Владимир Кормер

НАСЛЕДСТВО

К оглавлению

[75]

VIII
АРМАГЕДДОН

— Скажите, пожалуйста, отец Владимир, что такое Армагеддон?

Маленькая остренькая веснушчатая дама с пышными каштановыми волосами понизила голос почти до шепота.

Они сидели в узкой угловой комнате: отец Владимир занимал половину дома, в другой половине жили, кажется, родители жены.

Уставленные ровно, корешок к корешку, книги выдавали библиофильские наклонности хозяина. Бросались в глаза толстые многотомные немецкие и английские церковные словари и энциклопедии, но вообще книги размещены были но «чину». Внизу стоял «Брокгауз», рядом с ним «Еврейская энциклопедия», на полке повыше шли книги по естествознанию и географии, ещё выше помещалась этнография и антропология, после начиналась история, за нею философия и на самом верху святоотеческая литература. Книги были все в хорошей сохранности, заграничные в суперобложках, многие переплетены в красивые узорчатые ткани. В углу кабинета, под иконами и тускло рдеющею лампадкой, виднелся складной аналой с массивной Библией, заложенной широкими лентами.

Сам хозяин, большеголовый, дородный мужчина лет сорока или даже моложе, похожий на ассирийского царя Ашшурбанипала, с каштановой красиво вьющейся бородкой, в узорчатом покупном свитере, облегавшем ею полное тело и заметное брюшко, в брюках и домашних туфлях, сидел лицом к посетителям, боком к столу, заняв все пространство между столом и книжными полками.

— Армагеддон, — живо отвечал он, — имеется в виду поражение ханаанских царей при Мегиддо. Мегиддон находится в Галилее, недалеко от Назарета. Сказано: «Сразились Цари ханаанские у вод Мегиддонских, но не получили нимало серебра». В Откровении Иоанна Богослова говорится, что готовящееся последнее сражение с Антихристом окончится для него тем же, чем был для Царей ханаанских Армагеддон, то есть решительным поражением. А как ваша матушка? Я так давно вас не видел и питаюсь одними слухами, — без перехода обратился он к Тане.

Вирхову досталось место возле самой двери, он сидел на белой, принесенной из кухни табуретке. Пока отец Владимир отвечал на вопрос об Армагеддоне, Вихров рассматривал книги, обстановку и с интересом поглядывал на присутствующих.

Казалось, все чувствовали себя немного неловко. Таня, хоть она и была знакома со священником давно и он явно обрадовался её посещению, — вела себя как-то пугливо, в тон той пышноволосой даме, понижая голос. Вирхов тоже испытывал некоторое смущение.

Разговаривали, в основном, священник и дама, да изредка вставлял какие-нибудь реплики Мелик, и совсем редко Таня. Из меликовых молодых людей — первый, — вчерашний изящный светский юноша, поджав и без того тонкие губы, недвижимо сидел в кресле, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу. Пышноволосая дама, затылком чувствуя его неприязнь, испуганно озиралась.

«Посторонние», как их окрестил про себя Вирхов, тоже были здесь первый раз, визит их не планировался сегодня, и Мелик обнаруживал недовольство тем, что они здесь. Несколько раз он позволил себе поморщиться, на что отец Владимир тоже незаметно, как бы оправдываясь, разводил руками, но одновременно делал успокоительную мину, и однажды даже сказал вполголоса среди совершенно иной речи: «Ничего, ничего, все нормально».

— Понимаешь, — шептал Мелик Вирхову, — тут ещё один человек Должен прийти, которого этим видеть не нужно.

— А кто они?

— Да какие-то идиоты, — досадовал Мелик. — Это — жена вон того космача. А он — инженер какой-то, но, по-моему, шизофреник. Видишь ли, хочет креститься, но обязательно только в старобрядческой церкви. Чистоты хочет. Эта церковь, видишь ли, продалась Антихристу, а та нет. Ходит к ним. Они его сначала гнали,

а теперь вроде бы ничего, притерпелись... Там ведь, знаешь какие порядки, на пять минут к службе опоздал, иди домой. Хуже, чем на партсобрании...

— Отец Володимир, — неправдоподобно окая, басом заговорил новоиспеченный старообрядец — Объясните, вы признаете значение науки? Нужна она, как нас пытаются убедить, или нет?

Священник мотнул головой не без юмора и с готовностью сказал:

— Ну, разумеется. Бог дал человеку мир во владение для того чтобы человек осваивал этот мир, преображал бы его Наука играет в этом не последнюю роль. Почитайте «Философию хозяйства» отца Сергия Булгакова. Не читали? Очень рекомендую. Хотя, конечно, нужно предостеречь и от излишнего преувеличения её роли. Человек ведь обладает удивительной способностью извратить вообще все, чего ни коснется. Вот вам пример — Индия. Я только что прочел одну книжку. — Он действительно взял со стола издание Географгиза в бумажной обертке. — Какая страна! Пятьсот миллионов. Сотни людей лежат вдоль дороги в канавах. Полицейский идет вдоль дороги с плеткой или крюком, за ним арба. Он ударит, кто жив, тот встанет, мертвого — крюком и на арбу. Вот вам, пожалуйста. Только наука может их спасти.

— Скажите, пожалуйста, отец Владимир, — снова вмешалась неофитка с пышными волосами, — а Кришнамурти жив?

— Я, к сожалению, последнее время ничего о нем не слышал, — по-прежнему спокойно отвечал священник. — Последний раз я читал о нем в одном английском журнале...

Какая-то ещё мысль, видно, все же сбивала его, и он немного запнулся.

— Значит, вопрос ставится так, — продолжал он после запинки. — Правомерны ли наука, культура, если завтра конец мира? Иными словами, зачем все это? — Его доброе лицо погрустнело. — Однажды к Людовико Гонзаго, девятилетнему мальчику, игравшему в мяч подошли взрослые и спросили: «А что бы ты делал, Людовико, если б узнал, что завтра конец света? — Что бы я делал? — сказал он. — Я продолжал бы играть в мяч...» Вот как он ответил. Конечно, он был святой, он и так был в Боге... ему, разумеется, можно было играя в мяч...

— А что вы делали бы, если бы узнали, что завтра конец света?

— Я? — задумался священник.

— Я надеюсь, ты позвонил бы нам, отец Владимир, — вставил Мелик.

Все кроме инженера-старообрядца и его жены, не понявших шутки, засмеялись.

— В самом деле, что делал бы я? — повторил отец Владимир. — Нет, не знаю... Хорошо было бы написать такую книгу — «История ожидания конца света». Ведь этого всегда ждали. Всегда людям та эпоха, в которую жили они, представлялась самой страшной, самой апокалипсичной. А следующие поколения только усмехались... Но что буду делать я? Апостол Павел говорит, что надо продолжать выполнять своё дело. Но я, пожалуй, не смог бы... Я должен был бы проститься со многими, у многих просить прощения...

— Вы не сказали ещё, что Церковь всегда очень строго осуждала ереси, связанные с гипертрофией апокалипсических ожиданий, — быстро и тихо, испуганно заметила Таня.

Отец Владимир взглянул на нее с неожиданной вдруг печалью, ему словно хотелось окинуть медленным взглядом своё уютное жилище — портреты на стенах, бюст Данте, книги.

— Не знаю, не знаю, — тихо проговорил он. — Наверно, все-таки надо продолжать делать своё дело. Но одновременно, разумеется, необходимо внутренне готовить себя, как нам положено, к иному. Memento mori, — засмеялся он, показывая ровные белые зубы и окончательно стряхивая с себя печаль. — Так ведь говорят наши трапписты, встречая друг друга? — обратился он к Тане. — У нас тут такие специалисты, — как бы представил он её тем. — Вот кто должен был бы отвечать на ваши вопросы. Мы устроим как-нибудь диспут. Хотя безусловно, точка зрения у нас одна — церковная, — уже совсем бодро, хорошо поставленным голосом закончил он.

Наступило молчание. Вирхов глядел в окно, где виднелись голые ветви яблонь, крыши соседних домов и поднимающиеся за ними, уже вплотную подступившие новостройки.

— Ну, что ж! — по-прежнему бодро произнес отец Владимир, посмотрев на часы.

Старообрядец, не успев ещё заматереть по-настоящему, тотчас же понял, что это значит, и поспешно, и даже смущенно, к удивлению Вирхова, поднявшись, сделал знак даме. Они стали прощаться, перейдя совсем на шепот и шепотом же прося отца Владимира дать им что-нибудь почитать.

Тот задумался, или вернее, изобразил, что думает, потом решительно повернулся к полке...

— И мне тоже, — благоговея, попросила жена старообрядца.

— Вот и вам, — столь же определенно, словно заготовив заранее, он вынул книгу с полки пониже.

...Дверь долго скрипела. Отец Владимир, провожая, вышел на улицу и свежий, поводя с холода плечами, вернулся.

— Что ты им дал? — спросил Мелик.

— Этому Николая Александровича Бердяева — «Философию свободного духа», а ей — первую книгу Фрезера «Золотая ветвь», о магии и религии, — засмеялся отец Владимир. — Пусть изучают, развиваются...

— Не было б наоборот, — съязвил Мелик.

— Ничего, ничего, — снова успокоил его отец. Он опять уселся за стол и, обернувшись к Вирхову и Тане, благожелательно сказал:

— Ну вот, теперь мы можем поговорить и по-настоящему. Значит, Николай Владимирович. Очень хорошо. Вы чем занимаетесь?

Вирхову польстило его благожелательное внимание, но последним вопросом он был опять, как и в памятном разговоре с Таней, все-таки немного шокирован: сейчас тоже признаваться вдруг, ни с того ни с сего, было бы глупо, хотя вся обстановка: и тихий, с пришептываниями Танин голос, и слабенький огонек лампадки — несмотря ни на что побуждали к искренности «Нет, все-таки какая дурацкая русская привычка задавать такие вопросы, чем занимаетесь», — подумал он, пожалуй, даже краснея.

— Вы знаете, последнее время, кажется, вообще ничем. Вот дорабатываю у Целлариуса и перехожу на вольные хлеба.

— Да, я слышал об этом, Мелик мне говорил, — покачал головою священник. — Это все же очень нехорошо. Такое иллегальное, неустроенное положение портит человека. Оно толкает его на разные необдуманные поступки.

— Что ж делать, — пожал плечами Вирхов. — Так уж получается. В конце концов, не по своей воле я ухожу.

— Это вы напрасно, — успокаивающе пробасил отец Владимир. — Ваш Целлариус очень неплохой человек. Я встречался с ним, у нас

общие знакомые. Он произвел на меня впечатление очень умного, очень знающего и порядочного человека.

Светский юноша, успокоясь после ухода старообрядцев, сказал тоном своего человека:

— А помните, отче, мы с вами давно уже хотели обсудить проблему службы: работы в учреждении. Мы ведь говорили с вами, что, например, некоторые ставят эту проблему так: допустимо ли служить, занимаясь, так сказать, интеллигентным ремеслом, или же нравственнее для людей нашего круга выйти как бы за черту нормальной жизни. Жить только простым трудом?

— В Писании сказано: «Кесарю кесарево, а Богу богово», — заметил отец Владимир — Мы должны, как и во всем остальном, руководствоваться Писанием. Вообще, я уже говорил как-то, что эта тенденция очень опасна. Надо работать, делать хорошо своё дело, — сказал он внезапно даже с некоторым раздражением, — и стараться быть порядочными людьми, христианами, по мере своих слабых сил, кому сколько их отпущено Господом. А этот антикультурный нигилизм, он чрезвычайно вреден. Что в этой форме, так сказать, хазинской, что в этой, — он показал на пустовавшие стулья, на которых прежде сидели старообрядцы.

