихлебатель. Иногда он гордился тем, что сохранил юношескую фигуру, подвижность, легкость — сейчас это казалось ему постыдным.

Алексей, видно, истолковал его молчание по-своему и скороговоркой, отдуваясь, бубнил:

— Не забыл, не забыл, не бойся. Был, разговаривал, надо ещё обождать маленько.

Он остановился перед подъездом, опираясь обеими руками на зонт, тяжело дыша и глядя вверх на ранние сумерки

— Ты не спеши, дай дохнуть воздуху. Вот, только так и дышу. А ты все торопишься. Куда, спрашивается, сын мой?

Мелик почувствовал неудовольствие в его тоне, но и сам был раздосадован, ибо, когда шёл сюда, надеялся все же, что вдруг его дело сдвинулось.

...Тихие хозяева в тесной прихожей ласково кланялись им. Мелик повесил пальто, прошел в комнатку, сел в углу под иконами боком к столу.

Алексей за дверью быстрым и любезным, но властным тенорком говорил хозяйке, что обедать не будет, сыт, и Мелик разозлился ещё больше, что тот забыл про него. Алексей вошел, плюхнулся на диван, расстегнул, положив на колени, портфель, вынул оттуда несколько яблок, пачку печенья, порылся ещё и, кряхтя, достал бутылку коньяку.

— Сдерни-ка салфетку со стола, там что-то есть ещё, — подсказал он.

На столе в тарелке прикрытые салфеткой лежали печеные пирожки, рядом стояли два граненых стаканчика.

— Это вчера мы тут с одним очень тобою интересующимся святым отцом беседовали, — пояснил батюшка — Вот, смотри, книгу я у него купил. Давно хотел купить, он все не соглашался. А тут я ему из Берна кое-что привез, он и продал, размяк. А у меня как раз этого тома не было, видишь, в каком состоянии. Точно вчера из типографии.

Мелик нехотя полистал тисненый томик, усмехаясь тому, что, наверно, он первый и последний человек, который листает эту книгу, если только Алексей, собравший себе для престижа большую библиотеку, но мало что оттуда читавший, не обменяет её на что-то ещё.

— О тебе мы вчера говорили между прочим, сын мой, — заметил Алексей, пересаживаясь к столу на табуретку верхом и откупоривая тугую пластмассовую пробку зубами. — Ты ешь пироги. Я от обеда отказался, ты не обижайся. Начнут хлопотать, туда-сюда, ну их.

Устал. Хочется посидеть спокойно. Возьми там чистые стаканчики в горке.

— О чем же говорили? — не утерпел Мелик, досадуя на себя за это.

— И вот сказал святой отец, что очень уж ты нетерпелив, сын мой. Смирения в тебе настоящего нет, тишины. Давай выпьем. Ну, Господи помилуй. — Он крякнул и вытер заструившуюся по подбородку влагу — Не чувствую, говорит, в нем умиротворения. Ценю его, говорит, очень, но неспокойный он.

Мелик кивнул, выпивая.

— Я ему отвечаю, — продолжал Алексей. — Жизнь, мол, у него трудная А он отвечает, что, мол, все равно, нужно, чтобы смирение было. Смиренно нести бремена свои, сын мой. Чего, говорит, он не женится, а? Жена, говорит, и покормит, и напоит, и спать уложит, и подштанники постирает... Налей ещё. Ешь, не стесняйся. Яблочком закусывай... А почему б тебе в монастырь не пойти? — вдруг, без всякого перехода, спросил у Мелика Алексей.

Мелик почувствовал себя ещё острее мальчишкой, быстро взглянул в круглое зеркальце, висевшее на ленточке над диваном напротив — оно отразило темное худое нервное лицо — и отвернулся:

— Тяжело, — объяснил он коротко.

— А чего тяжелого-то, сын мой? — удивился Алексей. — Ничего тяжелого нет. Ну-у, тяжело, конечно... Зато как хорошо, а? Ни забот, ни хлопот. А какие возможности... Я, например, очень жалею, что по этой линии не пошел.

Боже мой, — подумал Мелик, — когда я пятнадцать лет назад выходил из лагеря и сказал себе, что буду служить Богу, посвящу теперь всю свою жизнь Ему, предполагал ли я, что все обернется вот так, гадко, пошло, что все потонет в этих пьяных переговорах, в этих советах, просьбах поговорить ещё с тем-то и тем-то. Пятнадцать лет прошло, пятнадцать лет. — Он вдруг точно увидел их перед собой, эти пятнадцать лет, на вышитой скатерти. — Ну, хорошо, первые пять лет я чувствовал, что ещё не достоин, что ничего не знаю, читал, учился, лишь только подходил к Церкви. Искал себе в ней людей, мне близких, у которых бы я мог учиться. Нет, не пять, даже, пожалуй, семь. А потом, когда я решился?.. Началось вот это... Разговоры, унижения. Я ли уж не смиренен? Да я смиреннее всех вас раз в десять!

— Да что, соглашайся не соглашайся, — саркастически хохотнул он. — Опять ведь будет то же самое!

Алексей поглядел на него подозрительно: — Что, то же самое, сын мой?

— Да то же самое! Вот ты скажи, скажи мне хоть раз по-честному, в чем дело? Ведь они ко мне не плохо относятся, я знаю. Я, вон, и к владыке Михаилу прихожу, я же вижу, он рад мне, и в Ленинграде хорошо принимали... В чем же дело? Почему нельзя сделать такую простую вещь? Скольких рукополагают, что они достойнее меня все? Ты мне ответь по-честному, чего они боятся? Почему не хотят, чтобы я мог посвятить себя тому... тому делу, единственно которому я хочу себя посвятить?.. Хорошо, я сидел. Так ведь все сидели. Я был тогда ещё мальчишкой. Я реабилитирован полностью. Кто-то пустил слух, что я стукач, я знаю. Ну, хорошо, говорю я, пусть даже будет так, я даже не хочу спорить. Пускай проверят. — (Он немного осекся, потому что сообразил вдруг, что про Алексея самого говорили то же. ) — Ну, ответь мне, скажи правду, — добавил он менее уверенно.

Алексей и впрямь оторопел и вытаращил глаза. Ему было жарко, он отер большим платком пот со лба, скинул пиджак на стул, расстегнул жилет и верхнюю пуговицу на брюках:

— Видишь, сын мой, какое тут дело... Налей ещё, давай выпьем за тебя. — (Мелик налил по полной, они чокнулись.) — М-да, сын мой, — продолжал Алексей, — беспокойство в тебе большое заметно. Вот в чем дело. Они это видят. Вот и боятся. Почвы в тебе нет Почвы.

— Почвы?

— Да, сын мой, её самой, — подтвердил Алексей, неуклюже задом сползая с табуретки обратно на диван.

— Тоже почвенники нашлись! — вырвалось вдруг у Мелика. — Знаю я цену этой почве! — Он вдруг услышал (второй раз сегодня будто со стороны), что сам дышит, как Алексей, шумно, со свистом и сипеньем. Он стиснул руки, прихватив и скомкав край скатерти под столом.

— Тяжело тебе, понимаю, — посочувствовал Алексей. — И деньги, они, конечно, тоже играют роль. У меня тут есть несколько книжек... продай, часть себе возьмешь, пополам.

Мелик, закрыв глаза, чтобы не видеть его, кивнул в знак благодарности. Потом, чтобы показать, что вспышка была вовсе случайной и он не придает всему этому никакого значения, спросил:

— А помнишь, ты обещал меня свозить к Никифору. — (Это был новый, быстро выдвинувшийся епископ, ныне весьма влиятельный).

— Как же, как же, сын мой, — откликнулся Алексей, тоже тотчас же попадая в обычный тон. — Обязательно исполним. Я с ним говорил уже о тебе. Сделаем, сделаем. Он сейчас в Крым уехал на неделю.

Мелик вдруг ясно увидел почему-то, что он врет — не про Крым, а про то, что говорил с епископом и будет говорить ещё.

— Ну что ж делать, — услышал он опять будто издали свой вялый голос. — Поговори ещё обязательно... Тебе и самому надо отдохнуть. Поспи, а я, пожалуй, пойду.

Он хотел уйти сразу, но вдруг ощутил голод и, хотя Алексей обрадованно начал уже устраивать себе изголовье из вышитых подушечек, не ушел, а начал жадно есть, наливая себе рюмку за рюмкой. Торопливо жуя, он отрывисто рассказывал Алексею ещё что-то, якобы сокровенное, и, вероятно, с тайной целью доказать свою почвенность, — о своих планах женитьбы на «большой интеллектуалке», о тетке под Москвой и других возможно ещё живых родственниках, которых он собирался обязательно разыскать.

...Алексей уже не пил, он мучился, задыхаясь; пот лил с него градом.

Когда Мелик вышел на опустевшую улочку, было ещё не поздно. И что это я ему такое рассказывал? — старался он вспомнить, сразу трезвея на свежем вечернем воздухе. — Ах, да, про женитьбу! Получилось почему-то, что я хочу жениться на Таньке Манн. Вот чудеса! Нет уж, благодарим покорно. Это в юности она мне представлялась богиней, а теперь...

Он вышел к метро на освещенную замусоренную вытоптанную площадку скверика — в толчею случайных спешивших домой прохожих, порылся в кармане, отыскивая мелочь и собираясь уже спуститься в метро, но тут же раздумал, ехать домой не захотелось, он почувствовал, что эта вечерняя лихорадочная толпа не отпускает его. Некоторое время он постоял нерешительно у самого входа, послонялся вокруг, рассеянно оглядывая проходивших девиц и рассуждая, к кому бы ему пойти продолжить. Ба, к Левке. наконец сообразил он, — ведь это недалеко, можно дойти пешком.

Он пошел быстро, набирая скорость и с удивлением замечая, что настроение у него, несмотря ни на что, хорошее и обычного после таких разговоров неприятного осадка не чувствуется. Он ощущал себя сейчас свободным не только от всего, что связывало его с отцом Алексеем, но даже и от чего-то большего — чему определение мешала найти ходьба.

...Лев Владимирович открыл ему дверь, не выразив особой радости на обрюзгшем бледном лице с набухшими веками, но сказал между тем, проходя вперёд, что очень и очень рад, что как раз сидит один и думает, с кем бы выпить.

— А где ж твой сосед? — спросил Мелик. (У Льва Владимировича был единственный сосед по квартире, шофер, тоже разведенец, брошенный женою совсем недавно).

— Он в рейсе, он теперь на грузовике. Вот такой огромный грузовик, в любой конец страны. Тебе ничего не надо привезти?

— Нет, спасибо.

— А ты уже успел где-то приложиться? Мелик смущенно махнул рукой:

— Я у Алексея был. Знаешь. Я рассказывал, кажется.

— А ты, значит, этим все ещё занимаешься? Я уж думал, ты давно отстал от этого, — сказал Лев Владимирович, хотя был, конечно, в курсе всех его дел, а со встречи у Ольги и в Покровском прошло меньше недели. Но он все равно повторил: — Я думал, что ты этим больше не занимаешься. Мне кто-то сказал даже, что ты с этим завязал. Подожди, кто же это мне сказал? Я спрашиваю: как Мелик? все ещё того?.. А он отвечает: нет, давно уже нет, — Лев Владимирович засмеялся. — Ну, ладно, пойдем закусим.

Они прошли на кухню. Лев Владимирович оживился, хлопотал, вынимая из фанерного шкафчика рюмочки и тарелки.

— Сегодня, так и быть, угощаю по-царски, с барского, так сказать, стола, — захихикал он, доставая стоявшие меж оконных рам кастрюльки. — Холодильник проклятая баба увезла, мы из экономии места один на всех держали. Вот, живем без холодильника. Что будем делать летом, не знаю. Я деньги должен получить за книжку, но ведь обидно тратить деньги на холодильник, а? Лучше пропить, верно?

— Я супа не хочу, — предупредил Мелик.

В кастрюльках оказались завернутые в промасленную бумагу красная и белая рыба, копченая колбаса.

— Так, так, — сказал Мелик. — Хорошо живешь.

— А ты думал, — оглянулся Лев Владимирович, доставая ещё и банки с грибами и огурцами, потом ушел в комнату и вернулся с бутылкой коньяку.

— Второй раз сегодня коньяк буду пить, — искренне восхитился Мелик. — Вот это жизнь!

Лев Владимирович вдруг охладел к своим хозяйственным приготовлениям, сел, равнодушно глядя на стол.

