Владимир Кормер

НАСЛЕДСТВО

Роман

По изданию: Франкфурт-на-Майне: Посев, 1987. 385 с.

Публикуется с небольшими сокращениями.
Редактура и подготовка рукописи к печати Ю. Кублановского.

Об авторе

Владимир Федорович Кормер родился в Сибири под Красноярском в 1939 году. После переезда в Москву окончил мехмат МИФИ, но, начиная с 70-х гг., целиком посвятил себя писательству и гуманитарной деятельности — в течение ряда лет Кормер вел зарубежный отдел журнала «Вопросы философии».

Его первый роман «Хроника случайного семейства» несколько лет пролежал в портфеле «Нового мира», но, несмотря на одобрение референтов, так и не был опубликован.

В 1979 году парижскую премию Даля получила повесть писателя «Крот истории», сразу же опубликованная в YMCA-Press и переведенная на французский и итальянский языки.

Все попытки Кормера напечататься в Советском Союзе не увенчались успехом. В начале 80-х КГБ провел у него несколько обысков и изъял его литературный архив. Владимир Кормер скончался 23 ноября 1986 года. Его глубокое и оригинальное творчество ещё предстоит открыть читателям России и зарубежья...

Сложный полифонический роман «Наследство» — магистральное произведение Владимира Кормера, дающее широкую панораму жизни столичной интеллигенции 60-70-х гг.

Острый сюжет, подспудное переплетение российских и эмигрантских судеб сопрягаются здесь с глубинными размышлениями о выживании человеческого духа и совести в трагических условиях современной России.]

I
AB OVO

Наталья Михайловна Вельде была урожденной *овской, — последней из некогда славного княжеского рода, потом повсеместно обедневшего и иссякшего в побочных детях. Существовали, правда, ещё одни *овские, не то в Америке, не то во Франции, но эти происходили из вовсе сомнительной ветви. Возможно также, что ещё доживали свой век где-нибудь в Перми полузабытые троюродные сестры. Все это, конечно, не имело теперь никакого значения, тем более, что ещё в 1932 году, при введении паспортной системы, отец Натальи Михайловны Михаил Владимирович благоразумно отбросил компрометирующее боярское окончание и стал скромно писаться *ов. Так писала фамилию родителей в анкетах и Наталья Михайловна.

Отцу, впрочем, эта хитрость не помогла нимало: по пустячному поводу — при раздаче на службе так называемых «заборных книжек» — его разоблачили, и, сперва ограничась репрессиями местного порядка, скоро привлекли за участие в контрреволюционном монархическом заговоре сотрудников Академии наук. Во время следствия он умер.

Ещё прежде был арестован бывший муж Натальи Михайловны Андрей Генрихович, какие-то отношения с которым продолжали у нее сохраняться. Ему дали по позднейшим меркам немного — три года, и через указанный срок действительно освободили. Он получил «минус двенадцать», то есть запрещение проживать в двенадцати крупнейших городах Союза, и предпочел, как ни хотелось ему быть ближе к ней (так он писал в письмах), не пробиваться сюда,

к центру, а остаться там, где и был, в Зауралье на рудниках. По косвенно дошедшим сведениям Наталья Михайловна знала, однако, что там, на рудниках, он женился на тоже ссыльной. Примерно через год он признался ей, что женат, с чем Наталья Михайловна и поздравляла его от души, радуясь, что он, наконец, устроен. Ибо сама она к этому времени уже несколько лет как была замужем за прелестнейшим и добрейшим человеком, давно и верно влюблённым в нее, Александром Матвеевичем Леторослевым.

Этот брак был для нее удачней первого, они жили ровно, дружно; у них родился сын. Наталья Михайловна даже подумывала, не завести ли ей на старости лет ещё ребёнка, как тут началась история с отцом, а потом, когда все было кончено, нежданно-негаданно пришло письмо от одной знакомой, от такой знакомой, о которой Наталья Михайловна и не предполагала когда-нибудь ещё услышать. Несчастная женщина тоже была в ссылке и, умирая от туберкулеза и боясь больше всего на свете не за себя, но за шестилетнюю свою девочку, которой теперь грозило сгинуть без отца и без матери, просила Наталью Михайловну взять малышку к себе.

Наталья Михайловна отправилась туда немедля, вместе с Александром Матвеевичем, и из рук в руки они приняли от рыдавшей, обреченной женщины девочку, оказавшуюся милым, умненьким, с хорошими задатками ребёнком.

Хотя жили они и не слишком обеспеченно и несколько опасались неприятностей из-за отца или бывшего мужа, но, в общем, благополучно, и благополучный этот период оборвался только в сорок первом году — с войной. Александр Матвеевич ушел на фронт в первые же дни, и сразу же прислана была на него похоронка, — он погиб в бомбежку под Полоцком.

... Окончив в 1912 году Бестужевские женские курсы, Наталья Михайловна работала юрисконсультом в одном торговом тресте, работала с тех самых пор, как ушла из университета в начале тридцатых годов, и, не гнушаясь однообразием и мелочностью торговых склок, которыми она занималась, полагала даже, что удачно устроилась.

На службе её уважали; в судах и арбитражах нравились её манеры. У нее не было обычной адвокатской развязности и самоуверенности, она никогда не носила ни мужеподобных пиджаков, ни галсту-

ков, никогда не ступала крупно, широко, хотя росту была выше среднего, не вещала, как некоторые дамы-юристы, трубным голосом, и речь её была мягкой, словно чуть смущенной. Притом она обладала великолепной памятью, умом живым и слегка насмешливым, была деловита, дотошна и, будучи человеком вне сомнения честным, но понимая относительность нашего бытия, не раздражала людей вздорным идеализмом или, более узко, непреклонностью в применении статей и санкций. С людьми ей не было трудно. Профессионально она умела выслушивать самые длинные и бестолковые рассказы, спокойно выдерживать первые, часто хамские наскоки обманутых её скромной внешностью клиента или коллеги, могла в нужную минуту резко, вдруг, повернуть дело в свою сторону, не теряла терпения и в спорах, разве что, уставая, делалась холоднее и отчужденней.