Что-то вновь стало сбивать его, потому что плавный поток его речи прервался, он оставил перебирать в пальцах бороду и рассеянно потер лоб, собираясь с мыслями.

— Да, конечно, это трудный вопрос, — продолжал он, — апостол Павел сказал в Послании к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти, аще не от Бога... Посему противящийся власти противится Божию установлению». Как нам понимать эти слова?

Он повернулся к Мелику, будто ждал ответа от него, признавая своё бессилие. Но Мелик только смотрел почтительно.

Отец Владимир крякнул и опять, но уже быстро-быстро, нервно, перебирая бороду полными пальцами, сказал:

— Итак, вопрос ставится следующим образом: можно ли считать, что власть атеистическая «установлена Богом», «от Бога»? Пути Господни неисповедимы. Что сказать? Это тайна, — вдруг бодро заключил он. — Она несомненно откроется нам в Судный день. Пока что мы должны со смирением принимать её, как тайну Божественного Промысла. Вот так.

— А разве мы не должны пытаться понять эти тайны? — вкрадчиво спросил светский юноша.

— А тут понимай, не понимай, все равно ничего не поймешь! — Лицо отца Владимира словно отражало не метафизический страх перед тайнами бытия, а лишь легкую грусть о несовершенстве человека.

— Ну, вы так ничего и не рассказали о себе, — обратился он к Тане, умело давая этим понять, что тот разговор окончен и снова сбрасывая с себя печаль.

Танино лицо тотчас же потемнело (Вирхов так ещё и не привык к этому), и она поспешно сказала:

— Плохо, очень плохо. Дома очень плохо, с мамой.

— Вы сейчас живете с ней?

— Да, и мама чуть не каждый день кричит, устраивает истерики. Я не знаю, что делать, — прошептала она — Я даже думаю, не уехать ли мне из Москвы совсем.

— Ну, это преждевременно, — заверил её отец Владимир — Наталья Михайловна скоро поправится, вам будет легче. Вот с ней, конечно, нехорошо получилось Это наша общая вина. Я, главное, все собирался её проведать, да как-то закрутился тут, столько было работы, должен был как раз в этот месяц закончить две главы. А у нас тут в храме ещё настоятель заболел, я, значит, работал, можно сказать, за двоих, — энергично взмахнул он руками. — И вот, как всегда, когда торопишься — упущение! На все не хватает рук. Хотя, разумеется, быть может, и не в силах наших было предотвратить это. У меня, по правде сказать, настоящего контакта с ней не было. Я как-то интересовался некоторыми обстоятельствами жизни одного лица, которое она, как вы мне говорили, должна была бы знать и что-то она стала со мной не очень ласкова. Безусловно, вежлива, чинна, но и весьма прохладна.

— Да? Я даже не знала, — удивилась Таня.

— Ну, ничего, — мотнул головой священник. — Жалко её, конечно, не доглядели. Это бывает с такими женщинами: держатся, держатся, а потом раз — и готово. Но это только показывает, что мы своих ближних мало знаем

— Я уезжала в это время, — быстро возразила Таня.

— Нет, нет, я вас нисколько не виню.

Вдруг со двора раздался заливистый лай собаки.

— Дети? — спросил Мелик, насторожившись.

— Нет, непохоже, — прислушался отец Владимир, — гость.

Заныла входная дверь на пружине.

Отец Владимир поднялся и пошел навстречу.

IX
ИЗ ОРДЕНА

...Дверь в комнату отворилась. На пороге стоял невысокий худенький человечек лет пятидесяти, уже без пальто, и медлил войти, оглядывая присутствующих большими навыкате светлыми детскими глазами.

Уже с порога, ещё до того, как он успел сказать что-нибудь, но костюму какого-то неуловимо непривычного вида стало ясно, что иностранец. Ещё через секунду он поздоровался по-русски довольно чисто и почти без акцента: опять, как и в одежде, было всего лишь несколько ничтожных отклонений, чуть навраны интонации, чуть больше чем надо повышен конец фразы.

— Вот прошу, — пригласил гостя отец Владимир, — это вот всё наша братия. А это... гм-гм... Григорий... месье, — он замялся и хмыкнул, показывая, что ему неудобно было бы называть взрослого человека просто по имени, прибавлять «месье» здесь не умеют, а отчества иностранцу не положено, и надо что-то придумать.

— Григорий Григорьевич, — отчетливо подсказал тот, поняв затруднение, и сам улыбнулся тоже. — Ничего, я уже второй раз в России, приезжаю в Россию, — поправился он, — и привык. Прошедший раз я жил в общежитии университета и студенты называли меня так. Я привык. Это не менье удобно.

Мелик оглянулся, и по тому, какое торжество блеснуло в его взгляде, Вирхов понял, что ему (Вирхову) оказано большое доверие...

Священник тем временем представлял гостю братию, и Вирхову показалось, что Григорий Григорьевич, хотя и улыбается всем и каждому, улыбнулся Мелику так, как будто они уже и знакомы, а Мелик не удержался и тут же подчеркнул это, преувеличенно фамильярно пододвинув ему кресло. Гость, однако, отказался, норовя усесться на стул.

— Сейчас организуем чай, — бодро воскликнул отец Владимир, — и пойдем на кухню, здесь это несколько затруднительно.

— Из самовара? — живо поинтересовался гость.

— Нет, самовар сейчас ставить сложно, попьем из чайника на сей раз, — сказал отец Владимир.

Мелик, решив, верно, что тот допускает слишком большое нарушение конспирации, посмотрел на него предостерегающе.

Отец Владимир и второй из молодых людей, с реденькой бороденкой, вышли, за перегородкой они совещались с попадьей, что дать к столу.

Остальные уселись, посматривая на гостя. Чувствовалось, что он немного стеснялся и голубые навыкате глаза его казались беспомощными.

— Так вы сейчас тоже в университете? — спросила Таня, воодушевляясь желанием ему помочь.

— Нет, я прошедший раз был в университете. Я был здесь летом прошлого года. Тогда я жил в университете. Теперь я живу в гостинице «Украина». Но я приехал не как турист. Я приехал... как это называется?

— В командировку, — подсказал Мелик.

Тот прислушался, совпадает ли это с тем, что запомнилось ему, потом неуверенно согласился:

— Да, командировка.

— Простите, — извинился светский юноша, — за настырность. Отец Владимир рассказывал нам, что вы занимаетесь литературоведением.

— Меня занимает русская литература, — твердо выговорил гость.

— Какого периода? — живо переспросила Таня.

— После революции. И до, и после, — он был рад, что выразился так чисто по-русски. — Но больше после, — совсем смело сказал он.

— Это очень характерное время, — веско, но и деликатно заметил светский юноша. — Время, безусловно, заслуживающее самого при-

стального изучения, но не в узколитературном, а в широком общекультурном и историческом плане.

— Да, да, — подтвердил гость. — Скажите, что особенно вы считаете важным?

Тот солидно откинулся:

— Мне представляется наиболее интересной проблема взаимоотношений государства и Церкви. Разумеется, это надо понимать шире, учитывая ряд привходящих моментов: например, Церковь и интеллигенция, культура и Церковь. Заодно необходимо было бы проанализировать смежную проблему взаимоотношений интеллигенции и государства.

— Особая тема здесь — это тема обновленческой церкви, — вставил Мелик.

— О, да. Обновленческая церковь очень интересно! — воскликнул гость. — Это очень интересный theme. Я читал об этом книга, — от волнения он начал говорить хуже, — книги.

— Краснов-Левитин, — подсказал Мелик.

— Да, Красноф-Левитин. Это ошень важная проблема для нас. У нас тоже есть люди, которые говорят: священник не должен иметь целибат. Он может жениться раз, два, три... — отгибая пальцы, он засмеялся. — О, это большая проблема.

— Ну, у вас по-другому, — заверил изящный юноша. — У нас обновленческую церковь курировало непосредственно ГПУ. Хотя, безусловно, обновленческие тенденции существовали до революции («Мой ученичок!» — шепнул Мелик Вирхову).

— Почему по-другому? — нарочито спокойно удивился Мелик. — В конце концов, суть одна, и здесь и там. Церковь пытается найти какие-то формы существования, которые соответствовали бы современному, изменившемуся с тех пор, как впервые было проповедано Евангелие, миру. В этих попытках возможны известные злоупотребления. Но они возможны не только здесь, в православии, они были и на Западе. История знает их немало.

Отец Владимир, распорядившись на кухне, вернулся к гостям.

Григорий Григорьевич восторженно обернулся к нему.

— Да, тут серьезные спорщики, — засмеялся священник.

Таня, которой сейчас же передалось это радостное, восторженное состояние, проникаясь любовью к этому милому, немного наивному человеку, спросила:

— А ведь мы даже не знаем, откуда вы. Я, по крайней мере, не знаю.

— О, Григорий Григорьевич побывал, наверно, всюду! — снова развеселился отец Владимир.

— Да, я много бывал всюду, — подтвердил Григорий Григорьевич, но скорее печально, чем весело. — Я жил в Германии, Франции, Англии. Я воевал в Африка. Потом жил в Америке. Сейчас — в Испании.

Юноша с редкой бородкой показался из-за портьеры, улыбаясь и блестя глазами, и дал знак, что все готово. Легко поднявшись, отец Владимир пригласил их:

— Ну что ж, давайте чаевничать.

Пропуская остальных, Вирхов шепнул Мелику:

— Кто это?

— Только тихо, — предупредил Мелик. — Кажется, он — из ордена.

...В углу маленькой кухни висели две иконки и на стене распятие. Попадья к гостям так и не вышла.

— Ну что ж, прочитаем молитву, — энергично сказал отец Владимир, немедленно принимаясь читать.

Все повернулись к иконам. «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении...» — читал священник. Григорий Григорьевич из уважения к собравшимся крестился как православный.

Уселись. Закуска не была обильной, не полагалось из-за поста.

— Ну, так о чем же вы тут успели завести диспут? — спросил отец Владимир.

— Трудно определить сразу, — сказала Таня. — Пожалуй что о Церкви нашего века.

— Я предпочел бы говорить, — заметил отец Владимир, — не «Церковь двадцатого века», а «Церковь в двадцатом веке». Есть христиане двадцатого века, но, строго говоря, нет «Церкви двадцатого века», так же как нет и не может быть Евангелия двадцатого века. Церковь, подобно Евангелию, одна и едина, идет через все века. Хотя, безусловно, язык, культовые формы и формы церковной жизни могут изменяться и изменяются очень сильно. Как сказал папа Иоанн ХХШ, «субстанция, сущность христианского учения, со-

держащаяся в Символе Веры — это одно, а её формулировка — это совершенно другое».

— Так вот, речь и идет о том, как соотнести с данной нам в Откровении истиной, — заговорил Мелик, явно волнуясь, — о которой мы как христиане знаем, что она вечна, абсолютна и окончательна, соотнести существенно неполные, относительные и изменчивые представления мира, где мы живем.

— Мир сей во зле лежит! — бойко выкрикнул юноша с бородёнкой.