— Ну, расскажи о себе, — предложил он.

— А что рассказывать-то?

— Значит, у тебя все это дело опять срывается? Ох-хо-хо. Значит, так и не увидим тебя покуда в митре, с епитрахилью через плечо, с чем там у вас ещё полагается, сын мой?

От этого «сын мой» Мелик вздрогнул и замер.

— Тебе надо это бросить, — продолжал Лев Владимирович сочувственно, словно не замечая меликову оторопь. — Бросил бы ты это. Твое здоровье.

Мелик выпил. Коньяк горячо и сильно обжег грудь изнутри.

— Хороший коньяк, поповский был хуже, — с трудом выговорил он.

— Вот то-то и оно, что хуже.

— Это когда как, — возразил Мелик и неожиданно для самого себя (или с какою-то тайной мыслью, сам не осознав её) обратился ко Льву Владимировичу:

— Ну хорошо, а что же мне делать?

— То есть? — с готовностью откликнулся Лев Владимирович.

Ты говоришь бросить. Но уже поздно менять что-то, когда за сорок... У меня ведь ничего, кроме этого...

— Что за ерунда! — запротестовал Лев Владимирович. — Когда я вышел из лагеря, мне тоже было сорок. И ничего!

— У тебя была специальность.

— Какая? Литературоведение? Это разве специальность! Ты что, не можешь писать? Ты же пишешь какие-то там заметки? Или ты, как Вирхов, взялся за роман, что ли? «Обнять всю Россию с точки зрения экономической, географической и так далее». Что это все вы дурью маетесь?

— Нет, не могу я писать этих идиотских статей! — брезгливо потряс головою Мелик. — Что я твоих не читал, что ли? Тыр-пыр, «нельзя не заметить», «вместе с тем» — гадость! Лучше уж помирать с голоду!

— Да ведь вы и с голоду не помираете. В том-то и дело! — оскорбленно воскликнул Лев Владимирович. — А живете химерами! Нереальной жизнью живете!

— Почему нереальной? — упрямо возразил Мелик. — Наоборот, я как раз, мне кажется, исхожу из реальной жизни. Я так живу и не могу иначе. Я поставил на это, я, в конце концов, верую. Мне поздно заниматься чем-то иным. У меня ничего нет, я нищий. Или... — продолжал он без перехода, — валить отсюда совсем, из Союза, а? Как ты на это смотришь? Мне кажется, они не должны мне препятствовать, ты как считаешь? — спросил он с внезапной безумной надеждой на то, что если Лев Владимирович действительно служит у них и стучит на Мелика, то он сейчас подтвердит это где-то существующее решение: не препятствовать (это и была, как он теперь понял, та именно тайная мысль, с которой он затеял весь разговор).

Но Лев Владимирович лишь скептически хмыкнул и слушал безразлично, посчитав все, вероятно, лишь за обычную болтовню.

— Я, мне кажется, им здесь не нужен, — решил настаивать Мелик, пытаясь все же вытянуть из него что-то. — Зачем я им? Без образования, без специальности. Личность сомнительная. Я бы на их месте мне не мешал, а? Ты как считаешь?

— Я не понимаю, как ты хочешь поехать? В туристическую поездку? Тебя не пустят. Или ты надеешься просто подать заявление — «выпустите меня»? Или хочешь жениться на еврейке? Хватит вздор молоть! — досадливо поморщился Лев Владимирович.

— У меня сейчас как раз приоткрылась одна возможность, — осторожно заметил Мелик, следя за его лицом.

— Какая? — раздраженно воскликнул Лев Владимирович. — Какая у тебя может быть возможность? Что тебя через границу что ли кто-нибудь будет переправлять? Что вы все как с ума посходили! Кому вы там нужны за границей? Ведь вы же там не сможете жить, дураки. Вы должны Бога благодарить, что здесь живете. Вы же ни хрена тут не делаете, кантуетесь, языками мелете что хотите, и ещё жалуетесь. Свободу вам подавай, свобода вам нужна! А зачем вам свобода? Да и потом, разве у вас её нет? — сказал он уже спокойнее — Ну вот ты сам, посмотри на себя, как ты живешь. Ты же свобод-

ный человек! То туда пойдешь, то сюда, то там поднесут, то здесь, то у того перехватишь, то у другого. Попы не подпускают? Та радуйся, — такое на себя взвалить, разве б ты выдержал? Пожрать, выпить дают — и хорошо. А там? Там уже за так не выпьешь. Там сразу — вифиль копеек? Битте-дрите! Там сразу за горло! Эх, милый, и там тоже люди!

— Я и не собираюсь там бездельничать, — возразил Мелик. — И ни о какой такой свободе я не мечтаю. Единственное преимущество, которое я там вижу, состоит в том, что, как мне кажется, там можно заниматься, чем хочешь, и получать за это деньги. В этом смысле там действительно существует свобода. Это несомненно. Вот ты сам, например, неужели ты не веришь, что там мог бы делать то, что ты делаешь, гораздо свободнее, эффективнее, лучше и получал бы за это больше?

Он недоуменно замолчал. Реакция Льва Владимировича на эти слова показалась ему в первый момент странной: тот неожиданно как-то ссутулился, по-обезьяньи скорчился и искривил губы печально.

Если то, в чем мы подозреваем его, — правда, — вдруг подумалось Мелику, — как двусмысленны должны показаться ему эти мои слова!

— А, все это чушь! — встрепенулся вдруг Лев Владимирович. — Все это пустословие. И в свободе вы ничего не понимаете. Вы все хотите от самих себя убежать, потому и придумываете себе игрушки. То Церковь, то Америка. Сионизм теперь тоже ещё. От самого себя не убежишь, милый. Ни в Церковь, ни в Америку. Вы все врете себе, самих себя стараетесь одурачить. Ничего, это вам удается, надо признать. Удается. Я, впрочем, и сам отдал этому дань, покуда, наконец, не понял, херня! По мне сейчас: будь ты хоть кто, понимаешь? — но только помни все время, кто ты есть, познай самого себя! Вот это великий, хоть и банальный лозунг. Я Сократа теперь ценю. Познай самого себя, — торжественно повторил он, подымая палец. — Не забывай о себе ничего такого! Вот. А вы все стараетесь о себе забыть как можно больше, вытесняете. Делаете вид, будто ничего не произошло... И ты знаешь, — задумался он, удовлетворенно поглаживая длинной своей рукой плешивую седоватую голову, — у кого я научился этому? Не поверишь, — у Таньки! Потому что она первая все забывает, хоть память у нее, знаешь какая. Но научился у нее. Пото-

му что она, как буйвол! — вдруг зарычал он, ударяя ладонью по столу. — Как танк — напролом! Это все штучки — тоненький голосочек, кресты, поклоны, а на деле — танк! Мотор. Как машина идет. Не в ярости, а так, напролом, через тебя. Потому что ты для нее не существуешь. Тебя нет, ты меня понимаешь? И вот тут я вдруг постиг для себя...

Громко затрещал телефон, принесенный на длинном шнуре сюда же в кухню и поставленный в углу возле плиты на табурет. Звонил, очевидно, приятель Льва Владимировича, Мелику неизвестный. Разговор был явно деловой о каких-то деньгах, даче и неудовольствии кого-то третьего. Лев Владимирович как будто немного оправдывался, был смущен тем, что Мелик возле, и несколько раз даже машинально понижал голос, прикрывая трубку рукою, хотя тот сидел в двух шагах и слышал, конечно, все.

Мелик жалел только, что не мог разобрать второй стороны, приятель звонил, вероятно, откуда-то издалека и смысл разговора оставался неясен. Утомясь вслушиваться в резкое и невнятное щебетание аппарата, он стал пристально разглядывать Льва Владимировича, пытаясь, пока тот говорил, отыскать в его лице черты, наложенные печатью предполагаемого предательства.

— Ну, всего. Привет Понсову. Жму руку... Что ты уставился? — возмутился Лев Владимирович, кладя трубку и, видимо, по-своему оценив взгляд Мелика. — Да! Вот представь себе, я такой, я всем жму руку! Кто мне протягивает, тому и жму. Ты мне протянешь, я и тебе пожму. Это и есть свобода. А вы все хотите в скорлупу залезть, чистенькими остаться. А остальных презираете!

— Послушай, а о чем это ты все же беседовал в Покровском с моею теткой? — вдруг спросил Мелик.

— А тебе что? Испугался? Не бойся, тебя это не касается. О твоем прошлом не спрашивал, не пугайся.

«Чистая работа, чистая», — прошептал про себя Мелик...

XV
Я — МАТЕМАТИК

Зайдя к Наталье Михайловне в палату, милая пожилая докторша сказала

— А я только что познакомилась с вашим сыном, Наталья Михайловна. Какой очаровательный малый. Он сейчас придет сюда.

— Да уж малому-то сорок, — ответила Наталья Михайловна, ничем не обнаружив своего волнения, и лишь потом поинтересовалась, — он что же, заходил к вам?

— Нет, не совсем. Представьте себе, Споковскому (это был директор клиники) давно был нужен математик для исследований, для консультаций, и вот кто-то указал ему на вашего Сергея. Какие бывают совпадения, правда?

В душе Натальи Михайловны стала неудержимо разрастаться тревога здешние врачи, конечно, были достаточно опытны и сразу прекрасно поняли, что с её сыном, и лишь приняли на время его игру.

Сама она не сомневалась, что значат эти слова — «кто-то указал ему на вашего Сергея», и картина происходящего нарисовалась ей точно. Все это значило, что те две, почти уже три недели, пока она была здесь, её сын, боясь как огня сумасшедшего дома, боясь просто так прийти сюда и навлечь одним своим видом на себя подозрения в сумасшествии, вынашивал фантастические идеи проникновения и после долгих трудов разработал план, который был, наверное, не лишен теоретической смелости и изящества, был построен на тонком понимании чужой психологии, но который, тем не менее, практически должен был обязательно разрушиться из-за того, что глав-

ный исполнитель никогда не мог выдержать свою роль до конца, — быть по-настоящему расчетливым: принимал близко к сердцу чужие отношения, ввязывался в них, кого-то защищал, кого-то ненавидел, и кончал тем, что пробуждал всеобщее беспокойство, страхи и желание отделаться от него любой ценой.

Он был физик, теоретик с блестящими, как говорили, математическими способностями, хотя Наталья Михайловна в этом ничего и не понимала.

Уже на втором курсе института его заметили и взяли работать в одну огромную сверхсекретную лабораторию, в которой он, судя по всему, также выделялся и был личностью весьма популярной, хотя там для разработки секретной проблемы собрали немало талантов. Наталье Михайловне не очень нравилось, что это секретная лаборатория, что сын её работает за колючей проволокой; но не нравилось не потому даже, что она догадывалась, что работают они над оружием. Об этом всерьез почему-то не думалось, да она и не знала точно, в чем там дело. Беглые размышления лишь оставляли в душе неприятный осадок, оттого что все равно нельзя было решить, хорошо это или нет, и она не считала себя вправе сказать сыну: «Это безнравственно. Как ты можешь заниматься этим? Ведь то, чем ты так увлечен, предназначено для убийства людей».

Но иногда ей хотелось сказать ему нечто подобное, — когда он слишком радовался какой-нибудь лабораторской удаче и, захлебываясь, толковал о ней с зашедшими к ним друзьями-сослуживцами. Наталья Михайловна со смутным испугом слушала их речи, в которых был исключен и тщательно обходился (из соображений секретности) главный объект, конечная цель, а мелькали только становившиеся постепенно знакомыми фамилии, имена, шифры тем и объектов или варианты решений, но тут же ловила себя на том, что с удовольствием наблюдает, как ровно и быстро пишут они строчки формул, как аккуратно делают численные выкладки — школа, привычка к тяжелому умственному труду уже чувствовалась в них.

Так, то пугаясь, то любуясь ими, сыном, который — она не сомневалась — говорил ярче и работал лучше их всех, она не могла решиться вдруг заговорить об оружии, о бомбе, о гибели, — слова эти начинали казаться ей пошлыми, высокопарными; и оттого что, оса-

живая себя, ей приходилось повторять себе другую пошлость, что, дескать, «так уж устроен мир», — она злилась и на себя и на сына и спешила уйти под предлогом, что не хочет мешать им.