Ещё больше, чем на работе, ценили её знакомые, ибо такой ясный нрав, каков был у нее, казался поистине редок среди господствующего всеобщего раздражения. Но Наталья Михайловна не слишком сближалась с ними и, оставаясь неизменно благожелательной, всегда соблюдала некоторую дистанцию, немножко побаиваясь пылкой привязанности и настороженно принимая её знаки. Поэтому при обилии знакомств — подлинных друзей у нее было мало, с летами их становилось все меньше и меньше, а новые как-то не возникали.

Но если она говорила себе, что, сохранив хоть несколько близких друзей, не имеет права жаловаться на жизнь, то с детьми ей повезло меньше. Они, и её собственный сын, и падчерица, были без всякого сомнения и умны, и талантливы, и добры, но тем не менее далеки от нее; не эгоисты, они были при этом достаточно трудны, и — Наталья Михайловна не могла в этом себе не признаться — к сожалению, не вполне нормальны. В чем-то они были удивительно схожи: в том именно, что их обоих жизнь всегда выносила куда-то в сторону, они никак не могли устроиться, осесть, постоянно терпели поношения от людей недавно им близких, и, пожалуй, не оправдывали надежд, которые на них возлагались. Наталье Михайловне было с ними все тяжелее. Некоторое время она ещё пыталась найти с ними общий язык, найти и свою вину, свою ошибку — ведь она видела, как развивались эти трудные характеры — но, в конце концов, махнула рукой. Может быть, все так получилось из-за Тани; может быть, дело в том, что Таня не была родной дочерью, и Наталья Михайловна, боясь позволить ей это почувствовать, невольно не на-

шла верного тона с девочкой, которую, будь та ей родной дочерью, она бы постоянно не страшилась задеть: быть с ней жесткой, обидеть или даже оскорбить её каким-то вопросом, где-то ограничить её свободу, дать ей хоть в чем-то ощутить, что она не то, что все.

Но все это было давно. К тому же, в 46-ом году Танина мать, которую все считали погибшей, сначала дала о себе знать откуда-то из-под Чимкента, а в октябре 48-го вернулась в Москву, и Таня с тех пор жила уже с ней.

Убедившись, что с детьми ничего нельзя поделать (да и не такие уж были они теперь дети), Наталья Михайловна научилась крепче держаться за службу и твердо отказывалась уйти на пенсию, хотя в их системе не раз проводили политику «омоложения кадров», почти подряд всех, достигших пенсионного возраста, подталкивали к двери, и сослуживцы её из «отдела кадров» иногда намекали: «Пора б и вам, Наталья Михайловна, отдохнуть, поработали, надо и честь знать. Заслужили от государства пенсию, теперь пользуйтесь...»

На это Наталья Михайловна отвечала высокомерно: «Вы же без гроша останетесь, ежели я уйду. Проторгуетесь дочиста!» Она знала, как разговаривать с ними, и точно — сраженные таким доводом, они умолкали.

Кроме службы, она нашла себе ещё развлечение. В начале 60-х бестужевки, которых осталось по всей России, наверное, не меньше двухсот, создали свой специальный комитет «окончивших Бестужевские женские курсы», получили помещение во Дворце просвещения (в Ленинграде, в бывшем Юсуповском особняке), постановили ежегодно встречаться и выпускать периодическое издание с мемуарами бестужевок, желательно приурочивая его к съездам. Наталью Михайловну включили и в организационную комиссию, и в редакцию сборника. Дел было много, особенно различных административно-хозяйственных, связанных с добычей бумаги, договорами с издательством, типографией, рассылкой сигнальных экземпляров, приглашений на съезды и тому подобной волокитой, к которой большинство участниц оргкомитета, проучительствовав всю жизнь в школе или проработав в тихих академических библиотеках и институтах, абсолютно не были приспособлены и которую потому брала на себя Наталья Михайловна. Это требовало частых поездок из Москвы в Ленинград, но они ей сперва даже нравились: путешествия не утомляли её.

Съезды проходили удачно. Бросались в объятия, не видав друг друга лет пятьдесят, с трудом признавали прежних сокурсниц, ахали, втайне ужасались, и спрашивали себя: «Неужели и я изменилась так страшно?» Затем выступали, ездили по городу в арендованных автобусах, устраивали общие чаепития, а Наталье Михайловне на одном из первых съездов, помимо всего прочего, досталось ублажать двух своенравных старух, отъявленных графоманок, романы коих — из предреволюционной жизни русского атеистического студенчества — она должна была прочитать и дать на них рецензию.

Она читала вечерами, лежа в постели, эти романы; усмехаясь, засыпала над ними; утром бежала в юсуповский особняк, отвечала на телефонные звонки, заказывала номера в гостиницах для опоздавших, принимала каких-то других женщин, окончивших, например, не Бестужевские курсы, а курсы Герье, но желавших тоже примкнуть к «Движению», как они говорили, вспомнив старину, снова и снова заседала в редакционной комиссии, корректируя резолюции, протоколы, — и... с каждым днем все острее чувствовала нелепость этих своих занятий. Интриги, разгоревшиеся среди старух, «монстров» — как их называла мысленно Наталья Михайловна, выводили её из себя. Известная часть этих деятельниц состояла в партии. Выяснилось, что уже неоднократно они жаловались в ЦК, что в «возникающем Движении всем заправляют бывшие баронессы и графини, забравшие себе много власти и дающие неверный акцент всему делу». Теперь они требовали издать сборник «Бестужевки на службе социализма» и яростно боролись за место в руководстве. В довершение всего Марья Васильевна Соколова, ближайшая приятельница Натальи Михайловны с детских лет, не выдержав, назвала одну из этих активисток «обыкновенной интриганкой». В свою очередь, те восстали и с садистическим удовольствием требовали «товарищеского суда». Суд, к счастью, не состоялся по причине гриппа, разразившегося в эту пору, свалившего половину участниц разбирательства и распугавшего другую, но на Наталью Михайловну это произвело отвратительное впечатление.