Все засмеялись. Прихлебывая чай из стакана в большом серебряном подстаканнике — у остальных были чашки, — отец Владимир возразил:

— Нет, мы, христиане, не можем так запросто отдать этот мир врагу человеческому. Этот мир, он также и Божий мир. «И увидел Бог, что это хорошо».

— И кроме того, мы не можем не думать об участии Промысла в наших земных делах, — тихо, потупясь, прошептала Таня. — Это порою трудно себе представить, особенно человеку неверующему... Но если веришь...

— Бог хотел, чтобы человек увидел все, — сказал Григорий Григорьевич наставительно. — Это есть Провиданс, Промысл Божий. Все увидел и... approbation. Как это по-русски?

— Испытал бы себя, вы, наверное, хотите сказать? — подсказала пугливо Таня.

— Чтобы он полностью развил бы свои человеческие возможности, чтобы он выявил себя. Это очень верно, — одобрил отец Владимир.

— Но если так, если Богу, как вы говорите, желательно, — начал Мелик, — лишь выявление само по себе, безотносительно к понятию добра и зла, то, следовательно, мы должны будем считать теологически оправданными, должны будем с богословской точки зрения признать очень многие вещи, случившиеся в истории. Что вы думаете, например, о социализме?

— О, социализм это не плохо! Мы в Европе думаем о социализме! — воскликнул Григорий Григорьевич.

— Но выявляя, — продолжал Мелик, убедившись, что иностранец его внимательно слушает, — свои возможности до конца, современный человек становится в наши дни уже не только социалистом, но и атеистом. Вы считаете, что социализм совместим с христианством...

Не будем сейчас об этом спорить. Но превращения в атеиста отрицать невозможно!

— Да, нельзя, — Григорий Григорьевич весь подобрался своим худеньким телом. — Человьек не вьерит больше, что Бог сушчествует, н убедился, что Бог ушел из этот мир, оставил его. И человек может возрадоваться, что избавлен от... необходимости иметь трансцендентный оснований. Избавлен от... from any kind of awesome mystery. («От любого рода устрашающей мистерии», — буквально перевела Таня.). От любая... ultimate norm. Трансцендентный бытие угнетает человьека. Только без него мы обретаем свободу. Всевышний Бог видьел это и в акте своей неизречьенной любви к грешному человьеку уничтожил Себя Сам.

Все невольно поразились такой прыткости западноевропейского ума, столь легко, казалось, обнажающего корни вещей.

— Бог умер, — продолжал между тем Григорий Григорьевич. — Вот последний и окончательный истина нашего дня. Он умер, убил Себя во Иисусе Христе. Трансцендентный царство теперь пусто. Это сдвигает наш интерес с запредельного Бога к человеку. Избавляет нас от тяжелый страх. Это есть искупительное событие.

— И в этом вам видится провиденциальность? — спросила Таня. — А как же Армагеддон?

— Вы имеете в виду сражение перед Страшный Суд? — уточнил Григорий Григорьевич. — Я думаю, человьек сам себе есть этот последнее сражение!

— Но ведь это ужасно так думать, — воскликнула Таня, порывисто оборачиваясь за помощью к отцу Владимиру. — Мы же молимся, чувствуем живое присутствие Бога.

— Ну, ведь это же в символическом смысле, — успокоительно возразил отец Владимир.

— Ах, в символическом, — смутилась Таня. — Если так, то это давно известно. Беллармин и другие в XVI веке уже писали об этом. Отец Владимир весело взмахнул рукой:

— Видите, какие у нас тут знатоки.

— Конечно, — сказала Таня, рдея от похвалы и воодушевляясь. — В XVI веке, когда начался хаос Возрождения, после того как в Средние века был уже достигнут, казалось, идеал христианской жизни, они должны были объяснить себе, почему то, что представлялось им таким прочным и совершенным, вдруг оказалось ненужным Богу

и рухнуло. Они действительно объясняли себе это похоже. Они считали, что Бог хочет дальнейшего развития человека, и опыт Средних веков недостаточен, чтобы раскрыть человека в его полноте.

— О, да, да, — закивал Григорий Григорьевич — Вы читаете это? Это удивительно. У нас совсем никто это не читает... Скажите, как ваше имя, я не услышал в первый раз.

— Таня, Татьяна Манн.

— О-о, — протянул иностранец с несколько непонятным выражением, брови его кустиками полезли вверх, но он взял себя в руки и спросил, будто бы восхищаясь уже только её интересом к Беллармину:

— Я сам недавно читал о Беллармине... и о других, о Молине... вы знаете? — (она кивнула), — я читал о них книга pere Michel... о, я забыл фамилию, проклятая память. Я бы хотьел говорил с вами об этом ещё...

— Мы, очевидно, едем вместе, я дам вам свой телефон, — снова зарумянилась Таня.

— Мы же собирались в Покровское, — уязвленно шепнул Вирхов.

— Нет, нет, я не еду, я не могу, — быстро проговорила она и снова обратилась к знатоку-иностранцу:

— К сожалению, в Москве нет ни одной книги Беллармина, нигде в библиотеках, по-моему, нет.

— Я вам буду присылать, — обрадовался Григорий Григорьевич. Он вынул хорошенькую черненькую записную книжку с золотым карандашиком и, полистав её, попросил разрешения позвонить в пятницу утром.

— Пожалуйста, продиктуйте ваш телефон...

Уже в прихожей Вирхов снова спросил, не надумала ли Таня ехать в Покровское, как было договорено прежде.

— Нет, нет, — сказала она. — К сожалению, уже поздно. Мне надо домой.

— Так, может быть, проводить вас? — предложил он, боковым зрением улавливая гримасу Мелика. Она взглянула в ту сторону тоже.

— Не надо, я прекрасно доеду. Позвоните мне завтра.

Окончательно распростились уже на улице. Отец Владимир с крыльца широко перекрестил их. Молодые люди, Григорий Григорьевич и Таня свернули за угол, к остановке автобуса. Вирхов видел, как Таня последний раз быстро оглянулась и помахала рукой. Он был раздосадован, что Таня не поехала с ними, но взмахнул рукой тоже.

X
ЗАТЯНУВШИЙСЯ РОМАН

Когда Муравьев впервые увидел Катерину, она не показалась ему хорошенькой. Но она была из тех женщин, к которым его почему-то тайно тянуло, и стоило ему сказать с ней два слова, как он сразу почувствовал знакомое любопытство к её миру, её жизни, и уже не мог отойти от нее. Во всех повадках этой молодой дамы — вроде бы и вполне приличной, разве что парвеню, — ему, Муравьеву, чудился манящий привкус беспутства и авантюризма, шарм барышни, которая получила кое-какое воспитание и, однако же, находила удовольствие в том, чтобы якшаться с подонками, Муравьева будоражила мысль, что Катерина узнала за свою недлинную жизнь довольно много и наверняка изрядно покуролесила: он благоговел перед такими женщинами, перед тем, что они «прошли огонь и воду», вообще — перед их прошлым, воспоминания о котором, несмотря ни на что, так явно были им милы и которое всегда стояло за ними.

Когда в тот вечер Катерина откровенно пересела к нему, он подумал, как ему приятна эта откровенность и эта привычка, демонстрируя свою симпатию, подсаживаться рядом.

...Ночью она рассказала ему о себе.

Перед самой войной, шестнадцати лет, она сбежала из дому с актером кино — в Одессу. Родители были, по её словам, люди весьма благонамеренные и добродетельные, честные провинциалы. «Наша мама, — шутила Катерина, — знала это только два раза за всю жизнь, в результате чего и получились мы с сестрою».

Актер бросил её, она сменила несколько театров и несколько любовников. С одним из них она очутилась в Варшаве, была там некоторое время замужем за поляком (не за тем, с которым туда приехала), оставила его, перебралась в Берлин, оттуда в Париж, где, по её уверениям, танцевала в кабаре, моталась по всей Европе, пока с помощью той же Анны не нашла себе место в здешнем театре. В её рассказах и тут и там постоянно замечались противоречивость и спутанность, и можно было лишь приблизительно установить хронологию её замужеств и переездов. Предполагая, что она о чем-то умалчивает и чего-то недоговаривает, Муравьев оправдывал это смущением, убеждал себя, что оно ему вполне понятно, и чем дольше слушал её рассказы, то сбивчивые и туманные, то наоборот, прозрачные, душераздирающе простые — тем сильнее ощущал себя влюблённым.

В те дни он верил, что достаточно отнестись к ней немного по-человечески, помочь участием, деньгами, как унижения и обиды, выпавшие ей на долю, забудутся Он удивлялся той легкости и наивности, которая уцелела в ней при всех передрягах, когда она артистично и весело изображала своих мужей, их родственников, случайных дорожных попутчиков или описывала понравившиеся ей города и страны.

Она казалась ему тогда очень неглупой. Ему льстила роль наставника, было приятно объяснять ей. словно понятливому и способному ученику то. как сам он понимал жизнь, а также и то, как надо держать себя Катерине в тех или иных случаях, как реагировать на те или иные поступки других. Давно известная фантазия «вытащить из грязи», «образовать», «сделать даму» — всерьез ею занимала. Катерина с восторгом принимала эту затею, рисуясь сама себе художником, жадно вбирающим все, что может стать полезным для его искусства. Она не во всем бывала согласна с ним. иногда обижалась, отстаивая правильность своих суждений и свою независимость, и Муравьева долго развлекали эти маленькие споры (часто в постели). когда можно было предотвратить нарастающую отчуждённость — нежностью. Сочетание богемной свободы и мещанской узости её мнений представлялось ему забавным.

Так прошла зима. Непродолжительные разлуки (Катерина должна была выезжать с театром на короткие гастроли, а сам Муравьев еженедельно — в университет, читать лекции) нарушали однообразие их встреч и отношений.

Катерину распирало от тщеславия: союз с такой персоной как Myравьев — об этом она могла только мечтать. Она не скрывала своей гордости, не скрывала, что всегда стремилась «наверх», но на людях вела себя достаточно тонко и деликатно, чтобы выглядеть рядом ним не заурядной кокоткой на содержании, не буржуазкой, нежданно-негаданно попавшей в высшее общество, а скромной и жертвенной подругой большого человека. Муравьев охотно участвовал в этой игре.

Увы, вскоре на горизонте появилось маленькое облачко, которое, как водится, начало разрастаться.

Однажды вечером они пошли к Эльзе, роман с которой развернулся у Катерины в то же время, что с Муравьевым

Эльзе было уже за сорок. Бездетная (рассказывали, что муж её ещё до революции спился и умер), она давно опустилась, ходила неопрятно одетой, нечесанной, много пила и, изображая добрую ленивую русскую бабу, говорила, что у нее нет никаких обольщений, и она может себе позволить жить как хочет, не заботясь, что о ней станут думать. Притом ей нельзя было отказать в обаянии и характере. В городке среди русских она слыла гадалкой, утверждали, что она занимается столоверчением и вызывает духов. Около нее образовался небольшой кружок, почитавший её за доброту и мудрость, она ссорила их и мирила, вертела ими по своему усмотрению и жила за их счет. Остальные — те, кто не входил в число ближайших друзей — побаивались её, хотя за глаза творили о ней по-разному. С некоторых пор она приобретала все большую известность уже не в качестве гадалки, но специалиста в области оккультных наук, мистика и друидессы. Слава о ней распространилась за пределы городка, и кто-то из университетских немцев даже спрашивал Муравьева: правда ли в *** живет ясновидица и существует кружок розенкрейцеров?