Все это было особенно неприятно ей потому, что она видела, как нравится это сыну, какого очарования исполнен для него режимный распорядок: эти шифры, «особый» отдел, военные мундиры, которые временами надевали глубоко штатские евреи-академики, с каким рвением сын предается этой игре в солдатики и торжествует, воображая и себя солдатом. Он и напоминал солдата. Наталья Михайловна хорошо представляла себе, как среднего роста, крепкий, квадратный, с горящими глазами, он не ходит, а стремительно носится по лабораторским коридорам, топоча, будто боевой слон, башмаками сорок пятого размера, останавливается с кем-нибудь, развивая свои идеи, и в разговоре все время прыгает, не в силах сдержать кипящую в нем энергию. «Что ты все прыгаешь?» — укоряла его Наталья Михайловна, замечая, что собеседники его нередко смущаются. — «Чтоб быть в постоянной боевой готовности! — отвечал он. — Николай Николаич учит нас: вы — солдаты! Вы как должны? Ружья наперевес! Где тот интеграл, который надо взять?» — и прыгал на месте, имитируя удар штыком, раз-два.

Наталья Михайловна не находила в нем ни честолюбия, ни тщеславия. Она полагала одно время, что ему, может быть, льстит ощущение исключительности, которое неизбежно должно было возникнуть у этих мальчиков, поставленных в такие условия, но у её сына не было и этого, по-настоящему он был поглощен лишь своей принадлежностью к лаборатории, он был человеком оттуда, гордился только этой своей принадлежностью, но не собой лично, и ничего вокруг для него не существовало, только свои лабораторские кумиры, боги, идолы — начальники, профессора и академики, учившие его считать и ровно выписывать столбцы и строчки формул; он был всецело их человеком, душою и телом. Наталья Михайловна заочно недолюбливала его учителей и наставников, зная насквозь по его отрывочным рассказам, по шуткам, которые он с восторгом передавал ей, их истинный облик, мелкие человеческие привычки, слабости, жалкие пристрастия, и не могла уразуметь, почему её сына так опьяняет этот стиль — смесь солдафонства и дешевого академизма. И страшась, что это калечит его, она не могла простить им, что они, его кумиры, по существу равнодушны к нему, что они видят в нем

лишь молодого сильного зверя, который прыгает по их команде, и чем выше он прыгает, тем лучше, и важны красота прыжка, искусство прыжка, а остальное неважно. Он же не раболепствовал перед ними, не старался сделать карьеру, пролезть, наметить себе иные выгоды, он хотел от них одного: чтобы они научили прыгать его ещё выше, ещё ловчее. Он даже не подражал им, словно знал, что это для него невозможно, — он мечтал лишь принадлежать им, раствориться в них, отказавшись от своей воли.

«Как... монастырский послушник, — говорила о нем Таня. — Не иметь своей воли. Странное послушничество».

Дети уже много лет — едва вышли из отрочества — стали совсем равнодушны друг к другу, хотя в отрочестве, — Наталья Михайловна знала это, — Сергей был тайно влюблён в её приемную дочь. Он нелепо скакал тогда вокруг нее, тщился объяснить ей математику, интегралы и уравнения, она понимала, способности к этому были и у нее, но не упускала случая показать ему, насколько это неинтересно. Она пыталась, в свою очередь, проповедовать ему, пылко обращала его в веру, но, убедившись, что это не удается, охладела, смотрела с тех пор на него и слушала его рассказы с вежливым сожалением.

«Послушничество. Послушание. Нет, это солдатчина. Бедный мальчик, дитя военного времени», — думала иногда Наталья Михайловна, надеясь все же, что может быть, наваждение пройдет и сыну предстанет и ещё что-то — кроме высоких неприступных стен, местных богов и службы.

К тому времени он уже окончил институт. Почти сразу ему предоставили комнату рядом с лабораторией и обещали квартиру, как только он женится. Действительно, он вдруг собрался жениться на девушке оттуда же, из лаборатории. Наталью Михайловну это ободрило: женитьба была все же чем-то иным, подлинной жизнью, -хотя он и нашел, как ей показалось, из всего многотысячного коллектива жену наименее привлекательную. Молодая жена была расчетлива, практична, плохо воспитана и скоро стала груба и стервозна, но Наталья Михайловна сперва находила в этом даже хорошую сторону: такая жена могла совершить то, на что оказалась неспособна мать — вернуть сына к реальности, здраво разъяснить ему настоящую цену его учителей и богов, настоящее значение их к нему отношения.

Она не ошиблась. Выйдя замуж, конечно, не без обольщения перспективами, простиравшимися перед супругом, молодая жена приложила все усилия, чтобы направить его дикую волю в нужное русло, и начала и впрямь с того, что безжалостно ввела его в курс всей лабораторской закулисной механики, поведала ему истории всех возвышений и падений, взаимных счетов, тайных деловых связей и всем известных адюльтеров.

«Они тебя используют. Неужели ты не видишь этого? — кричала она мужу, в гневе от того, что он так инфантильно смотрит им в рот и ждет, пока они его похвалят. — Они используют тебя, твой талант, твои способности. Они сами уже ничего не хотят делать, хотят, чтобы за них работали другие, такие дурачки как ты!» Примерно то же говорила она ему и о его сверстниках, из которых многие нередко пользовались его помощью, и немалой, обгоняя его, делая на его плечах карьеру, добиваясь чинов, благ и тому подобного.

Однако эффект в целом был не тот, какого обе женщины ожидали. Реальность приоткрылась молодому человеку, он узнал, что кроме учителей и интегралов, есть ещё доброжелатели, недруги, личные склонности, давняя вражда, тайные цели, дипломатия; он обнаружил, что есть ещё и внешний мир, который тоже по-своему относится к их лаборатории, и с этим надо считаться. Он вдруг ощутил себя гражданином. Наталье Михайловне показалось, что он впервые за свою жизнь заметил наличие того, что называется социальными отношениями. Но было уже поздно, что-то было упущено безвозвратно: он не перестал чувствовать себя солдатом.

Только прежде он был солдат чистого разума, чистой науки (учителя его были жрецами этой чистой науки, и все вместе они воевали против абстрактного мирового хаоса), теперь же вся лаборатория разбилась для него на ряды враждующих групп, взаимно простреливаемых огневых точек, опорных пунктов. Он был обязан воевать уже не с хаосом самим по себе, а с людьми, его олицетворявшими, и поддерживать других людей, олицетворявших порядок, разум. Короче говоря, он ввязался в институтскую интригу со всем своим пылом, то выступая на стороне «Николая Николаевича» и «Александра Петровича», то изменяя тому и другому и выдвигая новые фигуры, внося новый элемент хаоса в едва начавшую налаживаться структуру.

Наталья Михайловна с ужасом смотрела, как добрый её сын, горя возбуждением, но как всегда ровно и аккуратно, чертит схемы военных действий, строит временные диаграммы введения свежих сил возможных измен и контрударов со стороны других лабораторий (она уже знала, что это называется «применением кибернетических методов»), или, безумно волнуясь, запинаясь от старания по-военному рубить ясно и твердо, но, тем не менее, давая фистулы, кричит в телефон:

— 3-з-дравствуйте. Я Л-леторослев, я сотрудник с-с-ектора лаборатории... Николай Николаевич п-поручил мне...

Слова «проникновение», «группа прорыва», «психическая атака» не сходили у него с языка.

Наталья Михайловна не сомневалась, чем это кончится: и кумир Николай Николаевич и все его присные должны были возненавидеть своего добровольного помощника, которым ещё недавно гордились. Молодая жена уже не могла спокойно смотреть на него. Беременная (она упустила время или не решилась сделать аборт), с выступившей вкруг глазниц пигментацией, страшная, она к концу срока, боясь выкидыша, переехала к родителям, да там и осталась. Счастливый отец прибежал туда раз, второй.

На третий его не пустили. Пытаясь хихикать и дурачиться, он прыгал на газоне под окнами (они жили на первом этаже), крича: «Ната, ку-ку, ку-ку, выгляни в окошко», — до тех пор, пока Ната, приоткрыв створку и высунув наружу голову с накрученным после ванны полотенцем, не заорала ему яростным шепотом (соседи уже выглядывали из других окон и старухи с детьми у подъезда, уставясь на него, поджимали губы): «Пошел отсюда на , мудак!» — и в истерике ещё что-то, уже за закрытым окном, когда родители оттаскивали её и задергивали штору. Он приехал к матери потрясенный, в лихорадке, то стараясь острить и хихикать, то начиная непослушными руками рисовать свои схемы и, к удивлению Натальи Михайловны, ухитряясь все так же ровно и толсто вырисовывать стрелки и кружочки. Из этого отрывочного бреда Наталья Михайловна и восстановила всю картину происшедшего, с отчаянием размышляя, что с годами процедура реставрации по кусочкам сыновьего бреда, того, «что было на самом деле», — становится все более неизбежной и привычной

Между тем в лаборатории его кумиры, раздраженно кидая ему вслед «услужливого дурака», один за другим выставляли его. В это

время умирал изъеденный раком, многажды облученный главный руководитель лаборатории. Он ещё приходил и сидел иногда у себя в кабинете, но дни его были сочтены, и лаборатория готовилась к новой жизни и коренным перестройкам, неизбежным с появлением нового начальства. Улучив минуту, когда в коридорах никого не было, Леторослев скользнул в кабинет больного с пачкой вычислений и диаграмм в руках:

— Судьба проблемы в руках посредственности! — воскликнул он, подбегая к столу и становясь навытяжку.

Умудренный сложной жизнью и близкой смертью больной посоветовал ему на это — уходить из лаборатории немедленно, и сам звонил своим высоким министерским знакомым, рекомендуя им замечательного, подающего большие надежды математика, который наверняка поможет им решить задачи, возникающие в связи с внедрением кибернетики и вычислительной техники в народное хозяйство.

...Лаборатории больше не существовало. Изредка заходил один прежний сослуживец, правдоискатель и романтик, погрустневший и сделавшийся скептиком, да сосед-слесарь приносил невероятные рассказы о том, как пьянствуют разработчики и работяги на новых, неудачных, многомиллионных установках; остальные, встречая во дворе, в окрестном парке, где они прогуливали своих детей или бегали в тренировочных костюмах, чурались Сергея. Наталья Михайловна видела, что сын простил их скорее, чем они его, но не знала, радоваться тому или нет. Лаборатории не существовало, — существовали Комитет, Главк, Министерство, и сын её тем же срывающимся от волнения голосом кричал в трубку: «3-з-дравствуйте. Я — Леторослев. Я — с-сотрудник... Иван Александрович п-поручил мне!..» — и на другом конце провода снова поражались, зачем Иван Александрович связался с таким товарищем, а Иван Александрович, ещё вчера очарованный блеском молодого ученого, его умением быстро, логически четко разбираться в том, что и самому ему, сорок лет проработавшему здесь и прошедшему всю служебную лестницу, оставалось неясным, потихоньку злился. Сын же пока ещё не замечал этого — он опять был в бою на стороне чистого разума против хаоса, против посредственности, служившей этому хаосу агентом и забравшей в свои руки судьбу важнейшей государственной проблемы.

Друзьями сына теперь стали какие-то вовсе странные, малопонятные типы: полуэкономисты, полуинженеры, как её сын, деквалифицированные, если не деклассированные, не знавшие, по-видимому, ничего толком, излагавшие свои мысли сбивчиво, поспешно, но одержимые одной идеей, — она одна и звучала рефреном во всех их горячих речах, её на все лады они повторяли и писали во всех бумагах, которые в изобилии отправляли «наверх», — как можно скорее внедрить кибернетику и вычислительную технику в народное хозяйство и, в частности, в работу того Комитета, куда их так опрометчиво взяли в качестве группы «перспективных исследований», прикрепив организационно к главку этого самого «Ивана Александровича».

Правда, в эти годы всюду только и разговоры были, что о «внедрении кибернетики», но Наталья Михайловна полагала, пожалуй, это чистою авантюрой: пытаться внедрить электронные машины там, где ещё считали на деревянных средневековых счетах; и, наблюдая новых приятелей сына, утверждалась в собственной правоте.