Все эти заседания, все восторженные или злобные крики, рукопожатия, вся эта активность были для нее не что иное, как выпадение из образа. «Лучше сказать, — сейчас же поправилась она, — отпадение от самой себя. Да, да, именно так. Незачем было жить такой жизнью, незачем было терпеть мучения», — подумала она, ещё неясно

понимая, что означает «такой», и какие имеются в виду мучения. Несколько дней сряду она размышляла между делами все о том же, варьируя на разные лады «такую жизнь» и «незачем» и постепенно вводя в эту сферу все новые фигуры: то лица, то ситуации.

Она ещё занималась какими-то комитетскими делами, ещё вела длинную переписку со старухами-графоманками, встречалась с подругами-комитетчицами, ездила в Питер, но параллельно всему и почти независимо от нее самой, в ней зрело какое-то решение, которое спустя два дня, в наступившей после всех забот благодатной разряженности, явилось, поразив её своею неотвратимой жестокой ясностью.

С этим она и вернулась в Москву из очередной поездки, и все ещё не до конца сознавая это, вышла на другой день с работы что-то около четырех, сославшись на головную боль, и долго кружила по городу, чувствуя свою и его болезнь. Некий надрыв или надлом чудился ей в холодных каменных переулках, знакомых с детства и столь прежде любимых ею. Сейчас они лишились для нее всякой прелести, она видела кругом только бездушный камень, и если натыкалась взглядом на дерево в палисадничке или деревянный особнячок с осыпавшейся штукатуркой, то думала: «Это обречено на снос». Ей мнилось, что город, как она сама, потерял волю к жизни, в нём что-то сломалось, дух отлетел от него.

Или то был попросту новый дух, которого она не понимала, с которым не могла согласиться, но и противиться ему не могла иначе, как только уйдя отсюда. Уже темнело. Шёл мокрый крупный снег. Перед тем дней десять стояли двадцатиградусные морозы, но сейчас было ещё хуже и холоднее. Дул западный ветер, сырость пронизывала до костей, пальто, намокнув, отяжелело. Наталья Михайловна шла быстрей, чтобы согреться, и тут же ей становилось жарко под надетыми сдуру двумя кофтами, и разгоряченная, мокрая, она делалась противна сама себе.

К шести, торопясь, чтоб успеть, пока не возвратились соседи, она вошла домой. На нее пахнуло теплом. Ей представились вдруг Канарские острова, где она была в молодости, с их теплым ровным океанским бризом. Будто бы она оказалась внутри четырехугольного испанского двора, у колодца, облицованного белым камнем, с шахтой, прорубленной в скальной толще; здесь стирали, а выстиранное раскладывали на крыше, где ветер и солнце отбеливали

лье лучше всякой прачки. Она прохаживалась у колодца, напевая, и брат местного священника, пятидесятилетний бонвиван, толстый и сентиментальный, картинно перегибаясь через перила лоджии, говорил: «Натали, вы пели, а я подумал, Боже, неужели у всех русских женщин такой ангельский голос? Спойте ещё, прошу вас...» Послушавшись, она решила запеть в полный голос, но изо рта её вылетел вдруг лишь какой-то нечленораздельный звук, похожий на крик морской птицы Она вновь разомкнула губы, но снова получался лишь жуткий горловой звук, и невесть откуда взявшийся здесь человек, предполагаемый отец Тани, встревоженно говорил: «Успокойтесь, Наталья Михайловна, успокойтесь, прошу вас...» От этих слов она, наконец, очнулась, увидев, что так и стоит в коридоре на пороге своих комнат.

Она занимала две последние комнаты по коридору. В квартире, как она и рассчитывала, ещё никого не было, соседи возвращались обычно не раньше семи Таня жила у своей матери, а теперь её и вообще не было в городе. Она только что развелась со своим мужем (хотя они разошлись давно уже), сразу же после этого уехала к друзьям в Литву и должна была вернуться не раньше, чем через две недели. Сын тоже жил отдельно, бывал набегами.

Присев у стола, Наталья Михайловна взяла лист бумаги, крупно написала, что будет дома не раньше десяти вечера, зажгла в коридоре свет и приколола записку над телефоном, — в ней проснулась особая педантичность. Снова присев у стола, покрытого скатертью, оставшейся ещё с отцовских времен, обветшавшей и заштопанной во многих местах, она принялась размышлять, что, сколько бы она ни любила эту скатерть, её все равно придется выкинуть или пустить на тряпки. Тотчас же она спохватилась, что главное намеренье её исключает всякое иное, и засмеявшись, встала и подошла к своей кушетке в углу за буфетом. Задняя стенка буфета занавешена была старинным армянским покрывалом с цветной вышивкой по черному полю, справа, в головах, стоял узенький ореховый шкафчик, прежде предназначавшийся для архива. На верхних полках его сейчас хранилось белье, но на нижней и впрямь было некоторое подобие архива: коробки с фотографиями и даже с древними неотпечатанными фотопластинками, связки писем и никому ненужных пожелтевших от времени документов. На миг у нее возникла идея разобрать все это и навести порядок, но уже растворив дверцы, она

решила этому желанию не поддаваться и оставить все как есть. Затем она поймала себя на том, что трогает разные вещи то пыльные флаконы на туалетном столике, то ободранные сафьяновые корешки не скольких уцелевших книг от разворованной в войну библиотеки. В какой-то момент она почувствовала, что если сию минуту не сделает этого, то и никогда не сделает, и весь остаток дней будет испытывать к себе отвращение и все равно ведь не жить, а только умирать, гнить медленно, опускаясь и ненавидя себя. Она проверила, заперта ли дверь, нембутал оставался ещё с февраля, когда во время Таниного развода Наталья Михайловна нервничала и плохо спала

II
ДУРДОМ

Наталья Михайловна совсем забыла, что последнее время как раз около десяти вечера к ней обычно заходила соседка. В том году евреев уже начали отпускать из Союза, и соседка Натальи Михайловны, возымев идею уехать, бегала теперь целыми днями по городу выясняя возможности отъезда, а вечером заходила к Наталье Михайловне обсудить с ней разные юридические тонкости, могущие возникнуть в связи с этим делом.