Муравьев её едва выносил. В первый же вечер он не сумел этого скрыть и вызвал ответную неприязнь. Когда они с Катериной уже собрались уходить, Эльза вцепилась в него, требуя показать руку. Он протянул левую, она схватила обе и возбужденно и злорадно стала внушать ему, что он болен, болен, что печень у него уже разделилась на две половинки, что он может умереть в любую минуту, а также, что он мелочно обидчив и скуп. «Вы болели и в детстве! — пришептывала она. — Болели, да ещё как серьезно! Ведь я правильно говорю?»

Муравьев передернул плечами, руки его все ещё были в её потных руках.

— Нет, неправильно. Все не так, — отвечал он надменно, тем не менее чуть-чуть суеверно тревожась и припоминая, можно ли назвать ту легкую форму туберкулеза, которую он перенес в детстве, опасной.

— Подождите, я ещё как-нибудь посмотрю ваш почерк, — разочарованно пообещала она, забывши роль добродушной и простосердечной бабы.

Муравьев почувствовал к ней ещё большее отвращение, но тут же испугался в глубине души возможной вражды с нею, подумав, что Эльза в отместку наверняка будет стараться свести Катерину с кем-нибудь другим, будет стараться уложить её к кому-нибудь в постель или изобретет что-нибудь и похуже.

На вопрос Катерины об Эльзе он лишь буркнул сердито:

— Нет ни мистического дара, ни интеллекта!

Катерина стала горячо уверять его, что он ошибся — Эльза подлинная ясновидица и ей, Катерине, сказала много такого, о чем Катерина не говорила никому никогда и чего не мог знать никто.

— Она нагадала, что у меня административные способности и что меня ждет большое будущее в театре! — похвасталась Катерина. — Моё положение сейчас временное! И потом... знаете, что она мне сказала ещё? — Катерина потупилась. — Она сказала... она сказала, что нам с вами суждено быть вместе! Всю жизнь .. Мы с вами рождены друг для друга под одной звездой... Мы будем жить долго-долго и умрем в один день.

Он обращался к ней на «ты», она к нему — на «вы»:

— Вот видишь, — сказал он, — а мне она толковала, что я болен и могу умереть в любую минуту.

— Ну и что же! Ну и что же! — запротестовала она. — Это вовсе не противоречит одно другому! Вы в самом деле можете умереть. Вы и умрете, если не будете со мной!

Он вышел из себя и выложил Катерине все, о чем думал, все, чего, по его мнению, от Эльзы можно ждать и чего она стоит. Катерина Упрямилась, плакала, но в конце концов покорилась и к утру поражалась уже, как могла быть такой идиоткой, не догадываясь прежде, что Эльза обыкновенная интриганка

Днем она выложила усвоенный урок Эльзе, которая вовсе не была обескуражена и не стала ни в чем оправдываться, но напротив

того — стала жалеть и утешать Катерину, повезла её обедать в пригородный ресторан, потом в гости; они всюду пили, остались ночевать у знакомых, и лишь наутро в похмельном раскаянии Катерина сообразила, что против этого и предостерегал её Муравьев накануне, и, рыдая, бросилась к нему за прощением.

Он постарался найти новые, ещё более убедительные слова, но к его изумлению — на следующий день все повторилось снова: плач, пьянство, гости, похмельное раскаяние.

Недели через две она устроила ему первый настоящий скандал, падала в обморок, грозила выброситься из окна или разрезать вены, кричала при этом так, что было слышно на улице. Весь её шарм, лоск куда-то пропали. Муравьев было стал убеждать себя, что она лишь, как говорится, «позволила себе», по беспомощности взяв напрокат чужие приемы, но быстро понял, что нет; скандалы начали учащаться. Муравьев ощутил, что та стихия подозрений, обмана и интриг, в которую все глубже погружается Катерина, засасывает и его: в злобе и тихом бессильном бешенстве — состояниях, ставших в эти дни для него обычными — он чаще всего уже сам провоцировал очередную вспышку. Заметив это, он даже растерялся, но поделать с собой ничего не мог. Он не представлял себе, как это он считал раньше её способным и понятливым учеником, и роль наставника, Пигмалиона, уже смешила его.

Катерина в довершение всего пила не переставая, никакие уговоры не действовали. Он пробовал стращать, что порвет с нею. Это привело лишь к новому взрыву чудовищных и пьяных истерик. Он обратился за содействием к Анне, и без того взволнованной, вместе они твердили Катерине, что вынуждены будут прибегнуть к врачам, что власти уже намерены поднять вопрос о высылке её за пределы города. Катерина становилась все грубее, вульгарней, тупей, исхудала, сделалась страшной, на улицах простонародье задирало её как вокзальную проститутку. Муравьев уже не сомневался, что это безумие. Чувство безнадежности охватило его. Он теперь мечтал только о том, чтобы развязаться с ней, хотя боялся или совестился рассуждать об этом цинично.

Вдруг пьянство само собою утихло. Катерина объявила, что решила вернуться, и стала сторониться его.

Непрестанные толки об «организации», о «великой России» или о «великой Германии», патриотический пыл горожан — русских и

немцев — мало кого могли оставить спокойным. Муравьев давно уже слышал от Катерины, что Проровнер очень умен и уважают его недаром, знал, что тот подолгу беседовал с ней, в её рассуждениях обнаруживал результаты этих бесед, и хотя ненатуральность её ярко вспыхнувшей любви к Родине раздражала его, про себя он даже немного радовался этому, то есть радовался, что она чем-то занята, что особое внимание, которое в лице Проровнера уделяет ей «организация», так нравится ей и возможность быть среди людей, участвовать в каком-то деле так воодушевляет её. Что она поедет в Россию, он не допускал абсолютно, его только позабавило, когда ему сообщили, что эта взбалмошная баба внесла смятение в ряды движения и соперничает теперь во влиянии с его вождями. Как будто это было именно так: у Анны Новиковой по вечерам все чаще говорили, что Катерина завоевала много «сторонников» и наметилось уже целое особое «течение», то есть попросту сказать, собралась какая-то группка решивших возвратиться, причем даже Проровнер их не осуждает и признает, что «такая идея тоже может иметь место».

Муравьев был уверен, что Катерина со всеми её планами возвращения как обычно одурачена Эльзой, но зачем это понадобилось Эльзе, не знал, подозревая, что здесь спрятаны весьма опасные вещи.

В тот день он пришел к ней, чтобы в последний раз выяснить отношения.

Увидев у него в руках книгу, необходимую для университетской лекции, Катерина сказала, небрежно перевернув несколько страниц:

— Следует быть очень внимательным, чтоб разобраться во всех этих течениях, которые образуют истинный сок исторического дерева белой расы.

Муравьев выпучил глаза, но она лишь надменно тряхнула кудрями и продолжала, небрежно поигрывая пальцами по страницам:

— Я боюсь, что вы как материалист не вполне понимаете, что научный позитивизм убивает вдохновение. Вы наверняка не знаете, например, что Клод Бернар говорил, что материализм не имеет никакого значения в физиологии и ничего не разъясняет. Достоевский был неправ, когда так пренебрежительно ругал Клода Бернара.

— Но я... не занимаюсь физиологией, не сразу нашелся Муравьев.

— То же самое относится и к истории, — спокойно парировала она.

— Вы не понимаете, что для нас, западников и кельтов, настоящим историческим преданием является предание кабалистическое, ...возрожденное христианством, — уточнила она, запнувшись, — которое посвященные и разные пророки старались разъяснить и сделать понятным.

— Позволь, но почему вдруг вы теперь — западники и кельты? — спросил Муравьев.

Катерина немного смутилась; видно было, что ей объясняли это, но она не запомнила толком и не могла теперь пересказать:

— Ну да, — наконец вспомнила она и обрела уверенность. — Белая раса появилась вначале у Северного полюса, потому и кельты. Она была в состоянии диком, кочующем и постепенно переселялась на Юг через бесконечные леса Конской земли, то есть нашей России, а оттуда в Польшу и Европу — до земель, ограниченных с Севера Пределом душ...

— Господи, что ты городишь! — воскликнул Муравьев, пытаясь обнять её.

— Нет, это меня просто удивляет! — возмущенно и пронзительно закричала она, увертываясь. — И вы ничего не знаете о войне Белой и Черной рас? О Валюспе?.. Только прошу вас, не приставайте ко мне, — добавила она резко. — Мне сейчас не до этого.

Муравьев сел напротив нее у стола и закурил, чтобы чем-то заняться (он курил редко).

— Что ж, продолжай, пожалуйста, — не зная, как себя вести, попросил он. — Что же ты знаешь о Валюспе?

— Только не напускайте на себя профессорского вида. Валюспа!

— произнесла она благоговейно. — Вот вы не уважаете женщин, а между тем именно женщине, её пророческому дару обязаны белые своим спасением. Именно она была избрана невидимым миром, чтобы провиденциально влиять на белых.

— На белых? — переспросил Муравьев.

— О, только не надо этих шуток, этих намеков. Я отлично понимаю, кого и что вы имеете в виду. О том человеке, о котором вы сейчас думаете, я вам не раз уже говорила, как я высоко его ценю, чем я обязана этому человеку! — Она даже запрокинула голову и возвела глаза к потолку. — Боже мой, Боже мой, можно ли так

не понимать душевного величия людей, жить с ними рядом и не замечать глубины их духа. Смеяться над ними, высокомерно считать их плебеями. — Она горько скривила тонкие губы. — Видно, правду говорят «нет пророка в своем отечестве»! ...Нет, нет, — покачала она головой, — вы испорчены, испорчены. В ваше духовное тело проникли астральные микробы, вампиры, они впустили в вас яд чародейственной порчи... Вам, конечно, неизвестно, что существуют астральные микробы двух видов — вампиры и витализанты? Центральный орган нашего целого, наше духовное тело — Руах, Камк или Кхи — способно всасывать в себя всякое эфирное образование, колебание или сгущение... Впрочем, вы можете прочесть обо всем этом у Фабра д'Оливе. Вам знакомо это имя? О, это великий ум, светило Пифагорейского ордена. Их было двое, он и Сент-Ив д'Альвейдер, тот изложил вторую половину учения... И ещё был Папюс, гений медицины...

— Мне кажется, что тебе не надо принимать слишком всерьез фантазии твоих приятельниц... если уж ты не имеешь силы вообще с ними расстаться.

Она долго глядела на него, не отвечая. Он знал, что убеждать её сейчас в чем-либо бесполезно.

Вдруг она сама, обратив к нему своё маленькое, ставшее жалким лицо, сказала дрожащим голосом:

— Как вы не понимаете, что значит для меня этот человек. Она любит меня Вы меня не любите, а она любит... И вот, когда я вынуждена расстаться с нею, вы осмеливаетесь поносить её, отравлять мне последние минуты прощания с нею. Я ведь расстаюсь с нею, да и с вами тоже. Как вы этого не можете понять!

— Ну что ж, — сказал он, решив быть жестоким. — По крайней мере, у нас с тобой к этому шло. Рано или поздно это надо было сделать, а почему же ты решила расстаться с ней?

— Рано или поздно, рано или поздно... — повторила она задумчиво, оставив без внимания его последний вопрос. Она закинула ногу на ногу и закурила. — А вы никогда не задумывались над тем, что от этого бывают дети? — шепотом осведомилась она. — Вы слышите, что я говорю?