Впрочем, они были не совсем уже молодые люди (в том числе и её сын) — им было около тридцати, а то и побольше, и в возбуждении их чудилась некоторая нервозность. Они подогревали себя, бодрились и смеялись коротким смешком, словно собирались на «дело» — Наталья Михайловна профессионально прикидывала, есть тут состав преступления или нет: обойти начальство, распропагандировать его, заставить дать деньги на покупку машины, на ставки для сотрудников вычислительного центра, самим возглавить центр и, не ведая, что делать дальше, жить обещаниями, векселями, уверениями, что все будет «о-кей», «эффект колоссальный!» «Давайте мы и вам в тресте кибернетику внедрим», — шутя предлагали они Наталье Михайловне. — «Нет уж, — тоже в шутку отвечала она им. — У нас, между прочим, своих аферистов хватает». — «Кому-у киберне-е-е-тику-у внедрять? — начинал петь её сын, подражая точильщикам. — Кому-у киберне-е-е-тику внедрять?»

Наталья Михайловна смеялась вместе со всеми, но и тревожилась все больше. Слова «группа прорыва», «круговая оборона», «необходимый оперативный простор» — раздавались все чаще и чаще. У Натальи Михайловны иногда возникало ощущение, будто она окончила по крайней мере школу Генерального штаба, настолько легко из обрывков этих условных военно-технических текстов она восстанавливала истину о состоянии все ухудшавшихся дел.

Ещё один код долго оставался для нее нерасшифрованным, хотя возникал часто — «Понсов». Наталья Михайловна предполагала вначале, что это сокращенное наименование организации (последняя часть явно расшифровывалась как «научный совет»), потом решила, что это чья-то резиденция, сельцо, где расположился этот институт (вроде Панкова), и лишь затем поняла, что это субъект из плоти и крови. В один прекрасный день Понсов появился у нее, расшаркиваясь, кланяясь и улыбаясь. Он принес Наталье Михайловне торт и коробку конфет, и Наталья Михайловна, приняв незаслуженные дары, в продолжение вечера сообразила, кто он и в чем тут дело. Он был вылитый гоголевский Чичиков, но только Чичиков современный, который ещё успел прихватить конец войны в парашютно-десантных войсках под Кенигсбергом, окончил после демобилизации какие-то юридические курсы, поработал следователем районной прокуратуры и лишь затем уже, то ли согрешив, то ли заскучав от однообразия и тяжких обязанностей, отправился искать счастья в столицу, где его и вынесло неизвестно как на «внедрение кибернетики». Тронутая слегка сединой голова его была коротко стрижена «под бокс», затылок был прям и составлял одну прямую линию со спиной, впереди торчала гангстерская или фельдфебельская нижняя челюсть. Он ходил в костюме спортивного покроя, водил автомобиль... Но по душевному складу был — Чичиков, правда, Чичиков агрессивный...

С ним два мотива, — один, правда, не новый, — перекрыли все остальные. Во-первых, появился некий отставной генерал-покровитель, у которого Понсов с её сыном теперь часто по вечерам пили на кухне чай и намечали планы многоцелевых операций. Хуже, однако, было другое — то именно, что с некоторого момента в их беседах Наталья Михайловна слышала без конца повторяемое: «первый отдел, первый отдел». Наталья Михайловна долго не понимала, причем тут «первый отдел», то есть секретная часть; не удержавшись, спросила однажды у Чичикова: «Егор Петрович, а что же секретного в вашей работе?» — и только из тарабарщины, которою он посыпал в ответ, смекнула. Они намеревались объявить свои разработки секретными, чтобы их недруги не имели доступа к материалам, не имели возможности сказать, что вот это, например, — ерунда и никакого смысла не имеет. Сама Наталья Михайловна была убеждена, что последнее справедливо, и не ошиблась.

Скандал не замедлил разразиться. Специально составленная комитетская комиссия, и в её составе приглашенный со стороны доктор наук, математик, затребовав секретные материалы «группы Леторослева и Понсова», увидела только испещренные формулами и стрелочками с кружками листы. И чем дольше толковал Леторослев стороннему математику про «информацию», «пропускную способность канала», «избыточные коды», и чем громче вопил Понсов: «Генерал Аксельбантов поручил мне!..» — тем подозрительней комиссия внимала претензиям старого генерала, а математик, краснея, что подставляет ножку коллегам, но исполненный сознания ответственности и долга, бубнил: «Непосредственно практического применения не имеет и секретного ничего нет».

Уволясь из этого Комитета всей группой, они некоторое время сидели без работы, продолжая, как утверждал сын, начатую тему и, ожидая, кажется, что вот-вот комитетское начальство одумается и позовет их обратно. Потом кто-то из друзей-инженеров, устроясь первым в другой Комитет, убедил новое начальство, что такой человек как Леторослев, им нужен до зарезу. Началась новая история, как две капли воды похожая на предыдущую, и снова была «группа прорыва», «первый отдел» и проблема снова была «в руках посредственности». Но если прошлая операция заняла два года, то на сей раз хватило нескольких месяцев.

Снова Леторослев сидел дома, а Понсов-Чичиков твердыми шагами отставного служаки обивал пороги комитетов и министерств, убеждая на своем военно-птичьем языке «внедрять кибернетику» и обещая представить «единственного в своем роде математика, который один лишь и способен решить все специфичные для данного ведомства проблемы».

Однако слава о них уже прокатилась, их уже знали, и хотя, — как объяснил Наталье Михайловне тот же прежний сослуживец сына по лаборатории, грустный скептик, — хотя то, что предлагал Леторослев, было не вполне все-таки бессмысленно, никто уже не хотел связываться с ними и рисковать. Генерал Аксельбантов тоже лишил их своего покровительства. К тому же и вид у сына был теперь далеко не самый свежий — сидя периодически без денег, он обносился да и вообще постарел. Но главное, он потерял уверенность в себе, хорохорился, но разговаривать с людьми, предлагая им свои услуги, вовсе не мог, особенно с начальством: начинал не к месту хихикать, —

не угодливо, а раешничая, — читал стихи, запинался, заикался (опыт, неудачи ничему не научили его), на короткое время загорался, но, обещая прийти назавтра побеседовать снова, уходил уже обреченно. Энергия у него ещё была, носился он ещё довольно быстро, но быстрей чем прежде и бросал начатое. Понсов тоже постарел, поседел, обтрепался, и машина его едва ходила, дребезжа всеми составными частями, а чаще стояла, как он выражался, «на консервации». Остальные из компании, образумясь, постепенно осели по разным учреждениям. Этим же двоим пришлось спуститься на уровень ниже, предлагать свои таланты второразрядным институтам, трестам, чуть побольше того, в котором служила Наталья Михайловна. Года на полтора они осели в ветеринарном эпидемиологическом центре, там опять был взрыв энтузиазма, сын много работал, и к концу срока у них было достаточно материала, чтобы Понсов мог защитить диссертацию, в которой, естественно, сам не написал ни буквы. Но они решили, что защищаться должен именно он (Леторослев, конечно, не мог представить себе — себя, защищающим в сорок лет халтуру по внедрению кибернетики в ветеринарное дело), что так им будет легче пробиваться. Защитясь, Понсов сразу сделал все, чтобы заставить своего приятеля уйти из этого центра, ибо резонно полагал, что с ним все рано или поздно закончится как обычно, а бывший десантник испытывал уже усталость от похождений и хотел дожить свой век в этой тихой заводи мирно. Он нашел ему другое место, Леторослев не согласился и, взбешенный вероломством, отплатил тем же, рассказав всем о диссертации. В центре, конечно, и без того догадывались обо всем Наталья Михайловна была возмущена, хотя отчасти предвидела все это, но сына уже ничто не могло остановить. Опять началась заварушка с «первым отделом», теперь уже они обвиняли друг друга в нарушении секретного режима и использовании секретных документов, опять появилась комиссия, было назначено общее собрание, на котором «общественность» требовала отдать мошенников под суд, а кто-то кричал о психиатрической экспертизе. Оба приятеля оказались на улице и разошлись, не попрощавшись.

Наталья Михайловна и сама терялась, не сумасшедший ли он, и как могла она так упустить сына, просмотреть момент, когда затрудненность общения и стеснительность вылились в чудовищные гримасы, прыжки и хихиканье, как не уберегла от военщины и всего прочего. Но и сам он терзался.

Наталья Михайловна даже поражалась иногда, до чего он умен: начиная в чем-то убеждать его (например, — ещё до ссоры, — в том кто такой Понсов), она вдруг обнаруживала, что он и сам все превосходно видит. «Зачем же тогда? — удивлялась она. — Какой во всем этом смысл?» Вот на это он не мог ей ничего ответить. Он давно подозревал в себе сумасшедшинку, это мучило его, — но, разумеется, ни о каких консультациях или лекарствах речи быть не могло. Это было бы для него крушением. Наталья Михайловна не заводила об этом разговора, да и сама не понимала, могут ли помочь здесь врачи и лекарства, а вновь услышав от сына какое-нибудь весьма трезвое и ясное суждение о том, чем он так казался увлечен, или видя, как быстро и четко разбирается он в незнакомом материале, помогая кому-то (когда он не работал, это иногда становилось чуть не основным его занятием, и он проводил целые дни, бесплатно трудясь ради каких-то бездарных проходимцев, которым тоже хотелось защитить диссертацию), думала: «Кто его знает? Быть может, ведь это он прав, а сумасшедшие — остальные?»

Услыша от милой докторши, как сын появился в клинике, Наталья Михайловна догадалась, что он решил сыграть ва-банк, рискнуть, но удостовериться окончательно: кто он. Если он сумасшедший, врачи быстро определят это, но он сдастся с честью — он пришел сам. Если же, работая с ним бок о бок, они не найдут ничего ненормального, то тогда... тогда все прежние его хулители, узнав, где он работает и как к нему относятся, — должны будут заткнуться и понять — кто из них шизофреник. При том, как всегда, он, конечно, старался уверить себя, будто предпринял все это не для чего иного, но лишь затем, чтоб выручить мать.

— И как он вам? Понравился? — продолжала спрашивать Наталья Михайловна у милой врачицы, стараясь прочесть в её лице тайную мысль о диагнозе.

— Ну-у, очаровательный малый, — лучезарно улыбнулась та, быть может, даже искренне. — Он всех нас просто очаровал. И какая умница. Так сразу все понял. Они со Споковским сразу же придумали что-то. Споковский ведь тоже, знаете, большой фантазер. Даже Геннадий Иваныч заинтересовался. Автоматическая модель лечения ши-

зофрении — это любопытно. Я, Правда, к сожалению, ничего в этом не смыслю...

— Математическая модель, — поправила Наталья Михайловна. — Понятно...

— Странно, однако, как долго его нет. Неужели они все разговаривают? — удивилась милая врачица.

Споковский, высокий сутуловатый старик, с лицом, изборожденным расходившимися в самых неожиданных направлениях резкими морщинами, с большим орлиным, съехавшим отчасти набок носом, в заключение прокаркал со своей тоже совершенно неожиданной артикуляцией так, что звуки произносились одни, а рот шёл вроде бы в прямо противоположную сторону:

— Прекрасно! Продолжайте работу над своей моделью. Но одновременно мы с вами начнем одно исследование, провести которое мне хочется уже давно. Мы с вами будем разрабатывать теорию «ядерной шизофрении», — торжественно объявил он хорошо поставленным лекторским голосом.

— Ядерной? — удивился Леторослев. — Почему ядерной? Ах, понимаю, потому что разлетается как взрыв! Ба-бах! — он подпрыгнул несколько раз на обеих толстых ногах и показал руками. — Здорово! Ха-ха-ха! — тоненько засмеялся он. — А цепная реакция, это потому что «как с цепи сорвалась», да? Ведь говорят: «Вот бешеный, верно, с цепи сорвался». Это и есть «цепная реакция». Да?

Споковский недоверчиво, криво ухмыльнулся. Присутствовавший при разговоре Геннадий Иванович фыркнул, явно не одобряя фантазий начальства.

— Нам бы использовать его для внедрения вычислительной техники, Всеволод Константинович. Ведь сколько лет говорим. Вычислительная машина нам необходима. Сейчас у меня как раз находится на излечении один инженер из Ростова, с завода сельхозмашин, он обещал, как выйдет, сконструировать именно такую, какая нужна нам.

Леторослев посмотрел на него с изумлением и стал раскланиваться.

— А насчет матушки не беспокойтесь, — продолжал Споковский, обращаясь к амфитеатру или галерке, — ваша матушка практически здорова, через неделю-две она будет дома.

Щелкнув в поклоне стоптанными каблуками, Леторослев выскочил в коридор.