Сегодня вечером соседка тоже собралась зайти, увидела записку, немного подождала и потом, думая, что Наталья Михайловна, не замеченная ею, вернулась уже, а записку снять позабыла, подошла к двери в дальнем конце коридора и постучала. Из-за рассохшейся филенки она услыхала хрип, стоны, заволновалась, крикнула ещё соседей, все вместе они попробовали взломать дверь, не сумели, действуя нерешительно, и предпочли вызвать милицию и «скорую помощь».

Наталья Михайловна была ещё жива, её доставили в больницу, где сравнительно скоро откачали, а оттуда, через два дня — в сумасшедший дом.

Сначала она даже не поняла всего как следует, а потом, когда сознание вернулось полностью, была возмущена, шокирована, пересилила себя и закричала на врача, спокойную, деликатную, как она сама, пожилую женщину. Её хотели поместить, даже ввели уже туда — в отделение психозов «обратного развития», на второй этаж флигелька, и провели через комнату, где сухонькие старушки с жел-

тыми лицами и остекленевшими глазами за общим длинным столом работали какую-то работу: что-то шили или вырезали бумажные салфетки, которыми и так тщательно были застелены буфет и ненужные полочки в этой смешной, аккуратно по-мещански обставленной комнате.

— Да, на старческие психозы это не очень походит. — Молодой, но дородный уже, по-видимому, многообещающий врач кивнул пожилой докторше, младшей его по должности. — Действительно, вы правы. Это скорее...

— Да что «это»? Что «это»?! — закричала Наталья Михайловна, отчаиваясь. — Что вы все заладили «это» и «это»?!

— Видите ли... — Он выдержал паузу, взглядом давая ей понять, чтобы она не очень-то забывалась и вела себя пристойно. — Мы делаем это в ваших же интересах.

— Вот как?!

— Именно так. Человек, решивший поступить так, как поступили вы, не может быть в нормальном состоянии. Он в чем-то нездоров. Ему надо пройти курс лечения, отдохнуть, поправиться...

— Да с какой стати? Да почему? — Наталья Михайловна, право, терялась от его важного, самодовольного тона.

— Потому что у здорового человека в нашей стране нет базиса для такого поступка, — с ударениями сказала сидевшая за конторским столом у окна юная докторша-подхалимка в кожаных сапогах с высокими голенищами, доходящими до худых и кривоватых колен. — В капиталистических странах — другое дело, там такое желание объяснимо.

Наталья Михайловна подумала, что если бы Таня была в городе, то все вообще кончилось бы в два дня: Таня бы пришла и под расписку забрала её отсюда. А так, поскольку Тани нет, то пока дозвонятся, пока точно узнают, где она, дадут телеграмму, — пройдет не два дня, а четыре, пять. Она подумала, что неприлично в конце концов устраивать из-за этого истерики, скандалы и биться головой о решетку. Что касалось сына, то Наталья Михайловна была почти уверена, что он не придет сразу. Его недаром чуть не в глаза называли шизофреником, он не зря мучился, что это, быть может, действительно так, и недаром больше всего на свете боялся попасть в сумасшедший дом. Поэтому просто — с обычным визитом — он прийти сюда никак не мог. Скорее всего, он должен был ждать более разумную

Таню, изобретая для себя разные предлоги, ища невероятные обходные пути, строя необычайные проекты — как извлечь мать из этого страшного места. Но и помимо этого ещё одно соображение руководило Натальей Михайловной: она никак не могла, без стыда представить себе своё возвращение домой, лица и расспросы соседей, их недоумение, свою смущенную улыбку, с которой, она знала, будет идти мимо них и отвечать им. Удавшись, её деяние было б грозным и непонятно страшным для всех предостережением, мимо которого никто не посмел бы пройти легкомысленно, не ужаснувшись тому, как сумела она, неизменно любезная, улыбчивая, обычная, выносить столь ужасающую идею. Не удавшись — оно становилось оскорбительно поверхностным, смешным, вздорным, прихотью выжившей из ума маразматички. И хотя значение чьего-то мнения явно было несоизмеримо со значением того, что она чуть было не исполнила и сомневалась, не повторить ли опять, она не могла не думать об этом вовсе. С этой точки зрения, поразмыслив, она догадалась, что лучше ей и в самом деле утвердить всех знакомых в том, что она внезапно слегка рехнулась, затем пробыть какое-то время в сумасшедшем доме, месяц или даже два, и выйти лишь тогда, когда все уже успокоится. По её разумению, приличнее было спятить, нежели неудачно кончать с собой.

Поэтому, когда Таня, сама чуть не сошедши с ума от такого известия, примчалась в больницу, Наталья Михайловна не стала рваться ей навстречу, умоляя забрать отсюда: она решила посмотреть, как будет реагировать та; пожелала удостовериться, что та заплачет, запричитает, что искренне захочет возвратить её домой, вообще захотела увидеть, каково будет это первое свидание, и тогда уже решить — возвращаться ей сразу или потом. Она и сама не понимала, что это с ней сделалось, ибо подобная проверка чувств была не в её вкусе, и после того как падчерица, сбитая с толку необъяснимым таким поведением, растерянно удалилась, Наталья Михайловна долго бранила себя и говорила себе, что и вправду, наверное, выжила из ума. Дело было, однако, сделано: она осталась.