Он не был к этому готов совершенно, понимал, что должен что-то сказать, но не понимал, что же именно. Им вдруг овладела усталость. Болезненная сонливость навалилась на него, он не удержался и потер горячие, вдруг набрякшие веки.

— Вы, конечно, думали и все ещё думаете, наверное, что я вас ловлю, как обычно одинокие дамы ловят себе мужей? Ошибаетесь, уверяю вас. Я не хочу удержать вас при себе. Мне это не нужно, мне по-прежнему кажется: это я нужна была вам.

У Муравьева не хватило духу возразить.

— Мне вас жалко. — Она встала и несколько раз прошлась взад и вперёд крупными прямыми шагами по комнате. — Мне вас жалко, — повторила она, остановившись напротив него и судорожным движением стягивая на плоской груди концы платка, понимаете?

— Не стоит, — неохотно выдавил он.

— Я не могу вас не жалеть! — воскликнула она. — Это у вас нет сердца! А мне... люблю я вас или нет, вы не можете быть безразличны. И я вижу, что вы сейчас в ужасном, критическом положении. Я это вижу, чувствую сердцем, — раздельно произнесла она.

Муравьев опять хотел сказать что-нибудь и — не нашелся.

— И кроме того, я не верю, — продолжала она уже тише, наклоняясь к нему, — что кто-нибудь способен вам помочь. Помочь по-настоящему, а не словами. Ни отец Иван Кузнецов, ни эта ваша новая пассия вам не помогут.

— Моя пассия?

— Ну, так вы собираетесь её завести. Какая разница? Мне кажется, Вельде, например, была бы не прочь иметь с вами роман даже и при живом муже...

— Ты думаешь?

Она обошла стол и стала у окна спиной к комнате, охватив руками угловатые плечи. Потом отняла одну руку, приложила ладонь к стеклу... Муравьев услышал неясное всхлипывание, не сразу догадавшись, что это именно всхлипывание. Когда в следующее мгновение она обернулась, все лицо её уже было мокро от слез. Он не успел ничего сказать, потому что она бросилась к нему и, став на колени на диване рядом с ним и прижимая к груди, горлу и губам сцепленные кисти, лихорадочно принялась убеждать его, что он в страшной опасности. Неужели он сам не видит? Вокруг него эти люди. Они ненавидят его, они способны на все. Они могут его убить...

— Боже мой, как все это ужасно! — заплакала она. — Я иногда с ума схожу от страха. Я не спала всю эту ночь. Вчера Ашмарин снова появился здесь. Я так боюсь его, когда он смотрит на меня своими черными глазами. Ведь он убил кого-то, поэтому и остался лейтенан-

том... Он был в штабе, связь не работала. Он спустился к телеграфистам и увидел, что связной положил голову на стол и спит. Тогда он выхватил револьвер и застрелил его на месте. У него бывают приступы бешенства. Он сумасшедший, настоящий. Вы не знаете, а я как-то осталась ночевать с Эльзой у одних наших знакомых в Роттенбурге. и он был там. И вот ночью я просыпаюсь и вижу: он в одном белье танцует в соседней комнате, кружится, сам с собой смеется... Ужас! И он неравнодушен ко мне, пытался несколько раз подстроить, чтоб мы остались вдвоем. Я боюсь, что он убьет меня за то, что я решила вернуться.

Муравьев некстати и сам не зная почему, к ужасу своему, усмехнулся.

Она заметила, отстраняясь, посмотрела уже сухими глазами и, словно оттолкнувшись от него, вжалась в другой угол дивана.

— А чему вы, собственно, смеетесь? — прошептала она, морща лоб. — Что тут смешного, не понимаю. Ах, как вы уверены в себе... А напрасно, напрасно, — протянула она чуть нараспев. Потом, тонко улыбнувшись, добавила: — Помимо всего прочего, вы не допускаете мысли, что он тоже может нравиться мне? Ведь он красив, он умен... Вам, кстати, он был бы интересен, — сказала она, меняя голос. — Он мною видел, много знает. Он мог бы рассказать вам много интересного. Вы книжный человек, все знаете только из книг, а он знает жизнь. Но мне кажется, вы могли бы подружиться... когда меня здесь уже не будет.

Она спятила, — подумалось Муравьеву.

— Что же, то ты уверяешь, — спросил он, — что это страшный человек и способен меня или тебя убить, а то хочешь, чтоб мы подружились?

Она вдруг приложила руки к животу, ещё неприметному, прошептала:

— Ах, он уже шевелится, се personnage, — и некоторое время, склонив голову набок, прислушивалась. Затем распрямилась гордо:

— Я, собственно, не для того вас позвала сюда сегодня, Дмитрий Николаевич. Я хотела о многом поговорить с вами, об очень важном для меня. Но я вижу, вы не в настроении. И вряд ли когда-нибудь будете в настроении. Мне вас жаль. Разговор наш не состоится.

— Я все-таки не понимаю, — сказал Муравьев, — зачем тебе все это? Я тебе помогу. Ты не будешь нуждаться ни в чем. О куске хлеба

ни тебе, ни твоему ребёнку заботиться не придется. Но если ты уедешь, то мне гораздо труднее будет сделать для тебя что-нибудь. По совести сказать, я не представляю себе, как это организовать. Советую тебе подумать.

— К сожалению, уже поздно, — прошептала она застывшими обескровленными губами. — Документы уже оформлены.

Услыхав про документы, Муравьев удивился: он не предполагал, что дело зашло так далеко. Он знал, что Катерина несколько раз ездила в Берлин, в советское консульство, где будто бы её принимали любезно, подолгу беседовали и очень обнадежили, но все равно не верил, что это что-нибудь значит, и спорил по этому поводу с Анной Новиковой, утверждая, что даже если советские согласятся, то испугаются эти и в последнюю минуту Катерина все же останется

Теперь он повторил ей то же самое: ничего у нее не выйдет, а если выйдет, то ему будет трудно ей помогать.

Она слушала его нетерпеливо, притопывая ногой. При последних словах на лице её отразилось непомерное аффектированное изумление:

— Боже мой! — пронзительно закричала она. — Боже мой, это вы говорите мне о помощи?! Несчастный, несчастный, — сказала она уже тише, жалостливо и ласково глядя на него. (Он был разозлен). — Разве вы можете мне помочь? Разве это вы должны мне помогать? Это я могу помочь вам, я! Но не думайте, что я буду уговаривать вас вернуться ко мне, не пугайтесь, — она заметила какое-то его движение. — Вам нужно вернуться не ко мне... Вам нужно вернуться в Россию!

Она выждала паузу. Муравьев засмеялся. Тогда, схватив его за руку, вся в невероятном волнении, она поспешно и таинственно зашептала ему, что он должен уехать, должен вернуться, смирить себя и что она поможет ему, если он хочет, — к ней хорошо относятся в консульстве. «Вас простят, вас простят», — вдруг стала повторять она. Это окончательно взбесило его.

— Ну, хватит, все это вздор, — резко сказал он. — Я бы на твоем месте все-таки озаботился, как получше устроиться здесь. Не обманывайся, тебя не пустят

— Меня? — воскликнула она, — меня не пустят? Она распахнула сумочку и замахала перед его носом советскими гербовыми бумагами.

XI
В ПОКРОВСКОМ

В электричке было много народу, Вирхов и Мелик стояли в тамбуре, тесно прижатые друг к другу, но разговаривать было неудобно, и они молчали.

Приехали, когда на улице совсем стемнело. Они вышли на заасфальтированную, слабо освещенную площадь, заставленную пустыми автобусами. Пройдя дворами, — это была городская часть поселка, с многоквартирными кирпичными домами и недавно выстроенными стеклянными магазинами, — они долго шли по шоссе вдоль линии, затем пересекли её; по узенькой тропинке, не сразу отыскав, выбрались на дорогу к первому ряду дач и свернули в темный проулок.

Вирхов возлагал на сегодняшний вечер весьма большие надежды, но теперь, когда Таня не поехала с ними, он не ждал от поездки ничего хорошего, хотя обычно ездил сюда с удовольствием... наблюдать, внимательно слушая, стараясь запомнить логику споров и выражения, и мысленно возводя всех присутствующих в герои того самого, давно задуманного, но все никак не получавшегося романа.

Наконец Мелик устал молчать:

— Почему интеллектуализм так привлекателен для людей? — спросил он, как бы продолжая разговор с собою.

— Ты о чем?

— Да вот о том, что этот тип Гри-Гри, — почему-то презрительно обозвал его Мелик, — сразу растаял. Беллармин, Беллармин... Черт знает что такое! Ну скажи честно, разве наша тема не заслуживала большего внимания?

— Вообще-то он говорил достаточно серьезно, — возразил Вирхов, пытаясь наружно сохранить объективность, тогда как на самом деле ему понравилось, что Мелик так ловко наименовал того. Он вспомнил, что Таня поехала домой с этим непонятным человеком, и внезапно вспыхнувший в том интерес к ней и её знаниям стал казаться ему несколько странен. — Но это, конечно, привлекает в хорошенькой женщине, — сказал он и добавил, — а откуда этот Гри-Гри вообще взялся со своими социалистическими делами?

— Его привела к отцу одна знакомая... из наших. Я её хорошо знаю тоже. — Он помялся, говорить или не говорить больше. — Она двоюродная сестра одного покойного теперь уж епископа. Дама вполне достойная. Вообще близка к патриархии... Там её знают, и она пользуется влиянием. Насколько это возможно у нас. Разумеется, церковной политики она не делает. Но она получила кое-что от брата. Квартира, дача. Кормит хорошо. Надо будет тебя как-нибудь к ней свозить. Так вот, она и привела его. Нет, нет, она конечно, вне подозрений, — замотал он головой, видя, что Вирхов сделал какой-то жест. — Тут, скорее, дело в другом, может быть, — сказал он, смущенно потерев лоб рукой, — дело в том... что она, если уж говорить совсем честно, дура набитая, каких мало. Идиотка стопроцентная, хотя и добрый человек, — поспешно прибавил он. — Так что могла и не разобрать, кто он. Вот так...

Начался квартал летних дач, наглухо заколоченных, с окнами, закрытыми на зиму ставнями. Лишь впереди, где-то там, где проулок пересекала дорога, виднелся слабый фонарь, да редко-редко из глубины участка пробивался тусклый огонек. Они миновали фонарь, отовсюду подступила чернота, и пасмурное небо без звезд гляделось светлее меж расступившихся наверху ветвей. Дорогу подсвечивали нестаявший ещё снег у заборов и ледяная корка в колеях. Мрак подступал волнами, все мерцало и двоилось, и Вирхов с Меликом вдруг оказывались по щиколотку в осевшем снегу. Дачи слева кончились, там сыровато мерцал темный осинничек.

— Черт возьми! — закричал вдруг ни с того ни с сего Мелик. — Весь ужас нашего положения в том, что мы ничего ровным счетом не можем проверить!

Провалившись ещё раз, тяжело дыша, он схватился за сырые доски пошатнувшегося забора.

— Да, конечно, проверить трудна. — Вирхов понял, что мысль об иностранце не оставляла ею.

— Трудно, — повторил Мелик, но не успокоился. — Невозможно! Вот ведь в чем штука. Причем, посмотри, невозможно уже не в трансцендентном каком-нибудь мире, где действительно все концы в воду и остается одна вера... А невозможно именно здесь, у нас, «во времьени и пространстве», — передразнил он Григория Григорьевича. — Здесь, на земле, по которой мы ходим и которую можем пощупать, мы ничего не знаем и не можем узнать! Вот что страшно.