— Из Ростова, что ж такого? — прошептал он про себя въевшиеся в память детские стишки, аккуратно притворяя дверь.

Он нервно хохотнул, повторив эту строчку двум стоявшим у окна молоденьким сестрам, и помчался по коридору в наброшенном на широкие плечи развевающемся маленьком, не по размеру, халате, опустив голову вниз, не глядя по сторонам (Споковский объяснил ему, что на больных, чтобы их не тревожить, смотреть не нужно, но Леторослев забыл совсем, что здесь не было больных — это была половина администрации), похожий на боевого слона в атаке, круто в последнее мгновение разворачиваясь, чтобы не наткнуться на кого-нибудь, или вдруг пружинисто отскакивая и переходя на галоп. В гардеробе он не стал надевать свою синюю лыжную курточку, в которой ходил с начала марта, а схватил её под мышку, на ходу кинул гардеробщице халат и, прыгая в старинном вестибюле только на большие редкие красные кафелины, выбежал на улицу, прикидывая, где может ждать его мать, которой, конечно, уже сказали, что он здесь, и которая, как он рассчитывал, предпочла б встретиться с ним в больничном саду, без свидетелей.

Пошевелив губами и поглядывая на небо, — он ориентировался по солнцу, — он рассчитал возможные варианты и решительно двинулся к намеченному перекрестку парка. Матери там не оказалось. Он постоял, постепенно поворачиваясь вокруг своей оси.

В эту секунду сзади он услышал шорох кустов и скрип гравия, по хриплому дыханию понял, что это не мать, замер на мгновение и затем резко обернулся.

Он увидел перед собой худого человека в кепке, обвисшей на треугольной голове, длинном пальто, больших байковых бесформенных штанах и галошах, надетых прямо на шерстяные носки. Глаза его стеклянно поблескивали.

— Сергей Александрович Леторослев, вы должны помочь вашей матери, которая вас родила, — проговорил незнакомец, останавливаясь шагах примерно в пяти от Леторослева и запахивая пальто без пуговиц, как тогу.

— П-простите, мы, мы с вами, кажется, не знакомы, — вежливо, но твердо возразил Леторослев, поклонившись.

— Да. Но я вас хорошо знаю. Пойдемте, я хочу поговорить с вами о смысле техники.

— А, вы тот изобретатель из Ростова! — обрадовался Леторослев. — Из Ростова, что ж такого? Верно? Геннадий-то уже про вас говорил.

По словам Геннадия Ивановича он представил себе инженера молодым и теперь всматривался в желтое лицо незнакомца, пытаясь определить, сколько же ему лет.

— Да, да, — подтвердил инженер. — Пойдемте. Здесь есть один такой уголок, там хоть стреляй, никто не услышит.

Они прошли в глубь парка, к забору, отделявшему парк от леса, инженер сзади, Леторослев, озираясь, впереди, и сели за трансформаторной будкой на доску, — местные алкоголики (больные и прислуга) давно облюбовали себе это местечко. Леторослев брезгливо отгреб ногою в сторону осколки бутылочного стекла и бумажки, расчищая на утоптанной сырой земле перед собою некоторое пространство.

— Вот смотрите, — едва они сели, приступил он.

Он подобрал щепочку и нарисовал в центре пространства кружочек, а от него расходящиеся веером линии.

— Это информационная машина. А это система передающих каналов. Здесь картотека, в которую занесены данные обо всех без исключения больных района. Я понятно говорю? — переспросил он, быстро взглядывая на сумасшедшего и тотчас опуская глаза, потому что сумасшедший оторопело и сердито молчал, уставясь в схему. — Данные, это что значит? Это значит пол, возраст, а также история болезни, анамнез, ну, словом, все. Если больной обращается к врачу, то немедленно но каналу связи идет запрос к машине и машина выдает все сведения, а также заносит в картотеку новые. Это понятно? Такая система картотек должна быть создана по всей стране. Я сейчас объясню, почему. — Он медленно, раздельно произнес: — Только такая система может нам помочь покончить с бесправием и произволом...

Он ободряюще улыбнулся собеседнику, как бы призывая того не бояться, но тот не внял призыву и смотрел молча, в оцепенении.

— Но ведь машина разговаривает цифрами, верно? — спросил Леторослев у него тоном, каким говорят с детьми. — Значит, нужно научиться с ней разговаривать на её языке. А мы-то говорим словами, да? Значит, нужно ей наши слова переводить. Понятно, да? Это называется программа-транслятор. У машины должен быть толко-

вый словарь. Понятно, да? Только ей не нужен словарь для всех слов, которые мы используем. Пускай она знает только необходимые слова! — Он вдруг заторопился и пошел в ускоренном темпе запинаясь, забирая все выше и выше. — Должна быть осуществлена специализированная языковая программа! А этого никто не понимает. Каждый разговаривает на своем языке, и машину нужно учить ему! Понятно, да? Но сначала надо уяснить самим себе, что это за язык, его правила. А потом уже только покупать машину. А ваш Геннадий хочет, наоборот, истратить деньги, а потом разбираться, да? Какой он Геннадий, он Генка, мальчишка, да? Нажить капиталец, надавать векселей, без расчета, без предварительного исследования, да? Создать шум в канале! Объем памяти ограничен, да?..

Сумасшедший наконец опомнился, глаза его засверкали, Леторослев теперь разглядел, что они были с красноватою подоплекой, словно кровь, в бешенстве приливавшая к ним, запеклась и выцвела на солнце.

— Это справедливо, — заговорил он и остановил собеседника, положа желтую голую руку на рукав куртки Леторослева, — если познание слова будет вестись не по правилам грамматики, а на основании и через посредство категорий, потому что каждое слово образуется различно по-разному, но в то же время имеет единство в образовании.

— Пожалуй, верно, — поколебавшись, согласился Леторослев, надеясь ещё перехватить инициативу — Только я хотел заметить...

Но сумасшедший не дал ему ничего заметить:

— Корнем в слове, — повел он, слегка раскачиваясь всем телом, отчего оно поскрипывало где-то внутри, подобно набирающему скорость вагону, — в обычном смысле понимается основное в слове, ядро в слове, от которого путем изменения окончаний и приставок можно получить ещё целый ряд слов. От корня сел, например, путем изменения окончания можно получить следующие слова: села, селась, селся, сели, селись, селился; путем изменения приставок: присел, надсел, засел, приусел, приподзасел, приподзаусел, приподнасел, приподнаусел и другие, смежно: надселся, надселась, подселись, приуселся. приуселась, приуселись, приуселися. приподзаселись, призаселся, приподзауселись, приподнаселся, приподнаселися...

Он посмотрел, переводя дыхание, как Леторослев, в свою очередь, немного опешивший от такого оборота, чертит что-то на земле своей щепочкой.

— Здесь следует заметить, — сумасшедший нервно затряс ногой, — что изменение, то есть синтаксикация в слове уходит в бесконечность, так как причин есть множество. В слове «сел», например, не происходит резкого изменения, то есть синонимум в основном сохраняется. Кроме того, многие корни синтаксируются с другими корнями, словами и тоже различно, по-разному, в соответствии с происхождением и действительностью слова. Вся наша речь состоит из звуков, причем каждый звук имеет свою интонацию, букву. Возьмем, например, слово белка, то это слово, в основном, состоит из двух основных корней бел и ка. Корень бел — он взят нашими предками из понятия или синонимума бела (белое), а корень ка — из синонимума или понятия как (две первые буквы). Корнем как предки по существу отобразили синонимум удивления, то есть как она беленька, и в то же время, как она красива, мила, быстра и так далее. То есть корнем как предки отобразили не только одно качество, как она беленька, но и как она миленька, как она красивенька, как она легка, быстра, как справляется с орехами, шишками. И действительно, все эти качества присуши белке, из них исходило слово. Корень бел здесь является основным корнем, так как под ним подразумевается сама белка, а корень ка — он перечисляет свойства.

Старик попытался умильно сложить потрескавшиеся губы, собираясь ещё что-то сказать о том, как миленька белка, но Леторослев глядел на него исподлобья и без улыбки. Вскинувшись, затрясшись, стуча одной коленкой о другую, возбужденный тем, что ему, по-видимому, оказывали сопротивление, сумасшедший закричал:

— Возьмем, например, слово змея — то это слово, в основном, состоит из трех основных корней: з-ме-я. Мне долго не удавалось обнаружить, из чего предки могли взять корень з. Я изучил все особенности, свойства змеи, но корня не обнаруживалось! И только через посредство категории единичное-общее-всеобщее мне удалось найти этот корень, который заключается в свойстве шипенья — ш-ш-ш...

Он зашипел, разбрызгивая слюну. Леторослев, смотревший на него теперь неотрывно и все мрачнее, отодвинулся, но не отвел глаз, словно был уже заворожен этой самой змеею.

— Однако, — развивал свою идею собеседник, — этот корень предки опять же взяли не из самого свойства шипенья, так как в таком случае слово змея выглядело бы словом шмея. А они его взяли из свойства жужжания осы, шмеля, овода и пчелы (з-з-з-з-з), и чем достигли отображения той необходимости, которая внутренне присуща змее, потому что в шипенье и жужжанье существует общее — звук, притом у них подобна и защита — ядом!

Леторослев хотел что-то спросить, но удержался и только сам начал слегка дрожать от холода в своей легкой курточке. — Продолжайте, п-п-пожалуйста, — попросил он, поеживаясь — Возьмем слово концлагерь, — сказал сумасшедший. — Вот-вот, — подхватил Леторослев, как будто заранее знал, что сейчас они займутся именно этим. — Из Ростова, что ж такого...

Собеседник посмотрел на него с подозрением. Он выпрямился теперь и говорил довольно твердо, хоть по-прежнему сучил ногами, топча полы своего длинного расстегнутого пальто.

— Это слово состоит из двух основных корней конц и лагерь, то есть методика образования слова одна и та же. Корень конц, он исходит из слова конец, упущена только буква е, и заключает в себе жизнь человека как самого человека. Корень лагерь, он в основном в себе заключает материальную часть, его персонал. И слово концлагерь, оно образовано не случайно или из ничего, а — из обстоятельств, из фактов действительности, из условий жизни и смерти Слово конец, оно в любом случае отображает понятие конечности, а в слове концлагерь — конец жизни, образуемой насильственно эгоизмом. В этом слове заключаются два основных понятия: условия, приводимые к смерти, и конец жизни.

— Угу, угу, — откликнулся Леторослев, затем резко повернувшись к нему, звонко отчеканил:

— Позвольте, а кто вы такой? Ведь вы никакой не инженер, и не из Ростова. Не так ли?!

Сумасшедший сгорбился, поник и, только сейчас заметив, что испачкал пальто, подобрал полы и стал чистить их одна о другую.

— Я несчастный, одинокий человек, — с усилием прохрипел он после долгого молчания. — Обижен от людей... На железной дороге...

— Вы железнодорожник?

Сумасшедший, пошамкав, не ответил, потом неожиданно вскочил, побежал за будку и долго мочился, приплясывая там, отхаркиваясь и сморкаясь. Леторослева передернуло от отвращения.

— Но у меня есть знакомые во всех семьях нашего общества, — прошептал сумасшедший, появляясь из-за будки, довольный; пошатываясь и поблескивая красноватыми глазами. — Я и языки знаю. Их воль мейне шмерцен ергоссен... Но об этом ни слова... Молчок. Молчок. Унд заген мит эйнигем ворт. Вам нужно знать языки.

Леторослев гневно уставился на него:

— Для чего мне знать языки? Чтоб защитить диссертацию?

Сумасшедший снова уселся на доску рядом с ним, взял под руку и доверительно в самое ухо прошептал:

— Вы без меня не сможете этого сделать...

— Защитить диссертацию?! — закричал Леторослев возмущенно.

— Да. Потому что противовес и вашей матери и вашей сестры сговорились некоторые люди. И только я знаю, как подействовать на них, потому что они у меня вот где. — Он раскрыл испещренную густой мелкой сеткой морщин желтую ладонь и постучал в нее указательным пальцем другой руки. — Вот где. Один оперативный час, и их нету! Но они меня боятся и держат здесь обманом. Я скоро выйду, я уже написал о них несколько заключений. Мы должны действовать вместе, иначе мы никогда не покончим с бесправием. Но не говорите никому. Ни-ни-ни. Это очень опасно. Вы в опасности, а в опасности спасение. Корень в этом слове будет пас и происходит из значения пасть у зверя. Р-р-р!!! — Он вдруг осклабился и зарычал так, что Леторослев вздрогнул.