Её все же перевели в другое отделение — к депрессантам. Ей повезло с палатой. Все отделение размещалось на третьем этаже типового школьного корпуса: в «классах» стояли кровати, а в небольших комнатушках (по проекту — учительских или что-нибудь в этом Роде) — за дверьми со снятыми ручками обитали врачи. В «классах»

лежало человек по десять-двенадцать, там было шумно, много смеялись, обязательно выискивали общую жертву, и Наталья Михайловна, ещё едва взойдя на этаж, услышала, как молодая, здоровенная на вид девка при общем веселье говорила другой: «Ну, милая, ты сегодня ночью так пердела, так пердела, что у меня чуть было кровать не уехала из палаты!» Но саму Наталью Михайловну счастливо определили не в такую палату, а в маленькую, оставшуюся от разгороженной большой: лаборатория электроэнцефалографии, рассказали Наталье Михайловне всеведущие больные, отвоевала у клиницистов вторую половину под импортные свои приборы.

Наталья Михайловна оказалась в палате третьей. Её соседками были молодая дама, лет тридцати-тридцати двух, по профессии детская писательница, тут находившаяся по случаю белой горячки, и пожилая простая еврейка. Эта была более сумасшедшей, в часы просветлений она вязала, но время от времени ей начинали мерещиться на полу возле туфель какие-то жучки, которых детская писательница должна была брать бумажкой, выносить в коридор и там давить демонстративно ногою.

Наталья Михайловна пришлась кстати: они обе наперебой заговаривали её, особенно, вопреки ожиданию, не еврейка, а детская писательница. Наталья Михайловна привычно, со вниманием, выслушивала, вникала и, однажды запомнив, уже не путалась в биографических частностях. В незапахнутом халате, держа плоскую пишущую машинку на коленях, растрепанная, с выбившимися из-под дорогого гребня русыми прядями, детская писательница говорила без умолку, все более воодушевляясь и часам к трем дня начиная явственно сипнуть. Она была из хорошей семьи, хорошей теперешней: отец — литературный критик, а главным образом, литфондовский деятель, мать — переводчица, тоже достаточно известная. Сама детская писательница была прежде замужем, недавно вознамерилась выйти снова, но помешали некие препятствия: то именно, что она была замешана в одном политическом деле, её вызывали, и избранник её, часто ездивший за границу или, по крайней мере, хотевший часто ездить, решил не портить анкетных данных и от брака воздержаться. По этому поводу у нее и приключился запой, но виновата была не она сама, а примешивалась тут ещё и подруга, которая не удерживала её, а наоборот, спаивала, хотя знала, что после того запоя ей категорически нельзя было пить. Они начали в августе,

возвратясь из Крыма, и пили всю осень, тут с наступлением холодов обнаружилось, что подруга, пропившись дочиста, заложила в ломбард оставленную у нее шубу писательницы. Это послужило причиной ещё одного разрыва.

— Вы понимаете меня? — зябко кутаясь в шаль, наброшенную поверх свалявшегося байкового больничного халата, хрипловатым голосом спрашивала она Наталью Михайловну. — Вы понимаете меня, что мне все равно, какая эта шуба, десять тысяч она стоит или пятнадцать, и кто мне её подарил, отец или любовник? Мне все равно, но я хочу быть тепло одета! Я не люблю мерзнуть! Я не хочу ходить голой! — и она отшвыривала машинку, на клавиши которой пальцами попасть уже не могла, и дрожала всем телом, грозно и пьяновато, хотя Наталья Михайловна наверняка знала, что она не пила.

Пожилая докторша из старческого отделения жалела Наталью Михайловну и, приходя иногда навестить, пеняла:

— Что вы, душа моя, все время о чем-то думаете, что вы все время что-то сравниваете да взвешиваете. Не надо так, ей-богу, в этом нет пользы. Не мучьте себя понапрасну.

Наталья Михайловна уверяла её, что единственно почему она может казаться расстроенной или не в себе, так это из-за бесконечных рассказов, которые она принуждена каждодневно чуть не с утра выслушивать.

В конце недели, бродя возле загончика с железобетонным решетчатым высоким забором — для буйных, и дальше у оврага, по больничному парку, Наталья Михайловна увидела, что та подает ей знак из окошка своего флигелька подождать её; через минуту докторша выбежала к ней на улицу:

— Знаете, дорогая моя, что если вы будете ходить здесь такой расстроенной, то рискуете совсем отсюда не выбраться? На профессорском обходе Геннадий Иванович сказал, что вы действительно ненормальны и что он не хочет выпускать вас. Для вашей черной меланхолии, вы же слышали, нет базиса! Что, вы хотите навсегда здесь остаться? Прошу вас, отнеситесь к моим словам серьезно. Очень прошу, — повторила она, смущаясь.

— Я вас не совсем понимаю... — протянула Наталья Михайловна.

— Ах, Боже мой, — её полные щечки покраснели ещё сильнее, — не понимаете, ну так поймите! Все люди, и мы тоже люди. У каждого врача, сколь бы хорош и профессионален он ни был, есть ещё

личное отношение к больному, чего же здесь непонятного? Я, предположим, отношусь к вам хорошо, но... — она понизила голос, — ведь вы же не можете надеяться, что и все остальные к вам так же хорошо относятся.

— Ах, вот оно что! — сообразила наконец Наталья Михайловна.

— Ну, так вот мой совет. Пересильте себя... покажитесь веселой, что ли, смейтесь, рассказывайте анекдоты, шутите! Дайте понять, что депрессия ваша наконец позади!

Неизвестно, насколько реальна была опасность и не хитрила ли докторша, но она достигла цели: Наталья Михайловна струхнула. Ей припомнились рассказы опытных больных о том, какой ущерб способны нанести организму сильно действующие нейролептики, исцеляя от одного, но причиняя ещё больше вреда; и в ужасе, но, тем не менее, стараясь теперь уже скрыть как можно лучше свой ужас, она сказала себе, что и вправду, пожалуй, хватит, пора выбираться отсюда.