— Это и есть, наверное, то, что называется взаимопроникновением трансцендентного и нашего миров, — неуверенно пошутил Вирхов.

— Ты думаешь? — вздохнул Мелик. отпуская забор и вычищая пальцем снег из ботинок. — Может быть, — добавил он, разгибаясь. — Я-то имел в виду более простые вещи. Но может быть, ты и прав.

— Какие вещи?

— А такие, что это проклятая страна! — громким шепотом сказал Мелик, вглядываясь в насыщенную влагою темноту. — Да, именно поэтому. Потому что это здесь ни в чем нельзя быть уверенным. Только потом что-то обрушивается на тебя и ты даже не знаешь откуда. Ничего не происходит, ничего не случается, а потом Я не верю, чтобы в Англии, например, было так же.

Теперь нужно было пройти ельником, подняться к запруде; дальше, мимо леса, дорога вела к деревне

— Все как в вату, — сказал Мелик, прислушиваясь к заглушенному сыростью звуку падавшей через запруду воды. Он прислушался ещё, и в неясной поволоке стлавшегося тумана Вирхову померещилась на меликовых губах усмешка. — А ведь я жил здесь в детстве! Вот как странно бывает. — Ему, вероятно, хотелось сказать ещё что-то, но он поспешно отогнал от себя эти воспоминания и угрюмо произнес опять, — как в вату. Все глохнет, любое усилие... Я не могу, так нельзя жить. пора. Но как уедешь? Угнать самолет? Жениться на еврейке, уехать на «историческую родину жены»? Не в этом дело. Уехать теперь как-то ещё можно. Можно перейти границу. Можно жениться на еврейке. Можно угнать самолет. А что дальше? Там-то мы ведь тоже никому не нужны!

Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться, они перешли шаткие полуразваливающиеся, с обломанными перилами мостки через слабо фосфоресцирующую протоку.

Впереди меж редких деревьев на опушке показались огоньки Покровского — большое светлое пятно, обозначавшее площадь перед магазином рядом с разрушенной ободранной церковью. — Надо чего-нибудь взять, — предложил Мелик.

Они свернули к Покровскому, к магазину, и постояли в длинной безалаберной очереди местных, сошедшихся сюда из окрестных деревень, где не было своих магазинов.

— Одну или две? — спросил Вирхов перед самым прилавком. — Ты как, постишься?

— Пощусь, но сегодня выпью, — прошептал Мелик, так что Вирхов скорее догадался по движению губ, чем услышал.

Они взяли две бутылки и рассовали по карманам пальто. Мелик озирался по сторонам, печально оглянулся на церковь, которую они миновали.

— Надо тебя, может быть, где-то возле церкви пристроить, — вдруг сказал он. — Сторожем каким-нибудь или истопником...

— А как у тебя самого дела? — осторожно поинтересовался Вирхов. — Что-нибудь получается?

— Не особо, — сухо ответил Мелик. — Там много сложностей.

Дом стоял на отшибе. Большой, обшитый досками, он казался едва ли не двухэтажным. Впрочем, чердак его тоже был обжитой, летом и до самых холодов в мансарде кто-нибудь жил.

Старый хозяин, построивший дом в конце двадцатых, пропал во время войны; жену его в деревне помнили лучше, потому что лет пятнадцать назад она вдруг заявилась сюда умирать, заболев на Крайнем Севере чахоткой. Поговаривали, что до войны тут прятался какой-то их «беглый» родственник, хотя откуда он «убежал», было не ясно. Говорили тоже, что прежний хозяин был не то старовер, не то сектант.

Со смертью хозяйки в доме осталась только её сестра, учительница местной школы, вышедшая теперь на пенсию. Она приехала сюда ещё перед войной, и тогда же деверь выделил ей две комнаты и построил особый вход. Там старуха и доживала свой век. Она боялась одиночества, а кроме того, хотя дом и значился её собственностью, но находился в ведении поселкового совета, и совет этот постоянно был недоволен, что одинокая старуха владеет целым домом. Поэто-

му она, в общем, охотно пустила к себе молодых людей. Мелик состоял с нею в дальнем родстве; он-то и указал им на Покровское и привел к старухе, которую называл тетей. Как-то раз он обмолвился, что с этим домом у него связано очень и очень много, но подробнее, что именно и как связано, никогда и никому не рассказывал.

Из молодежи здесь в своё время поселились двое: сын Льва Владимировича Сергей и его троюродный брат Борис с детьми и женою. Позже к ним присоединились другие, заняв остальные, до этого пустовавшие комнаты. Митя Каган сразу же поселился отдельно, в трех километрах отсюда, и преподавал в тамошней школе.

Старуха-хозяйка относилась к ним безразлично, она вообще была человек странный, даже к Мелику равнодушна: бывая здесь, он иногда заходил к ней или окликал её, бродившую по двору в пиджаке или ватнике и длинной ситцевой юбке, из-под которой виднелись до желтизны изношенные кирзовые сапоги. Она отвечала — угрюмыми мало значащими словами, и он возвращался с кривою усмешкой, вздыхая, что старуха совсем выжила из ума.

Жильцы не могли её понять и к ней привыкнуть и немного заискивали перед нею, боясь, что она, видя их нелепую, запутавшуюся семейную жизнь, презирает и осуждает их за нее.

Впрочем, сначала все шло отлично: они уехали — толстовствовать, и немало удивили тем старших. Они сразу стали со старшими как бы на равных, те признали это и ездили к ним в деревню как к друзьям, почти забыв о разнице в возрасте. Хазин связывал теперь свои надежды и проекты уже с ними и тщеславно думал, что нравственность и воля были разбужены в этих мальчиках благодаря его непосредственному влиянию, его воле, его беспокойству. Летом, когда они переехали туда, все было хорошо. Лето стояло теплое, сухое, и, несмотря на детей, тяжести деревенского быта, страшного для непривычных юродских — даже выросших в простых семьях и коммунальных квартирах — ещё не чувствовалось. Дети ползали по саду на одеялах, стирать можно было прямо у запруды, а готовили чаще всего на дворе, разводя огонь в вырытой и обложенной кирпичами ямке.

Осень тоже выдалась удачной, грибной. Вокруг было очень красиво, с крыльца вниз через овраг далеко и нежно светился золотом облетавший лес, и эта красота, которую они, горожане, впервые видели так долго, так близко, словно ободряла их и подтверждала, что все правильно, все будет хорошо.

Ужас начался позже — с наступлением холодов. Старый дом не держал тепла; отсыревшие в осень стены мерцали изморозью, изо всех щелей и из подпола дуло. Они не мощи протопить дома, хотя поддерживали огонь в печке едва ли не круглосуточно, не экономя дровяные запасы.

Все равно нужно было все время греть воду для стирок, для одной бесконечной стирки, и готовка. конечно, тоже теперь шла здесь же.

Поэтому где-то ещё в январе они начали бояться, что у них не хватит дров на зиму, а срубить дерево в лесу они знали, что не осмелятся, хотя план этот и обсуждался многократно, особенно подвыпившими гостями. От холода, сырости и сквозняков начались детские болезни, одна за другой с небольшими перерывами, надрывный детский плач и жуткие ночные страхи бессильных помочь неопыытных родителей быстро изматывали их. Истощенные бессонницей, раздраженные, они являлись наутро в школу, туда, где от них требовалась осторожность и систематичность — в отношениях с коллегами не меньше, чем с детьми, — и усталые, раз за разом срывались, допуская малоприметные, но важные ошибки, больше и больше сами все портя. Любопытство, которое они сперва возбуждали здесь, мало-помалу притуплялось Сбитые с толку местные, и впрямь, на какое-то время усомнившиеся — а может, в самом деле из этого что-нибудь получится? — теперь испытывали смесь жалости и злорадства, видя бледные неуверенные лица толстовцев или, зайдя к ним домой — их жен, зачумленных от кухонного чада и дыма. Стоя у порога, местные качали головами и уходили с чувством успокоенности, с сознанием не то чтобы неизменности, но, скорее, непрерывности жизни и их собственного, не доступного посторонним уклада,

Но сами приехавшие ещё долю не осмеливались произнести даже не вслух, а про себя, одними губами, простую истину об отъезде. Правда, и уезжать было особенно некуда, в Москве у них не было жилья, только крохотные, отрезанные от родителей углы да комнатушки, и надо было заново устраиваться и искать работу. Кроме того, летом все беды стали забываться, природа снова улыбнулась им, и они подумали, что смогут не только продержаться во имя спасения чести кое-как ещё зиму, но проживут её гораздо лучше, совсем не так, как эту, набравшись опыта и приготовив все заранее. Их, однако, ждали ещё новые, неизведанные и непредвиденные события.

Лето было дождливое, и летом, где-то на переломе, начались женские измены — как дожди, однообразные и безостановочные, отнимавшие надежду на что-нибудь иное. Измученные, обозленные жены, чуть окрепнув в первые месяцы лета, мстили как могли за интеллектуальный обман, которым завлекли их сюда, и словно предчувствуя новых детей, новые бессонные ночи, новые стирки и грязь, спешили взять хоть немного быстрого летнего счастья на теплой прелой лесной траве, совращая примером одна другую, наскоро меняясь мужчинами и поспешно, на ходу, придумывая ложь, которая была тем сложнее и несуразней.

Во вторую зиму первым уехал Митя Каган, а остальные прожили весну, лето, только осенью бежав, наконец, в Москву.

Переехав в город, они готовы были ненавидеть деревню, со страхом вспоминали о ней, но, видно, что-то безудержно тянуло их туда, и следующим летом они сняли этот дом уже как дачу, на другое лето приехали вновь, приезжали иногда и зимой. Хозяйка по старой памяти пускала их за небольшую плату. Теперь, кое-как научившись зарабатывать деньги, они разохотились и даже поговаривали о том, чтобы купить половину этого дома. Старуха была согласна и уступала задешево, чуть ли не как дрова. Они уже договорились с сельсоветом и должны были вот-вот оформлять покупку, как вдруг дело по неизвестной причине застопорилось; зампредседателя, обещавший все сделать, стал бегать от них, и они не могли понять, где ошиблись

...С покосившегося крыльца без перил Мелик и Вирхов вошли в дом, в холодные сени с устоявшимся запахом керосинок. Не нащупав в темноте скобы, они потянули за отставший дерматин дверной обивки и перешли в другие, теплые сенцы, откуда слева вела крутая лестница на чердак, в мансарду, а дверь справа — в жилые комнаты. За нею были слышны детский плач и смех мужчины, подтрунивавшего над ребёнком. Мелик, шедший впереди, наклонил ухо к двери:

— Это что же, Левка снова здесь?

— Кажется, да. Его голос.

Мелик трижды стукнул кулаком по косяку и дернул дверь, потом ещё раз, сильнее.

Они вошли в крошечную кухоньку, где беременная Ирина в замызганном переднике возилась у печки.

— Так постишься, что сил не стало? — спросила она, распрямляясь

— А ты что в таких опорках ходишь? — огрызнулся Мелик, взглянув на её ноги в разодранных и разрезанных валенках: у нее было варикозное расширение сосудов. — Смотри, как старуха скоро будешь.

Вся кухня была шириной в два шага. Дальше, через проем со снятой дверью и отброшенной сейчас тоже замызганной занавеской, была комната, куда Вирхов вошел следом за Меликом.