— Понял, — перебил его Леторослев, наконец сорвавшись с места и несколько раз прыгнув на месте, затем остановил себя и слегка поклонился, щелкнув каблуками. — Я-я вам ч-чрезвычайно благодарен.

— Ты куда? — Его собеседник не ждал этого.

— Я должен идти. Я ещё не навестил маму.

— А-а, хорошо, — успокоился сумасшедший. — Я скоро выйду, и мы им покажем, — пообещал он, подымаясь. — Я знаю все.

— Я вам очень благодарен, — повторил Леторослев. — Я должен сейчас идти.

— Иди, иди, — напутствовал сумасшедший.

...Увидя сына, взъерошенного, бледного, задыхающегося от возбуждения, Наталья Михайловна была подавлена и чувствовала, что стыдится перед Лизой, детской писательницей.

— Ну, как твоя модель? — постаралась спросить она, как могла весело.

Схватив с Лизиной тумбочки обрывок бумаги, в которую завернуты были цветы, принесенные ей поклонником, он лихорадочно начал чертить какую-то схему.

— Вот смотри, это информационная машина, это канал связи... Понятно, да? — (Присутствие Лизы, кажется, смущало его.) — А вот ось времени. Скажи, а кто это... у вас ходит тут такой старик?

— Какой старик? — изумилась Наталья Михайловна.

— С треугольной головой? — захохотала Лиза, захлопав в ладоши.

Леторослев тревожно посмотрел на нее.

— Да. А что, вы его знаете?

— Ну, разумеется, мы часто его видим, — спокойно сказала Наталья Михайловна, жестом останавливая Лизу. — А тебе он чем понравился?

— Понятно, понятно, — не ответил сын. — Он с тобой разговаривал? — Нет.

— И не проявлял к тебе никакого интереса?

— Нет, — Наталья Михайловна знала, что не стоит говорить ему о давешних цыганкиных намеках.

— Значит, это была разведка боем, — прошептал сын.

— Что ты городишь? Опять эта военная истерия. Ты что, с ним разговаривал? О чем?

— О происхождении и действительности слова. Прежде всего, что познание слова будет вестись не по правилам грамматики, а на основании или при посредстве философских категорий, — выпалил он одним духом, и Наталья Михайловна против воли даже улыбнулась тому, что у него такая память и он с одного раза мог запомнить весь этот бред. — Корнем в слове в обычном случае понимается основное в слове, ядро в слове, от которого путем изменения окончаний, приставок и так далее... — Он засмеялся, но принужденно. — Возьмем, к примеру, слово сексот, сек-сот, — он поднял голову и посмотрел матери в глаза, — то оно образовано из двух слов — сек ретный и

сот рудник. Верно, да? Сек-сот. Секретный сотрудник. Он секретный сотрудник, сексот, да?

— Что за ерунда! — с досадой воскликнула Наталья Михайловна, морщась от внезапной неприязни к сыну.

— Это ерунда, конечно, — поспешно кивнул Леторослев. — Но только он слишком много знает. Откуда он, например, знает меня по, имени-отчеству. Он как-нибудь связан с Генкой, да?

— С каким Генкой?

— С Геннадием Ивановичем. Он же ведь Генка, мальчишка, да?

— Я ничего не понимаю, — вздохнула Наталья Михайловна. — Знаешь, я очень устала. Иди домой. Как там моя внучка? Ты давно был у нее?

— Я был недавно.

— Пустили?

— Пустили. Мы ходили с ней в зоопарк. Я ей решал задачки и сочинил стихотворение про тигра... и про белочку... как она миленька... Только ты напрасно к этому так относишься. Ведь я недаром столько лет работал в лаборатории. Я их столько насмотрелся там. Они у нас ходили тогда зимой в таких ботиках «прощай молодость», помнишь, носили такие?

— Даже если он и сексот, как ты говоришь, то сейчас он, прежде всего, больной.

— Но он может завтра выйти. Он, по-видимому, написал доносы на всех здешних врачей, они испугаются и его выпустят. Генка ему поможет. Он заинтересован в том, чтобы прорваться наверх, и готов на все. Ты же видела его и сама знаешь, что это так. А этот — бывший разведчик, он был в Германии. Подрывал железные дороги. Он мне сам сказал.

— Таких вряд ли выпускают, — сказала Наталья Михайловна строго. — Ну, а если даже и выпустят? Или ты полагаешь, что он притворяется? Так что из того?

Он посмотрел на нее с некоторым упреком, как будто это не он, а она ломала теперь комедию, но Наталья Михайловна не стала выяснять, что он имеет в виду, и прикрыв глаза, легла на койку, повторив:

— Иди домой, иди. Ты ведь будешь теперь приходить сюда часто, У тебя же работа со Споковским...

— Да-да, да, — пищал он уже в дверях. — Т-только на этой н-неделе я, к сожалению, не смогу н-начать...

Наталья Михайловна заключила из этого, что он испуган и больше, наверное, не придет сюда ни разу.

XVI
ОБРУЧЕН СО СВОБОДОЙ

Хазин лежал на раскладной кровати в своей пристройке, сооруженной когда-то, чтобы полностью отделиться от родителей жены, для которых брак их дочери с ним был трагедией и которые соглашались ещё терпеть у себя иногда его детей, но не его самого.

После нескольких лет скандалов они выделили дочери одну комнату, а Хазин наглухо заколотил к ним дверь, прорубил отдельный вход и пристроил себе эту клетушку.

Спереди перед домом были палисадники, поделенные в личное пользование неизвестно когда и по какому принципу. И Хазину тоже принадлежал такой палисадник Он расчистил его в прошлом году под свою рассаду, и его пристройка на высоких столбах без засыпки (он так и не мог собраться довести её до конца) диковинно возвышалась посреди заброшенного огорода, как избушка на курьих ножках.

Лежа на спине со скрещенными на груди руками, наполовину укрытый своим старым пальто, Хазин был сегодня худ, желт, небрит и выглядел больным. У него было что-то с печенью; напряженная жизнь, которою он жил последнее время, в бегах по знакомым, с долгими спорами, куреньем и питьем, вредила ему. Тихий, печальный, он показался Вирхову отчужденным и на себя не похожим.

Напротив него на скрипучем венском стуле, крепко опершись кулаком о колено, крупный, тяжелый, с выражением ума и силы сидел его ещё школьный приятель Турчинский; он тоже побывал в лагерях, потом так и застрял на Севере и только теперь, когда жене его

стало невмоготу, решил возвращаться сюда, в столицу. Человек осторожный, спокойный (о качествах его говорило, например, то, что при всем своем еврействе и молодости он был в лагере бригадиром) — он сознавал себя сейчас провинциалом и желал осмотреться и понять, что же здесь происходит, внимательно слушая быструю речь своего друга, словно отмечая про себя что-то в памяти и только слегка покачивая головой, удивляясь после периферийной устойчивости такому неожиданному развороту событий.

Вирхов знал его немного по прошлым его приездам, поздоровался и присел к Хазину на койку. Ему было приятно видеть этого уравновешенного, рассудительного человека и нравилось, что Хазин при нем будто успокоился и говорит ясно, ровно, слегка иронично, не как функционер и деятель, а как умный и усталый от чужой суеты, в которую почти против воли втянулся.

— Они принимают меня не за того, кто я есть, — продолжал Хазин, подбирая ноги, чтобы Вирхов мог усесться или, вернее, полулечь на продавленной койке. — Я хочу остановиться и подумать, а меня все время толкают, чтобы я крутился ещё быстрее. Я понимаю, конечно, им трудно. Они тянут на себе большой воз. Но и на мне все время ехать нельзя. Я делал и делаю немало, но полагаю, и здесь нет никакой нескромности, что я способен не только к этому. Я хочу подумать, кое-что записать. Почему я должен считать, что это второстепенно, если Иван (Иван был другой лидер того движения, идеологом которого считал себя Хазин) не может сам жить иначе?' Я ему так и сказал вчера: «На той неделе я уезжаю. Уеду месяца на два, на три». Конечно, с ним истерика: я уезжаю в самый горячий момент, это безответственно, это чуть ли не трусость и предательство. Ну хорошо, а если меня сцапают и я снова отправлюсь на Колыму? От этого что, будет большая польза? Это будет ответственно?

Вирхов уже слышал о предполагаемом «бегстве» Хазина. Говорили, что бегство это не одиноко. Ещё раньше Вирхов слышал от Ольги: «Ну, конечно, у Хазина ведь теперь секретарша! Он будет диктовать свои мемуары секретарше!» Вирхов с интересом посмотрел на Хазина: упомянет ли тот свою «секретаршу»?..

Хазин запнулся, быть может, почувствовав, чего они ждут от него, потому что и Турчинский, разумеется, уже слышал об этом, затем продолжал:

— За мной ходят уже по пятам. Там на чердаке, — он показал в направлении дома наискось через улицу, — кто-то сидит все время. Оттуда просматривается все.

— Да, за мной вчера шли, когда я вышел от тебя, — подтвердил Турчинский. — В метро я потерял их из виду. Действительно, тебе хорошо было бы сейчас уехать куда-нибудь. Сейчас уже можно в Крым. Через неделю уже можно.

— Я там был в пятьдесят восьмом году с Жоркой, — подхватил Хазин, мгновенно выпадая из разумного и сдержанного стиля и входя в другой свой образ — хитрого рассказчика, из тех, которые «знают народ, чем он живет и что ему нужно». На лице его появилось выражение веселого назидания, и он поднял палец, как бы призывая поразмыслисть над тем, что он сейчас расскажет. — ...У Жорки был тогда мотоцикл. Мы закупили в Крыму килограммов сто помидор и решили везти их к нему в Донбасс, чтобы оправдать дорогу...

Он начал историю, которую оба гостя его слышали уж не раз, но они не перебили его, терпеливо выслушав снова.

Когда он кончил, Турчинский повторил:

— Да, тебе хорошо было б уехать. Возраст уже дает себя знать. Я сам это чувствую, а я живу более размеренно. Уезжай, временно отложи все.

— Понимаешь, — тотчас же возразил с живостью Хазин, — как раз вот в данную минуту это невозможно. Недели две я ещё должен подождать.

— Деньги? — спросил Турчинский.

— Нет, деньгами помогут. Это теперь не проблема. Помидорную рассаду высаживать не придется. Это был ложный путь. Видишь, главное найти самого себя. Остальное, когда нужно, приходит. Деньги берутся. Помогают. То один, то другой... Люди чувствуют себя обязанными. Совесть... Так что дело не в этом. Тут наклевывается одно дело. Я расскажу потом... — Хазин взглянул вверх, на потолок, знаками показывая им, что, по его предположению, комнатушка может прослушиваться. — Тут на днях какой-то тип приходил, проверять, дескать, коллективную антенну, — прошептал он одними губами.

Турчинский кивнул и, прекращая разговор, дотянувшись до стола, взял наугад несколько книг и журналов из наваленной неразобранной кучи.

— Это вот как раз вчера принесли, — сказал Хазин, сделав неопределенный жест, из которого им, однако, стало ясно, что между тем, что «наклевывается», — и этими книжками существует связь.

Вирхов поискал глазами вокруг: нет ли ещё каких-либо приобретений или вообще изменений, указывающих на тот же источник. Всех вещей-то в комнате было, кроме койки, — загроможденный вперемешку всяким барахлом стол, маленький стеллаж с журналами, книгами и папками, огромный старый приемник и магнитофон в железной коробке, на который в былые времена, когда ему ещё не привозили со всех сторон разные издания, Хазин записывал с приемника наиболее интересные передачи «Би-Би-Си» или «Голоса Америки». Все было захламлено, навалено и густо покрыто пылью.

Электропечка, отгороженная от деревянной стены куском асбеста, была раскалена докрасна, но не прогревала худо сколоченной пристройки, и, замолчав, они вдруг почувствовали, что озябли.

— Мы пойдем, купим... — предложил Турчинский.

— Я сейчас скажу Таньке, чтобы приготовила нам что-нибудь, — сказал Хазин, опуская ноги в драных шерстяных носках на пол.

Вирхов с Турчинским вышли, невольно оглядываясь по сторонам и ища признаки слежки.

— Ему надо уехать, — сказал Турчинский.