«Возвращаться домой... Но зачем?» — она вновь содрогалась от этого безжалостного вопроса. Воистину: зачем ей было возвращаться, раз она решила уйти из жизни? Зачем все эти хитрости, приготовления? Разве она будет жить? Неужели это было легкомысленной прихотью, вздором, чем-то таким, чего могло бы и не быть? Чем-то содеянным не трезво, не с холодным сердцем, но в истерике, в запале? И снова: хотя в сравнении со смертью, в сравнении с трагедией самоубийства, её трагедией, ничто были любые чужие переживания, любые чужие неприятные ощущения, — они снова мешали ей. Вернуться спустя полтора месяца после того, как было причинено столько беспокойства, столько огорчений всем — от Тани и соседей до пожилой докторши, увидеть Таню, кого-то из бестужевок, которые рвались уже навещать её в больнице и, конечно, прибегут сразу же, едва прознают, что она дома, так вот — всех их увидеть и... поступить по-прежнему? Второй раз? Нет, в этом чудилась какая-то нарочитость, какое-то злобное упрямство, аффектация, которой она так не выносила в других и всегда стремилась избегнуть в себе самой.

— Но если возвращаться и... жить дальше глупо, — пыталась урезонить она саму себя, — то не лучше ль тогда остаться здесь? Перевестись обратно в отделение к милой докторше, успокоиться, сидеть вместе со старушками в большой комнате на диване и угасать

медленно, ни о чём не тревожась больше. Говорят, что в это отделение большая очередь даже, — пошутила она сама с собою, — надо ценить то, что досталось мне просто так, без труда. Только надо будет отказаться тогда от свиданий. Раз и навсегда потребовать, чтобы никого не допускали — это, мол, плохо влияет на больную. Ведь и в самом деле — на меня это будет плохо влиять...

Наталья Михайловна воображала себя в ситцевом с цветочками халате и тихонько плакала от жалости к самой себе, а её второе «я» — она не умела различить, которое же из них подлинное — заставляло её быть веселой, легкой, старомодной светской дамой, делать все, чтобы только вырваться отсюда на свободу, не интересуясь, зачем, не спрашивая, как она ею воспользуется.

Детская писательница-алкоголичка продолжала занимать её своими россказнями, шаг за шагом вводя Наталью Михайловну в свой быт, общая буржуазность которого перманентно нарушалась фантасмагорическими случайными связями, предательством подруг и соавторов, и более или менее основательной клеветой знакомых и соседей по дому. Чтобы развлечься, и потому также, что молчать при установившихся с соседками отношениях становилось неприлично, Наталья Михайловна решила немного рассказывать им о самой себе, главным образом, о днях своей молодости...

В 1913 году она вышла замуж. В шестнадцатом году Андрей Генрихович ушел в армию, и несколько лет она не имела о нём никаких известий, мыкаясь между Москвой и Кавказом, где они жили перед войной и где Наталья Михайловна наконец застряла.

Оказалось, что к лучшему: потому что именно оттуда весной девятнадцатого разысканной объявившимся, наконец, Андреем Генриховичем — ей было легче, чем через тифозные тылы и фронты, бежать на румынскую границу, где он ждал её.

— А вот по мне, так нет ничего лучше этой кочевой жизни! — заметила вдруг еврейка, отложив вязание. — Я так люблю путешествовать, только ездила бы да ездила! Знаете — почему? Потому что я на самом деле — цыганка! Да, да, да, представьте себе. Все думают, что еврейка, и неприятности всякие из-за этого, но я-то знаю про себя, что цыганка. В маме, правда, есть еврейская кровь, но только наполовинку. а в молодости она убежала с табором! Правда, после она опомнилась, вернулась в город и ото всех скрывала, и даже мне призналась, что я дочь цыгана, — только перед самой смертью... Бед-

ная мамочка! Вы не верите мне? — вскрикнула она, вглядываясь в их лица, страшная, изможденная, с жесткими черными разбросанными по плечам волосами, зримо погружаясь в безумие.

— Разумеется, верим, — с преувеличенной бодростью отвечала писательница, — мы вам очень, очень верим. Сколько же лет было вашей маме, в котором это было году?

— А зачем вам знать — в котором году? — встревожилась сумасшедшая. — Зачем вам это? Это было... — с внезапным хитрым выражением вдруг нашлась еврейка, — в том самом году, о котором рассказываю!

...Следующие несколько лет были для Натальи Михайловны раем после всех ужасов, пережитых в гражданскую, да и в любом случае были б раем, потому что Андрей Генрихович, оказалось, получил место представителя британской компании на Канарских островах, и немедленно из Румынии, лишь коротко задержавшись в Европе, уже наполнявшейся беженцами, они поспешили туда, на родину канареек и цинерарий, прочь от погрязших в междоусобицах современников.

После первых, беглых ещё рассказов о райской жизни на Канарских островах, где перепад зимних и летних температур всего четыре градуса и с океана дуют ровные и теплые ветры, детская писательница спросила Наталью Михайловну:

— Простите великодушно, — она сконфузилась, — но я в таких случаях никогда не понимаю... зачем же люди уезжают оттуда? Неужели же ностальгия?

...Уже после реабилитации приехав по делам в Москву, Андрей Генрихович уверял Наталью Михайловну, что вернулся в советскую Россию добровольно, по своей охоте, считая невозможным для себя оставаться вне своего народа, за пределами своей страждущей отчизны, на периферии того могучего движения, которым его страна и его народ были захвачены. Справедливо: его предки явились в Россию ещё при Павле, и он мог считаться, несмотря на отчество и фамилию, русским; но Наталья Михайловна помнила, что решению их вернуться благоприятствовало ещё и то, что в 1927 году истекал срок контракта с компанией, надобность в работах, исполняемых мужем, по какой-то причине отпадала, и компания как будто не слишком охотно соглашалась перевести его на другие работы. Потому-то им и пришлось бросить прекрасные острова и продвигаться в Европу.