Под потолком горела лампочка без абажура. За непокрытым столом, где стояла лишь кастрюля с остатками супа, несколько граненых стопок и чашек, да лежал прямо на столе искромсанный хлеб, сидели сын Льва Владимировича Сергей — с горлом, обмотанным шарфом, Ольга, Лев Владимирович, ещё кто-то... Дверь в другие комнаты была закрыта. Теперь она отворилась, и маленькая девочка с грязными босыми ножками появилась на пороге, щурясь на яркий свет.

Ольга, перегнувшись к ней, спросила:

— Тебе чего, Сашенька?

За дверью послышался стук ещё одних детских ног, уже обутых; зареванный мальчик лет пяти — Леня, старший сын Ирины, высунулся оттуда и, схватив за руку, увел сестренку. Потом он вышел снова и, все так же хмуро оглядывая присутствующих глубокими, темными глазами с синими обводами вокруг, лег на кушетку, подперев голову рукой. Лев Владимирович глядел мутно и с запозданием пробурчал приветствие.

— А где прочие? — поинтересовался Вирхов.

Выяснилось, что отправились в сельсовет узнавать насчет дома. С ними увязался и вчерашний именинник, утверждавший, что по святцам — именины у него и сегодня тоже. Мелик удивился, что тот сегодня ещё на ногах.

— Едва-едва, — сказал Сергей простуженно. — Я боюсь, что они его потеряют по дороге. Вы их не встретили? Что-то уж долго нет.

— А именинника-то зачем пустили? — упрекнул Мелик. Ирина крикнула из кухни:

— Он, конечно, надеется, что ему удастся перехватить ещё в магазине! У него рубль-то уж припасен!

Сергей, потупясь, сделал гримасу, означавшую, очевидно, улыбку. Вообще — его уважали, он был способный лингвист и добрый малый. Но его губило странное, словно заторможенное отношение к жизни (отец, конечно, уверял, что это буддийское). Сейчас Сергей болел, сидел сгорбясь, глубоко запрятав подбородок в шарф, а зябнувшие руки в карманы, ни на кого не глядя, и если начинал говорить, то лишь о том, как локализуется в нём его простуда, кочуя по зеву, гландам и бронхам из одного места в другое.

Мелик достал из своего и вирховского пальто бутылки.

Ольга, наконец, не выдержала:

— Ну, а как ваша поездка? Как святой человек?

— Ты о ком? — холодно спросил Мелик.

— Да о вашем, как его? Отец Владимир Шапиро, так что ли?

— Отец Владимир Алексеев, — строго поправил Мелик.

— Все одно, — дерзко сказала Ольга, и поглядела пристально на Вирхова.

Тот повертел в руке стакан с водкой.

— Я как-то не составил себе ясного мнения, — промямлил он. Они выпили. Вирхов отломил хлеба...

Разговор за столом явно не клеился. Ребята из сельсовета не возвращались, несмотря на довольно позднее время.

...Вирхов вышел на кухню. На подоконнике увидел сигареты, взял одну, отыскал спички и, закурив, вышел в сени и отворил дверь на улицу.

Небо было темно, лишь по краю набегали светлые тучи. Вирхову чудилось, что поверх ровного сильного шума леса он различает мелкое трепетание ближних осин на краю оврага, голова кружилась от выпитого. Сигарета на ветру догорала быстро. Он вообще курил мало и сейчас раза три неглубоко затянулся и бросил окурок в снег.

Вдруг позади в сенях раздались шаги. На крыльцо вышел Лев Владимирович, на ходу натягивая дубленку. Вид у него был отнюдь не размякший, а неожиданно — собранный, энергичный.

— Куда ты? — спросил у него Вирхов.

— Дела, — Лев Владимирович как мальчик прыгнул с крыльца и юркнул в калитку. — Я скоро! — крикнул он издали.

Вирхов постоял, недоуменно всматриваясь во мрак: ему показалось, что Лев Владимирович взял правее и пошел не в деревню, а вдоль оврага к поселку. Какие же там дела?

Позади опять раздался поспешный топот. Взъерошенный Мелик в рубахе высунулся из сеней наружу.

— Ты что тут делаешь? — сказал он Вирхову.

— Да вот, Лев Владимирович у нас спятил, — побежал куда-то. Дела, говорит, Я думал, он опять в магазин побежал, но вроде бы он взял правей, в поселок. Может, дорогу спутал?

Лицо Мелика стало ещё тревожнее.

— Вот как? — сказал он, выходя на крыльцо. — Нет, это все неспроста. Что-то происходит, я ж тебе говорил. Это он в лесничество пошел, больше некуда. Зачем? По телефону звонить?

Вирхов засмеялся:

— Слушай, что мы все гадаем, что происходит, зачем... Пошел бы да посмотрел.

— Думаешь? — нерешительно спросил Мелик, затем внезапно сорвался с места, тоже прыгнул через ступени вниз, рванул калитку и побежал в сторону, указанную Вирховым.

Вирхов вдруг застыдился, что так по-свински спровоцировал Мелика начать слежку за человеком, который считал их друзьями. «Чушь, — пытался он убедить себя, — сами накручиваем Бог знает что...» — и вдруг почувствовал страх. Он бросился догонять Мелика.

Они столкнулись нос к носу уже возле поселка. Ещё не остыв от бега, тяжело дыша, Мелик шёл обратно.

— Не нашел, — сказал он. — Лесничество заперто, а его нигде нет Как в воду канул. Может, все-таки в деревню пошел?

— Может и так. Я верно ошибся.

Несколько пришибленные, они вернулись в дом. Льва Владимировича не было. Он пришел через час.

— Где ты был? — накинулся на него Мелик.

— Да так, гулял, надо же воздухом подышать, — отвечал Лев Владимирович, нехорошо усмехаясь. — А потом тут... по соседству с теткой твоей беседовал.

У Вирхова даже мелькнуло подозрение, что Лев Владимирович мог видеть за собой слежку. «Видел или нет?» — стал думать он, пытаясь определить это по лицу Льва Владимировича. Но заниматься наблюдениями уже не было сил, водка брала своё.

XII
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Утром у себя на диване Вирхов долго валялся как был, одетый, — он лег не раздеваясь, и оглядывал свою крошечную комнатку, то погружаясь в грезы, то снова просыпаясь и пытаясь вспомнить вчерашнее. Комнатка на Арбате, в переулке, была оставлена ему одной знакомой, жившей обычно круглый год на даче, и он никак не мог привыкнуть к чужой коммунальной квартире, откуда сквозь жидкие переборки и тонкие двери сюда доносились малейшие шорохи и голоса, отчего комнатка казалась ещё меньше, ещё незащищенней, и милый её уют, наведенный хозяйкой-художницей: раскрашенные темперой стены, три старых портрета, высохшие цветы, несколько старинных вещиц — не помогали ему почувствовать здесь себя вполне спокойно, не помогали работе. Он повернулся на скрипучем матрасе и поспешно встал, надеясь, что в чашке на подоконнике найдется вода — в горле после вчерашнего была страшная сухость и горечь от никотина.

Воды не оказалось. Вирхов соображал, не пойти ли позавтракать к его московской бабушке, жившей недалеко у Киевского вокзала, потом представил себе, что придется вести какой-то разговор, что-то отвечать на её беспокойные вопросы о службе (о том, что он собирается увольняться, она, конечно, не знала), за которыми легко угадывались постоянно терзавшие её опасения, что из внука её ничего не вышло, что он — неудачник. К этому с недавних пор, после того как он дважды приходил к ней навеселе, прибавилась ещё уверенность, что он спивается. Вирхов решил, что, как он ни голоден, к бабушке с утра, в таком виде, идти не стоит.

Стараясь не греметь замками и не повстречаться с соседями, он, не умываясь, выскользнул из квартиры и переулками торопливо пошел к Смоленской. Городские часы показывали половину десятого. Тогда, не раздумывая, механически, словно давно уже решил это, он подошел к автомату и набрал номер.

Таня была простужена. Возвращаясь от отца Владимира, она основательно продрогла и сегодня температурила. Вирхов спросил, может ли он зайти, навестить её. Она сразу же согласилась.

Через полчаса, умеряя дыхание, — подниматься надо было по бывшей черной лестнице, — он уже звонил у двери в Большом Сергиевском переулке. Открыла пожилая, высокая, седая, как будто немного подкрашенная дама. Он вошел в прихожую, где стояли комодец с овальным зеркалом и шкафчик красного дерева с хрусталем и фарфором за мутноватым стеклом.

За полуотворенной двухстворчатой дверью мелькнула мужская полная фигура, кажется, в домашнем халате и шлепанцах. Лысая голова задержалась на несколько мгновений в проеме и смущенно скрылась, рассмотрев постороннего.

— Вы к Тане? — осведомилась дама. — Прошу вас, раздевайтесь, проходите, она вас ждет. Таня, это к тебе!

Вирхов вошел в узкую, заставленную комнатку, где на кушетке под пледом в зеленом ветхом халате лежала, полуопершись на руку, Таня.

— Не подходите, не подходите близко, чтобы не заразиться, — она подняла руку, когда Вирхов хотел подойти. — Садитесь вон там, — она указала на подобие другой кушетки, стоявшей напротив, чуть наискось к этой. — Вы уже познакомились? — перебивая себя, обратилась она к матери. — Катерина Михайловна, Николай... Владимирович, — представила она их друг другу.

Вирхов был польщен и тем, что она вдруг вспомнила его отчество (сам он помнил твердо, что не говорил его ей — значит, она специально спрашивала у кого-то ещё), и тем, как любезно, светски благожелательно кивнула ему мать.

Ещё раз улыбнувшись, мать вышла, прибавив:

— Если тебе будет нужно, Татя, позови меня или попроси Николая Владимировича. Мальчик рисует у меня в комнате и нам не мешает.

— Мама сегодня прямо верх любезности, — понизив голос, заметила Таня, услышав, как мать тщательно закрыла от сквозняков

створки дальней двери в прихожую. — Расточает улыбки, поклоны, занимается с сыном. Вообще, когда захочет, она это умеет. Все её подруги так обычно и считают, что она — эталон настоящей светской дамы, европеянки, тем более, что смолоду жила за границей. И все мои знакомые тоже обычно от мамы в восторге и почти обязательно кончают тем, что начинают кооперироваться с нею против меня. Лев Владимирович даже позволял себе шутить, что женился, собственно говоря, на теще. Они с мамой были так дружны, так во всем согласны. Мама и сейчас уверена, что в том, что мы разошлись, виновата только я.

— А почему вы здесь, а не у Натальи Михайловны? — спросил Вирхов. — Там же теперь свободно. Вам было б спокойнее.

— Маме удобнее здесь, — отвечала она. — Иначе она стала бы бегать каждый день туда. Да и к сыну хочется быть поближе. Они очень влияют на него и не всегда в лучшую сторону — развлекают, закармливают Лев Владимирович и Михаил Михайлович, мамин муж, как сговорились, они по-прежнему в прекрасных отношениях друг с другом. Михаил Михайлович знает, что мне неприятно такое их влияние на ребёнка. Я много раз просила маму как-то изменить это, и все впустую.

Вирхов не совсем понял, что к чему, но снова, как и вчера и третьего дня, напряженность её тона, откровенность, с которой она рассказывала о вещах, для их знакомства слишком интимных, показались ему свидетельством большой душевной свободы, на какую сам он был неспособен.