— Конечно, — подтвердил Вирхов, — Нельзя жить такой жизнью Он уже год, по-моему, как ничего не читает. Это ведь все так, без пользы. Он сам чувствует это. Сплошные салоны, разговоры, бахвальство, — сказал он, немного стесняясь этих обвинений, ставших уже привычными.

— Да, тут что-то не так, — согласился Турчинский.

...Хазин соорудил стол, положив на табурет лист фанеры. Его жена казалась сегодня печальней, чем обычно: слух вчера дошел и до нее. Полное детское лицо её от удерживаемой обиды обрюзгло. Она прислуживала покорно, только каждый раз перед тем, как что-то сделать, особо взглядывала на мужа и внутренне была готова к бунту, но от характера и преданности открытый бунт никак не удавался ей, и она лишь удивленно топорщила брови и округляла глаза, раздражая этим мужа ещё сильнее.

Когда она принесла заветрившуюся с луком и картошкой селедку и немного кислой капусты, он сорвался и закричал:

— А что, больше подать нечего?

— У нас больше нет денег, ты все проездил на такси, — вдруг возразила она.

Хазин пояснил для друзей:

— Да, приходится много ездить. Иначе невозможно. Я устаю как собака. Иногда в день бываешь в четырех-пяти местах.

— У нас теперь гораздо больше денег, чем когда он работал, — улыбнулась она. — Нам помогают. Но из этих денег ничего все равно не остается. Все время эти такси, водка. Один Иван чего стоит, когда они соберутся вместе.

— Ну, хватит, довольно, — оборвал Хазин. — Никому это неинтересно.

Она замолчала. Раскупорили бутылку.

— Сейчас, понимаете, самый такой интересный момент, — начал Хазин, едва они выпили по полстакана, чтобы согреться. — Сейчас возникла качественно новая ситуация.

Турчинский знаком напомнил ему насчет подслушивающих аппаратов, Хазин кивнул, но сейчас все равно не мог не рассказать об этом «новом качестве», чтобы доказать и им и жене, что все это не напрасно — и суета, и безденежье, и голодные дети.

— Видите ли, — он приглушил голос, но говорил так, словно должен был убедить не только их троих, а и ещё кого-то. — Я начну немного издалека. Мы уже давно изменили отношение к загранице... Прежде нам представлялось, что там только сидят и ждут, пока... что они так же, как и мы... Но теперь мы вдруг увидели, что это далеко не так. На это можно реагировать по-разному, но в целом мы Должны признать, — он говорил теперь так, словно диктовал уже секретарше, — что русские мыслители, знавшие Запад и утверждавшие, что он гниет, были в чем-то правы. Митя Каган довольно верно это ощущает, утверждая, что Запад эгоистичен. У них свои домашние проблемы, и они вовсе не столь охотно, вернее, не столь безоговорочно готовы заниматься нашими делами. Интерес у них, правда, некоторый имеется. Но у них есть определенные традиции, подходы, — мы в этом убедились... И даже — нежелание, чтобы что-то менялось.

Турчинский снова показал ему на потолок, но теперь Хазин только небрежно и презрительно отмахнулся и продолжал громко, почти в полную силу:

— Так вот. Одним из наиболее важных недостатков нашего дела было то, что до сих пор им с той стороны занимались главным образом случайные люди. Какие-то знакомые студенточки, приятели этих студенточек, ну, несколько, может быть, людей посолидней, но опять же все это на уровне дилетантства. Как вы знаете, мы сошлись также с иностранными корреспондентами. Там есть неплохие ребята, Тони, Дэвид... — он усмехнулся в усы, подчеркивая, что отлично сознает условный и несерьезный характер этой дружбы. — Нет, нет, они неплохие ребята, — возразил он, скорее сам себе или опять кому-то ещё, потому что присутствующие с ним не спорили. — Но все это, так или иначе, дилетантство. Они, естественно, нашими делами интересуются, но у них есть и свои задачи, в том числе — не вылететь отсюда раньше времени, и с этим нужно считаться. Потом, большинство просто не понимает ситуации, не знает толком языка, общается не с тем, с кем нужно, с какими-нибудь филистерами, и набирается понимания нашей жизни у них. Этим ведь контактам не воспрепятствуешь, не объяснишь «who is who», — в тоне его послышалось как бы некоторое сожаление. — Словом, теперь мы не так наивны, и знаем, что такое иностранец, — помолчав, заключил он.

— Так в чем же новое качество, в этом? — спросил Вирхов, видя, что тот погрузился в раздумье. Хазин вскинул голову:

— Нет, конечно. Как раз вчера тут впервые, как раз на том самом месте, где сидит господин Турчинский, — сострил он, — появилась фигура принципиально нового типа. Человек, который специально поставил своей целью заняться нашими делами, посчитал наши интересы своими и, главное, располагает для этого возможностями. Тут дело не в деньгах, в идеях. Общение на идейном уровне! То есть я хочу сказать, это не обычное доброходство, а нечто иное.

Хазин умолк, сморщился и снова зашептал горячо:

— Соображения конспирации диктуют такие вещи лучше не говорить, но вам можно. Дело в том, что его привел вчера... — Он написал «Мелик». — К нему у нас отношение у всех, наверное, одинаковое. — Он вопросительно посмотрел на Вирхова. — Я этого христианского ханжества терпеть не могу. Да и ты, я знаю, тоже, — сказал он Вир-

хову. — Ты интересуешься этим, это другое дело. Мне это тоже, не безразлично, ты, я думаю, в этом не сомневаешься. Но Мелик, как мне кажется, долго в этой косности остаться не может. Я это хорошо вижу. Он тянется к нам, он при всем том, что мы с ним часто не сходимся, шире обычного клерикального фарисейства. Оно ему самому претит. Ведь интеллигентный советский верующий — это совершенно особая формация. Мелик не таков. Не-е-т.

Вирхов, пораженный сообщением, что того человека привел сюда Мелик, не дал ему продолжить:

— Подожди, а что это за человек, — волнуясь, спросил он шепотом. — Маленький, худенький?

— Ну, не такой уж маленький, среднего роста, худощавый. Верно, производит впечатление субтильное. Светлые глазки. Хорошо говорит по-русски. Сам из Испании, что ли. Ты что, его тоже видел?

—Да.

— У Мелика? Почему ты так забеспокоился?

— У отца Владимира...

— Да, он говорил, что знаком с ним по прошлым приездам, — вспомнил Хазин. И вдруг занервничал и стал тыкать вилкой в картошку.

«Мы ничего не можем проверить, и в этом наше несчастье!» — вспомнил Вирхов слова Мелика. Гри-Гри, орден... Теперь вот у Хазина... Ему вдруг пришло в голову, что Мелик мог просто не доверять ему самому, мог не захотеть посвящать его во все подробности и для того сбивал с толку, как и Хазин теперь... «Они относятся ко мне, в сущности, как к человеку, который проявляет ко всему этому лишь своё профессиональное любопытство», — обиженно подумал он, сознавая в то же время, что они в чем-то правы.

Совсем погрустнев, жена Хазина встала, одергивая старенькое платье на раздавшемся теле, и вышла. Хазин возбужденно и подробно продолжал рассказывать дальше: о чем они говорили с иностранцем, как толково и хитро он объяснил ему обстановку, настроение различных групп общества и прочее.

«Если это действительно подсадная утка, — шептал про себя Вирхов, — то это замечательно, насколько все просто. Какое бахвальство, какая самоуверенность. Воображаю, как тот должен был в душе смеяться, выслушивая эти объяснения...» Он с трудом дождался, пока Хазин кончит.

Почувствовав, что увлекся и рассказывает только о своих делах совсем не интересуясь планами Турчинского, Хазин наконец остановился. (Или, быть может, настоящей целью его была «агитация», и он рассказывал все это лишь для того, чтобы воодушевить приятелей, перетянуть их на свою сторону).

— Да... Ну что ж я все о своем да о своем. Позволь поинтересоваться также, какие-такие твои намерения? — обратился он к Турчинскому немного напряженно, ироничным тоном, словно уже заранее ожидал неблагоприятного ответа и приготовился снова долго и упорно переубеждать того.

Турчинский, грузно опершись на колени локтями, сидел, не поднимая наклоненной по-бычьему головы, и явно не собирался отвечать сразу. Судя по выражению лица, он все ещё обдумывал то, что рассказал Хазин.

Потом повернул к Вирхову своё крупное лицо с густыми, в палец шириной, бровями:

— А тебе Мелик говорил что-нибудь про этого иностранца? — медленно спросил он.

Вирхов смутился, не зная, хорошо ли поступает, рассказывая:

— Мне он сказал, что это человек клерикальный, — он запнулся. — Словом, из одной религиозной организации, из пользующегося большим влиянием ордена…

Турчинский вскинул брови и тяжело вздохнул:

— Мелик и сам у меня всегда вызывает сомнения, мне самому неясные. Я не хочу сказать о нем ничего плохого, но каждый раз, когда поговорю с ним, обязательно остается что-то. Осадок. В нем всегда есть какая-то лишняя озабоченность

— Может быть, сексуальная? — пошутил Хазин.

— Вряд ли, — пробасил Турчинский. — Это ерунда, значения не имеет.

Хазин умно сощурился:

— А тебе не кажется, что мы, к сожалению, часто становимся жертвами некоторых привычных для наших интеллигентов маний, — он с отвращением покривился. — Интеллигенция привыкла судить людей так, а не иначе, и мы послушно это принимаем! Вот я сейчас расскажу одну историю... Как раз в те дни, когда мы написали письмо Верховному Совету, к Ивану в квартиру звонок. Открываем дверь, стоит белесый парнишка. Говорит, услышал о нас по зарубежному

радио, разыскал, пришел. С завода. Зовут Юра. Да ты его прошлый раз у меня видел... Так что ж ты думаешь? Ну, мы поговорили с ним, пригласили бывать ещё, но как только он вышел, Иван сразу — «стукач»! И до сих пор, вот уж сколько времени прошло, парня знаем вдоль и поперек, и все равно — стукач и все. Разве можно, это же, прошу заметить, трусость! Кроме того, хотя нам и не по пути с клерикалами, но Иисуса Христа не отвергаем. Церковь, христианство, религиозность — разные вещи.

— Ты это к чему? — исподлобья посмотрел на него Турчинский.

— А к тому, что с Меликом у нас, к нашему стыду, происходит... произошло то же самое, — раздраженно и резко стал отчеканивать Хазин. — Кто-то, когда-то, что-то про него сказал. Правда это или нет, никто не знает. Даже если это и правда, это ещё ни о чем не говорит. Но с тех пор мы с подозрением относимся к незаурядному, одаренному, ищущему человеку. Он, конечно, человек трудный, что и говорить, и его носит и туда и сюда. Я сам с ним ругался немало... Ну, а кто не трудный?

— А откуда, собственно, возникла эта версия, что он кого-то продал? — тихо спросил Вирхов.

— Знакомые лагерники рассказали, — Турчинский, хмурясь, опять вздохнул. — Их перевели из другого лагеря, где сидел он, а там об этом было известно.

— В лагерях все известно, — пояснил Хазин. — Кого и за что, там не скроешь...

— Одно время и там считали, что он подослан, потом не подтвердилось, и его оставили в покое.

— Ну, это не совсем так, — уточнил Хазин, оживляясь. — Мы об этом услышали впервые не от этих ребят, а из другого источника. Я это хорошо помню. Хотя по времени и те, и другие сведения почти совпали.

Он выждал паузу. Они с любопытством смотрели на него.

— Нам сказала об этом впервые Ольга, а ей... твоя, если не ошибаюсь, новая... — склонив голову набок, испытующе поглядел Хазин. — Они ведь, кажется, были в юности знакомы, если не больше...

— Таня? — переспросил Вирхов, со страданием вспоминая высокий Танин писк и меликову сбивчивую речь, надеясь только, что со стороны эти, может быть, решат, что он почти не удивился и ожидал чего-нибудь в этом роде.

— Понятно, понятно, — пробормотал он несколько раз, наполовину про себя, стараясь сокрыть смятение, — понятно

Турчинский проницательно, не без сожаления взглянул на него, чуть улыбнувшись

— А Лев Владимирович здесь совсем ни при чем? Как ты думаешь? — обратился он к Хазину. — Он ведь был муж. Некоторая ревность к прошлому. Это не значит, что он все и придумал, но, сам знаешь, он мог поддерживать легенду, огонек немножко подраздугь, шуточки, хиханьки, хаханьки. Это тоже важно. Интересно, конечно, выяснить, что тут к чему. Но я думаю, что мы этого точно никогда не узнаем.