Они высадились в Марселе, проехали в Париж, оттуда попали в Мюнхен, намереваясь задержаться там только на пару дней — посмотреть город, Пинакотеку и выбрать маршрут на Прагу, где, согласно слухам, президент Массарик создал для русских изгнанников исключительно благоприятные условия. Деньги у них ещё были. В Мюнхене, шатаясь по улицам, прямо на каком-то углу они встретили старую Натальи Михайловны подругу, Анну Новикову, тоже в прошлом бестужевку, вышедшую годом прежде Натальи Михайловны замуж за немца, драматурга-декадента, и уехавшую с ним в Германию.

Подруги целовались, поражаясь невероятной встрече, и в промежутках меж поцелуями Анна успела убедить их не ехать тотчас же в Прагу, а свернуть немного в сторону, погостить, пусть недолго у них в *** — благо, это всего лишь в двух часах езды, благо, там много русских и к тому же — знакомых.

В этом месте рассказа Наталья Михайловна внезапно поняла, что напрочь запамятовала, куда же они поехали, и как назывался тот городок в Баварии. Она потеряла темп, стала рассказывать про мужа Анны, сбилась и очень напугала детскую писательницу, которая решила, что ей стало плохо. «Как же я могла забыть, — терзалась между тем Наталья Михайловна. — Как это могло выскочить у меня из головы? Регензбург? Нет, не так... Бамберг? Нет, Бамберг это не там. Боже мой, ну что же такое! Неужто я выжила из ума, ведь я же всегда помнила, как он назывался!»

Наконец она поняла, в чем дело: ей вчера начали колоть какую-то гадость, и, несомненно, провалы в памяти обусловлены именно этим. Её предупреждали даже, что, возможно, что она будет плохо себя чувствовать, не исключены головные боли и некоторая сердечная недостаточность. Ну что ж, быть может, это даже и лучше, — решила она. — Это знак поостеречься и поскорей выбираться. «Итак — мы поехали к Анне...»

III У АННЫ

— Ах, если бы ты только знала, что тут у нас делается! — сказала Анна — Мы сейчас только тем и занимаемся, что возрождаем русскую идею да русскую государственность. Ха-ха-ха, мы-то, конечно, главным образом разговариваем, но кто его знает… Вдруг что-нибудь и случится!

Появившись на другой день у Анны, где собиралось тамошнее эмигрантское общество, Наталья Михайловна после первых восклицаний и расспросов, как только возобновился прерванный их приходом разговор, услышала именно о возрождении русской государственности, о нежелании Москвы терпеть своеволие масс, вчера ещё бывших опорой власти, и — главное — о возможности возвращения.

Говорил невысокий худенький человек, в котором Наталья Михайловна сначала не признала постаревшего и поблекшего, подававшего когда-то надежды цивилиста Проровнера, избравшего потом литературную линию и писавшего под псевдонимом в «Речи». Когда-то кто-то уверял Наталью Михайловну, что Проровнер на самом деле обрусевший грек и лишь выдает себя за еврея, — то ли из голого авантюризма, то ли преследуя свои тайные цели, настоящей его фамилии Наталья Михайловна не помнила.

— Ну, так что же вы хотите этим сказать? — спрашивал Проровнера бородач-священник, отец Иван Кузнецов.

— Что если бы Робеспьер удержал власть, то изменил бы свой образ действий! Он восстановил бы царство закона! Вот что я хочу сказать, — отвечал Проровнер.

Чувствовалось, что присутствовавшие здесь были свои, — столь непринужденно расположились они в хозяйском кабинете. Муж Анны, растолстевший и отпустивший длинные усы, не противился вторжению иноплеменников. На диване, за спинами гостей, он лишь лукаво улыбался, дремля и вполуха внимая звукам чересчур быстрых и не вполне внятных русских речей.

— Как же нам поступить? — спросил стоящий в проходе у косяка манерный юноша. — Предположим, что мы вернемся. Но мы должны вернуться с какими-то идеями, планами.

— Вы просто боитесь, — сказал Проровнер отцу Ивану и юноше.

— Простите, — вмешался Андрей Генрихович, истосковавшись за десять лет по родному разговору о политике, — вы утверждаете, что революция переродилась. Что крайности её исчезли, появилось чувство меры, властью руководит желание разума, эволюционного развития, реформ. Вы называете это русским Термидором, но ведь за французским Термидором пришел Бонапарт. Что вы скажете об этом? Как обстоит дело с бонапартизмом в России?

— А что вы имеете против него? — обрадованно вскричал Проровнер.

Сидевший в полутьме у книжного шкафа человек, который прежде, когда Наталья Михайловна вошла, здоровался с нею как давний знакомый, но которого она не узнала, пошевелился, и Проровнер, решив, что тот не одобряет его, встрепенулся и зачастил:

— Ах, простите, простите, Дмитрий Николаевич. Я, конечно, понимаю лучше, чем кто-либо другой разницу наших положений. Я, конечно, человек без роду, без племени, и у вас с Россией значительно большей связей, чем у меня, чтобы я мог так запросто рассуждать о судьбах, скорее вашего, чем моего отечества. — Он побагровел, словно от унижения, на которое обрек сам себя. — Да, ваш род — это как бы непосредственная компонента движения российской истории, тогда как все мы уподобляемся мелким частицам. Я имею в виду кроме того и... м-м... те материальные, что ли, связи, соединявшие вас.

Тот, которого назвали Дмитрием Николаевичем, подвинулся вперёд и Наталья Михайловна вдруг сообразила, кто это.