— Надо учиться поступаться собой, — продолжала Таня, — если вы не понимаете этого, тем хуже для вас. Это надо чувствовать. Это крест. Самое простое — уйти, скрыться в монастырь, например. Что может быть проще? А вы попробуйте здесь, в этой жизни. Возьмите на себя её бремена, тяготы. Вот где настоящее испытание, послушание, потяжелей монастырского.

Он заметил, что в монастыре, очевидно, все же труднее.

— Ну нет! горячо запротестовала она. — В монастыре — счастье, подлинное успокоение, умиротворение...

Он опять с сомнением посмотрел на её халатик, полуобнаженные, округлые руки, плед, которым она была укрыта, остальную мебель — все рождало впечатление изящества, хотя порою и ветхого, и на ум, если сравнивать, приходила мысль никак не о монастырской

келье. И этот контраст лежащей очаровательной женщины и её тяжелых стремлений — снова показался ему подтверждением мысли о скрытых возможностях, о свободе...

— Неужели вы в самом деле способны пойти сейчас в монастырь, вот прямо сейчас? — Он имел в виду сейчас, когда она все ещё хороша собой и выглядит моложе своих лет.

Она опустила глаза, собираясь ответить, но в это время в коридорчике раздались легкие шаги, нечто вроде шуршания крыльев, и в дверях возникла мать, воздушная, будто бесплотная, словно она только сейчас материализовалась и ей стоило труда удерживать это необычное состояние.

— Вы завтракали? — мелодично спросила она

Вирхову очень хотелось сказать — нет, но он постеснялся

— Но от чашки чаю, думаю, не откажетесь? Или, может быть, кофе?

Он попросил кофе. Она исчезла с тем же еле слышным шуршанием, с удивительной для её лет (ей было никак не меньше шестидесяти) легкостью и, чуть позвенев чем-то на кухне и в коридорчике, почти сразу же появилась снова с подносом, на котором были две налитые чашки кофе, рюмки и наполненная на треть бутылочка коньяку.

— Против этого вы тоже, конечно, не будете возражать, — проницательно улыбнулась она.

Вирхов не знал, как ему благодарить, и только опасался, чтобы Таня не решила, что та «кооперация» с матерью, о которой она говорила, уже началась.

— Я не могу оставить сына, — между тем продолжала Таня, когда шуршание затихло. — Он и так слишком много взял от отца. Его здесь портят, балуют... Когда он родился, мама целые дни орала на меня. Кончилось тем, что я с температурой, у меня была грудница, выскочила на снег и побежала... Это сейчас с вами она тихая, и щебечет, и так трогательно заботится обо мне. Лев Владимирович до сих пор уверен, что она всю себя отдала в услужение мне и нашему сыну. Он всегда только смеялся, когда я пробовала жаловаться, что мне тяжело с мамой. И всегда ею восхищался: «Какая жизнь, какая судьба!» А я с радостью делала бы все сама и вдвое больше, только бы меня оставили в покое! Но они так хорошо спелись друг с другом, так хорошо понимали друг друга, букваль-

буквально с полуслова. Как это они все умеют! Вот уж поистине мудрость века сего». Он мне казался сначала таким тонким, так все понимал, столько видел в жизни, и вот теперь я знаю, что этого мало, что все это мудрость, которую «ищут эллины», а не мы. Конечно, нехорошо так говорить, но вот сейчас он, видимо, попал в какую-то передрягу, и это очень кстати. Я, конечно же, буду ему помогать, я сделаю все, что в моих силах, но, как говорят, объективно это очень ему на пользу. Ах, как сразу, чуть что, он пугается, как становится слаб, скромен. Вот что значит без них, без их помощи.

Она коснулась рукою груди и подняла большие темные глаза кверху. Вирхов догадался, о ком она говорит — они, их помощь.

— Я пойду к нему, обязательно, вот только простуда меня отпустит, и пойду. Знаю, что из этого ничего не получится, ничего хорошего не будет, но пойду все равно.

— Вы, быть может, слишком близко принимаете к сердцу такие вещи, — несмело заметил он.

— Какие? — свела она брови.

— Ну, обычные человеческие реакции, всякие мелкие страсти, часто уловки ..

— А что же, лучше топтать людей ногами?

Опираясь на руку, она села на постели.

Он был смущен и постарался говорить как можно рассудительней.

— Зачем же ногами, но незачем и себя ставить в такое положение.

— Вы все очень заботитесь о силе, — неожиданно ответила она.

Он и на этот раз, как и все время с ней, не мог предугадать её ответа и был задет, что она так безоговорочно причислила его ко всем, тогда как он рассчитывал быть исключением. Поэтому он промолчал и нахмурился, давая понять, что обижен, но она не обратила внимания:

— Да, да, вы все очень много стараетесь о силе, — увлеченно продолжала она. — Я понимаю, что движет вами. Вы видели всю гадость этой душевно-плотской каши, недостойность всего этого, и понятно, что хочется быть «неукоризненными и чистого, неразвратного рода». Я шла иначе, и хотя метроном всегда был силен, знаете, как он стучит: тик-так, тик-так, — (Вирхов ничего не понимал), — но спасибо им, хоть я и доходила до прямого сумасшествия... Но спасибо им, я никогда не была в Ефесской церкви и не забыла первой любви.

Её высокий голос резко вибрировал; распрямись, она набрала воздуху в грудь, казавшуюся сейчас высокой и крепкой. Она говорила все громче, точно разгоняя ударом каждую следующую фразу, в этом чудился некий определенный ритм.

— Я никогда не была в Ефесской церкви! — повторила она. (Он попытался представить себе, откуда это и что это значит, но лишь ощутил собственную ущербность.) — Николаитов, вернее, их дух, — ненавидела, а первой любви не забыла. Неужели вы все не знали её? Чем же был для вас Христос? Не Павел, не Лествичник, не Флоренский, а беззащитный изгой... стоит на горе и говорит свои несусветные слова о кротких и плачущих — вот это первое! Первая любовь, и вся постройка Ефесской церкви без нее не устоит!..

Она немного опомнилась и, улыбнувшись, сказала:

— Вот видите, какой я мракобес, хочу от вас сразу всего и даже большей ненависти к николаитам. Кстати, и она заключена в той проповеди. Но наша сила стоит на этом, и никто не дал нам права начинать с другого конца. Нельзя, чтобы забывали или старались забыть это. Хранить себя не оскверненным от мира — это и Ветхий Завет знал. А этого безумия — не знал, мы же знаем, — торжественно сказала она, — и без этого нас нет. «Мы» и «не-мы», т. е. Христовы и не-христовы, узнаются как овцы, как сор для мира, и на этом стоят...

Какая она хорошенькая, — некстати подумал он, тряхнул головой и потянулся за рюмкой. Тем не менее, она словно уже почувствовала что-то и смущенно остановилась, опуская глаза и. может быть, краснея, но довольная собой.

Он вышел на улицу, голова у него кружилась от всего, что он увидел и услышал. «Поразительно, какая женщина», — повторял он про себя. То, что она была так умна и одновременно так хороша собой, восхищало его. После всех разочарований с такими же, как он сам, разночинками, а то и вовсе плебейками, эта, казалось, возвращала к чудесным временам, к восемнадцатому веку, когда прелестные европеянки собирали в своих салонах элиту, лучших людей общества и сами полноправно принадлежали к этой элите. Вчерашние мысли о европейской культуре, от которой он до сих пор ощущал себя оторванным, о том, что ему необходимо, если он хочет быть

настоящим писателем, приобщиться к этому как можно полнее — овладели им ещё острее. Он чувствовал, что теперь этот процесс приобщения, который, конечно, шёл и прежде, вдруг получил добавочный темп, словно это она своей стремительной речью разгоняла его больше и больше. Так говорить, так все схватывать — может только сильная личность. «Вы все заботитесь о силе», — снова услышал он её голосок, как бы высокий резкий писк какой-то полевой птицы Он попытался сравнить два похожие голоса — её и её матери, но на то чтобы понять, какая же из женщин на самом деле сильнее, у него уже не хватало энергии.

Ему мерещились ещё какие-то подруги юности, почитавшиеся за умных, но большого удовольствия эти видения ему не доставили он был тогда молод, а он не любил своей молодости, слишком ощущая тогдашнюю свою неистинность.

На следующее утро он встал около девяти с твердым намерением начать работать. Вышел на кухню, удивляясь тому, как не мог вчера решиться на это, — соседи ни разу ещё не приставали к нему, — и согрел себе чаю.

Потом он пересел за письменный стол у окна. Высокий подоконник приходился на уровень его плеча, так что Вирхов видел только сетку голых ветвей, уличная суета не отвлекала его, и было уютно.

Он выдвинул ящик стола и достал оттуда папку с полученной вчера от машинистки, перепечатанной набело главой. Это не была глава из романа, «имевшего целью обнять всю Россию», это была глава из того самого нового, начатого им лишь недели две назад сочинения, которое он стал писать под впечатлением рассказов Лизы, детской писательницы, о Наталье Михайловне и её эмигрантской жизни. Что он хочет написать в итоге — рассказ, повесть или роман, он так и не знал, фабула была ему по-прежнему ещё не ясна; лишь приблизительно он представлял себе, что действие должно закручиваться вокруг краткой и острой любовной связи Натальи Михайловны и Муравьева, однако его сбивало с толку незнание: была ли на самом деле такая связь.

Досадуя, Вирхов попробовал вчитаться в перебеленный текст и не сумел: все это было написано слишком недавно и необходимая отчужденность восприятия ещё не установилась. Раздраженный,

он сунул папку обратно в стол, думая о том, что ему не следовало браться за эту тему, не завершив прежнего — о Хазине и его приятелях, обо всем том круге (ибо роман о России и был, конечно, прежде всего романом о Хазине и его круге). Но он потому и взялся за новое, что несколько времени тому назад вдруг с ужасом обнаружил, что и эти люди, и истории их прозрений внезапно отдалились от него, он охладел к ним, потерял способность, которой, как считал, владеет в совершенстве — уметь отождествлять себя с другим человеком, за письменным столом начинать жить его жизнью.

Да, надо писать о Хазине, надо доделать то, — подбодрял он себя, пытаясь сосредоточиться, понять, чего же он хочет от них, своих героев, чем они перестали устраивать его, и все более ощущая, что меж ним и ими вырастает стена, преграда, которую он не в силах преодолеть: он не мог заставить себя быть двойником ни одного из них, наоборот, на месте каждого оказывался он сам, разрушая их жизненные связи и противясь тем действиям, которые предприняли бы они.

Как удачно, что я познакомился с Таней! — в который раз сказал он себе. С неожиданным для себя умилением он вспомнил о Таниных округлых руках, услышал её высокий голос, отдаваясь тому упоению, с которым она говорила ему о неведомых николаитах и Ефесской церкви. Какая женщина, — повторил он опять, словно видя её пред собой на кушетке в свой следующий визит к ней. Воображение, которое пять минут назад так предательски отказывало ему, вдруг распустилось, он уже видел себя рядом с ней, пытался прикоснуться к ней, ощутить, каковы должны быть на ощупь эти плечи и руки, и огорченно хотел понять, не слишком ли она стара для него. Нет, так нельзя, — остановил он себя, спохватываясь, что сидит, уже ничего не замечая, уставясь в чистый лист бумаги. Надо писать о Хазине, — ещё раз убедил он себя, размышляя: писать ли прямо сейчас или лучше сегодня отложить и поехать к тому же Хазину — посмотреть ещё раз.