— Да, — задумался Хазин. — Лев Владимирович тоже почтил тут меня, и тоже не далее как вчера. Только эти за дверь, слышу — опять кто-то барабанит. Я даже думал, что чего-нибудь забыли, вернулись. Открываю, смотрю, скажите пожалуйста! — Левка. Больше года не был, все «некогда, некогда, извини» А тут вдруг, печален, тих, ласков.

— М-да, любопытные творятся у вас дела, — заключил Турчинский, крутя головой и снова надевая маску скромного провинциала, тогда как что-то, неуловимо проявившееся в нем, говорило, что внутренне он все взвесил для себя за это время и готов к действию.

В пристройку опять заглянула жена. Глаза её покраснели ещё больше, видно было, что она только сейчас плакала.

— Я давно уже, — заметил Хазин, когда она прикрыла дверь, — давно, ещё в период жениховства, сказал ей, чтобы она на многое не рассчитывала. Я обручен со свободой.

XVII
ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

Анна, увязавшись провожать Муравьева, всю дорогу участливо заглядывала ему в глаза и, держа под руку, дружески похлопывала по кисти.

— Возвращайтесь скорее и ни о чем не тревожьтесь.

— Какая странная все-таки штука с этим Катерининым отъездом к советским, — неловко проговорил он.

— Да, да, — поспешно отозвалась Анна. — Очень странная. Зачем ей все это понадобилось?

— Непонятно, что она будет делать в России... Кроме того, не могла же она вообразить, что я оставлю её с ребёнком без средств. А как я смогу помочь ей там, я не очень себе представляю. Как все это устроить, ума не приложу...

Они немного помолчали ещё, вернее, молчал Муравьев, а Анна время от времени приговаривала непонятно, непонятно, но ничего более осмысленного придумать не могла.

Муравьев спросил:

— А её не могло что-нибудь здесь испугать? Мне кажется, она чем-то напугана... Может быть, её вовлекли в какое-то дело, обманули?

— Скорее, уж тогда она обманула их, — живо возразила Анна и быстро-быстро начала тараторить. — Эльза ведь, по-моему, не ожидала, что она уедет. Нет, нет, здесь её собственное упрямство. Упрямство, одно упрямство. Вы-то знаете, как она упряма. Увлекающаяся натура. Вы, конечно, правы, — они разожгли её. А уж дальше она полетела сама. Она вся ведь в этом

Муравьев не успокоился:

— А что вы думаете, Катерина едет просто так, ей не давали никаких поручений? Странно, если б они этим не захотели воспользоваться. Беременная женщина — это удобная «легенда», так это, кажется, называется?

Анна взглянула на него с интересом:

— Вы уж хотите на нее всех собак навесить.

— А чем эти лучше собак?

Анна, закинув голову, рассмеялась:

— Что же они, дураки, по-вашему, что ли? Не видели, с кем имеют дело? А у вас тоже нервишки разыгрались. Плохо, плохо, Дмитрий Николаевич. Вам надо бы отдохнуть.

— Подождите, — досадливо прервал он. — А почему тогда Катерина последнее время избегала меня?

Анна фыркнула, но Муравьев не разобрал, что это значит.

— А чем вы удивлены? — насмешливо спросила она. — Вы разве не знаете?

— Что я должен знать?

— Вы что не знаете, что это вас здесь считают за шпиона?

— Меня? Час от часу не легче! — изумленно вскинулся Муравьев.

— Кого же ещё? Они здесь все на этой почве взбесились. Говорят, что вы английский шпион.

— Английский?

— Ну да.

— А почему английский?

— Я откуда знаю, почему. Говорят, что знают точно, что очень будто бы похоже. Говорят, что Англия не хочет все это дело выпускать из своих рук, из-под контроля. Эх, сболтнула я, дура! — хохотнула она. — Вы меня не выдавайте. Смотрите, а то и меня вместе с вами Я на вас надеюсь.

— Эх, вот до чего меня моё англоманство довело! — с трудом пошутил Муравьев, так и не понимая, разыгрывает она его или нет.

— А вы думали как? Сами на себя со стороны посмотрите. Бродите здесь один, как волк, только людей смущаете. Деньги у вас есть, так почему не уезжаете? Вы же богач, а они нищие. Что вам здесь делать? Не можете сказать? Вот то-то и оно... Эх, Дмитрий Николаевич, — она снова поглядела на него, уже сочувственно, неожиданно остановилась и вдруг чмокнула в щеку, — милый Дмитрий Николаевич!

Это шутка, шутка, не более чем шутка. Простите дуру... Вы только не сердитесь, — стала тормошить она его, видя, что он все-таки огорчен. — Впрочем, я действительно такую версию слышала. Но вы не придавайте этому значения. Надо же людям чем-то заниматься. Им нужна пища для ума. С этим ничего не поделаешь. Ах, если б вы знали, как они мне все надоели! Когда стали сюда в наш городок приезжать соотечественники, я так радовалась, я так скучала без них. Я думала, какая теперь начнется веселая жизнь! А что вышло? Теперь я только и думаю: черт бы их всех унес! Ведь шагу нельзя ступить! Жить невозможно!

Она долго ещё поносила их — всех сообща и каждого порознь, сделав исключение только для Муравьева и Наташи Вельде. Муравьев не перебивал её, потом упрямо спросил.

— Ну, хорошо, а все-таки что за история с Катериной? Чего они могли хотеть от нее?

— По-моему, единственно, чего они могли добиваться, так это обчистить вас! — категорично сказала Анна. — Ну, а Катя все-таки порядочный в некотором отношении человек, её это возмутило. Она решила пойти им наперекор, и им... и вам... Тем более, что... — Анна спохватилась, страдальчески вздернула брови и замолчала; Муравьев только по виду её догадался: вероятно, она хотела сказать, что ребёнок-то, возможно, и не его.

Следующую неделю Муравьев провел в Англии. Дети его жили теперь порознь. Дочь, бросив университет, где она занималась на филологическом отделении, жила в Лондоне, сын доучивался в Оксфорде. Муравьев ехал с тайной мыслью подготовить свой переезд в Лондон, однако план этот был нереален.

Дочь его давно слыла «красной». Муравьев никогда не верил этому, но, попав в её лондонскую квартиру, ещё и до того как пришли приятели дочери, понял, что это правда.

В квартире все стояло вверх дном. Вещи были выдвинуты на середину комнат, диван, на котором спала дочь, со скомканным одеялом и простынями стоял неубранный, повсюду валялись какие-то женские тряпки, кофты, одежды, головные платки вперемежку с книгами и пластинками.

Дочь с подругой, развалясь на диване, слушали граммофон и об-

суждали книгу какого-то Нейберга «Вооруженное восстание», изданную в Швейцарии. Потом явились приятели (или соратники?) дочери — трое запушенных молодых людей, англичанин, еврей и русский. Последний тут же удалился в другую комнату, прихватив с собой пишущую машинку, и там лихорадочно печатал, выходя только для того, чтобы прикурить сигарету. Остальные долго, детально обсуждали этого самого Нейберга, снисходительно пояснив Муравьеву, что Нейберг — псевдоним, а на самом деле книга написана военным отделом Коминтерна (Тухачевский, Пятницкий, Хошимин, Волленберг и др.) как учебное пособие к грядущим боям. К вечеру пришло ещё человек десять. Муравьев от табачного дыма, алкоголя, а более — от всей обстановки, не оставлявшей ему никакой надежды, чувствовал себя нехорошо и ушел, сославшись на усталость после дороги.

На другой день приехал сын, но свидание с ним тоже не принесло особой радости. Внешне, правда, все выглядело гораздо благопристойней (хотя левого оксфордского снобизма было и тут в избытке) — за исключением того, что у сына в это время разворачивался роман с юной леди; сын приехал не один и, будучи вынужден пробыть два дня с отцом или с отцом и с нею, постоянно обнаруживал нетерпение, желая поскорее остаться со своей подругой наедине. Муравьеву-старшему юная леди показалась чересчур жеманной, крохотного росточка и не слишком хороша собой. Он не одобрил сыновнего выбора; нетерпение, которого сын не умел скрыть, раздражало его, и, находясь под впечатлением увиденного у дочери, он опасался, что и здесь, у сына, за этим на первый взгляд невинным нетерпением может таиться какая-нибудь каверза.

Проводив сына и юную леди обратно до Оксфорда, Муравьев навестил там университетское начальство и некоторых полузнакомых ему ученых лиц, которым писал ещё раньше из *** о своем желании преподавать в каком-нибудь английском университете. К его удивлению, предложения были встречены почти всеми благожелательно, ему обещали место или обещали поговорить и разузнать, но подчеркнули, что раньше лета найти вакансию будет, конечно, чрезвычайно трудно. Он не знал, что так отвечают просителям почти всегда, и даже спросил себя: зачем, собственно, ему так уж нужно читать кому-нибудь лекции...

И на вопросы Муравьева о том, как помочь Катерине там, в СССР, — его поверенный лишь недоуменно пожал плечами.

...На обратном пути не миновать было Муравьеву Парижа. И хотя делать там было особенно нечего — малозначительные свидания, сидение в кафе за газетой и даже, зачем-то, одинокая прогулка в Версаль, — Муравьев со дня на день откладывал посещение своих старых партийных друзей и вообще людей, которых знал по России, хотя слух о его приезде уже распространился и многие хотели бы его разыскать... Лишь в один из последних дней, когда оттягивать встречу далее стало уже нельзя, Муравьев отправился в редакцию своего партийного ежемесячника, — представлявшую собой нечто вроде проходного двора или клуба: там вечно толклась масса народа, зашедшего без всякого дела, только чтобы узнать новости, и там легче всего было встретить сразу почти всех, кто был ему нужен, не отдавая никому предпочтения и не тратя времени на долгие персональные рандеву.

В журнале этом много лет назад Муравьев принимал самое деятельное участие, считался даже или, по крайней мере, считал себя сам одним из его основателей и долго был членом редакционного совета. Журнал начинался когда-то как единственный в России общественно-политический орган подлинно демократического направления, выступавший против безответственности охранителей-консерваторов, с одной стороны, и мечтающих о захвате власти заговорщиков-революционеров, с другой; против правого и левого экстремизма, за политику постепенных, но глубоких освободительных преобразований в экономике, в области просвещения, в организации государственного управления: за политику социальных реформ, основанную на добровольном содружестве всех общественных классов, на разумном и нравственном подходе к решению возникающих перед страною проблем. В былые годы эта программа пользовалась известной популярностью, и журналу удавалось достичь некоторого влияния. Ещё и теперь находились почитатели, которые говорили, что журнал «всегда был оплотом» и что теперь это — «последний оплот», и что «кроме журнала нет никого, кто отстаивал бы...» и тому подобное. Журнал традиционно гордился этой своею маркой, то есть тем, что он — оплот, и что он — отстаивает, но, к сожалению, это все больше и больше переставало быть похожим на правду. Правда же заключалась в том, что журнал теперь едва тлел, все последние годы он был перед угрозой банкротства, различные фонды и частные лица все чаще отказывали ему в субсидиях, прежние его читатели ча-

стью были уничтожены войной и революцией, а частью остались в России, ряды нынешних подписчиков, задавленных эмигрантской нуждой, год от году редели, теоретический и профессионально-журналистский уровень публикуемых материалов все время снижался, несмотря на то, что, выпуская номер или организовывая статью, теперь затрачивали вдвое или втрое энергии и изобретательности больше, чем прежде. Редакцию лихорадило, сотрудники нервничали, и главный редактор, бессменно остававшийся на этом посту со дня основания журнала, измученный каторжно тяжелым своим трудом, много болел. Но хуже всего было то, что ни в редакционном совете, ни в аппарате редакции никто давно не верил, что журнал действительно оплот и отстаивает что-то там такое; правильнее сказать, не верил, будто это что-то действительно нужно отстаивать и быть ему оплотом. На знамени, как и раньше, были написаны слова о разумном и нравственном подходе, о политике глубоких освободительных преобразований, журнал, как и раньше, выступал против безответственного экстремизма справа и слева, печатал статьи с научным анализом случившегося в России и с анализом нынешней мировой ситуации, но все это было — что знали и сами выпускавшие журнал — смехотворно, ибо безжизненно. Потом