Это был Дмитрий Николаевич Муравьев, лицо до войны весьма известное, историк-медиевист, довольно талантливый, но отошедший в предреволюционные годы от науки ради политической дея-

тельности, сын и внук видных сановников всех последних царствований, женатый на дочери сибирского золотопромышленника, принесшей ему, по слухам, несколько миллионов, и сам наследный миллионер.

— Но вы должны признать, — повторял между тем Проровнер, наклоняясь вперёд, — вы должны признать, что происходящее сейчас в России важней, чем разрыв ваших связей. — Я это признаю.

Проровнер тоскливо улыбнулся, но упрямо продолжал: — Нет, я неточно выразился. Вы должны сказать себе: да, я потерял все. У меня нет ни отца, ни деда, ни всех моих пращуров до седьмого колена. Да, именно так. У меня нет дома. У меня нет своего угла. Нет людей моего круга. Я один. Именно так. Я стал как все... И все-таки взамен, как и все русские, я получил больше, чем я имел! Вы не можете не признать, что Россия теперь получила больше, чем имела!

— Вы потеряли меньше, чем я... Россия получила больше, чем имела, — усмехнулся Муравьев. — Как у вас все здорово сходится.

Видно было, однако, что он чувствует себя неловко. Молодая дама с маленькой головкой на тонкой красивой шее, подойдя к растворенным дверям кабинета с чашкой в руках, соболезнуя, посмотрела на Муравьева. Ощутив её взгляд, он снова выпрямился, заложил ногу за ногу, выпятил грудь в жилете, похожий скорее на англичанина (все их семейство испокон отличалось англоманством), и породисто приосанился.

Анин немец, поглаживая усы, важно заметил:

— Фам натопно новый Петер. Фот биль шелофек, который имель флияние на Рюси.

— А? Вот немчура! — захохотала Анна, показывая пальцем на мужа, опять самодовольно выключившегося из разговора.

— Да ведь после Петра все из содеянного им по видимости разрушилось, не правда ль? — спросил Андрей Генрихович, разгоряченный Проровнером. — Флот сгнил, мануфактуры пришли в упадок. Москва при Петре II возвысилась вновь, самодержцы бездельничали... И тем не менее, Россия уже шла по новому пути! То есть я хочу сказать, что где-то внутри, в духе, она и в семнадцатом веке имела уже нечто, что создало и самого Петра, и его реформы!

Молодая дама с тонкой шеей все так же от дверей, не входя, повернула к нему голову и сказала:

— Мы много видели воображавших себя спасителями отечества, да только толку-то от них чуть, да и святости особой не замечалось...

— Не пойти ли нам покурить в саду? — предложил Проровнер, решивший, верно, что разговор принял слишком крутой характер.

В гостиной остались Муравьев и сонный хозяин. Наталья Михайловна подошла к Муравьеву:

— А я сначала вас не узнала.

— Ничего, — прохладновато ответил он. — А это ваш муж... — (она поняла, что Андрей Генрихович успел внушить ему неприязнь), но тут же спохватился, — а что же ваш батюшка? Остался там... по убеждению... или как?

— Случайно, — пожала она плечами. — Если б знать заранее, как оно получится, разве так бы все было?

Желая смягчить собеседника, она стала рассказывать ему о недавнем прошлом, о мытарствах в России, о болезни отца, не позволившей и ему уехать с ними на Запад, об одиночестве на Канарских островах, и он, вправду, оттаял, подобрел, сочувственно кивал на каждое слово.

— Верно, верно, — соглашался он. — Все наши мучения — ничто в сравнении с тем, что выпало на долю женщин. Это самое страшное. И им веришь беспрекословно, безоговорочно.

Быть может, опасаясь, что Наталью Михайловну муж вскорости уведет, и как бы извиняясь за недавнюю холодность, Муравьев начал, было, рассказывать про свои университетские дела, но ему показалось, что это ей не интересно, и он умолк.

— Вот я ещё хочу спросить у вас, — неожиданно сказал он. — Я хочу спросить у вас: вы верите в сны?

— Не знаю, — удивилась она.

Он же, должно быть, сперва надеялся только изобрести какую-то новую тему для разговора и по случаю завел речь об этом, но затем, словно из гордости, не хотел уж остановиться.

— Я вообще-то намеревался спросить даже не о снах, а о... гаданиях. Меня предыдущий разговор навел на эти мысли... Я недавно вспомнил один случай...

Его в последнее время измучили тяжелые, невыносимые сны, которые он не в состоянии был вспомнить наутро, но всякий раз знал,

что прежде это ему уже снилось. Постепенно, хотя он по-прежнему забывал их, в рассудке его отлагалась некоторая общая всем этим снам подоплека. Не доверяя сначала рассудку, опасаясь самовнушений, он потом выделил-таки, что снится ему по большей части одно и то же женское лицо в разных обрамлениях, при этом появление его означает нечто нехорошее, дальше обычно начинался кошмар.

— И вот представьте себе, — сказал он, — сегодня я вдруг сообразил окончательно, с чем это связано. Ещё в девятнадцатом году, недалеко от вас, если вы тогда были на Кавказе, близ Новороссийска пристала к нам одна женщина, цыганка. Я вообще-то не суеверен, но здесь... это было самое несчастное существо, какое я когда-либо видел. Совершенно она была спившаяся, какими цыгане, по-моему, редко бывают, ободранная, такая, что и женского-то в ней ничего не осталось... Она даже и просить-то у нас ничего не просила... Мы ехали в повозке, она стояла в стороне у дороги молча. Тогда, впрочем, и редко что у кого водилось, а деньги, сами знаете, обесценились вообще. Тут же был муж её, человек с таким лицом, что сразу становилось понятно, что фантазии у него хватит лишь на то, чтоб украсть или зарезать. А она... Вот что значит женщина! Внезапно она почуяла в нас что-то, вся встрепенулась, подбежала словно семнадцатилетняя девушка к одному, к другому, мне за руку уцепилась Мы посмеялись, попросили погадать нам...

Он поднял глаза на Наталью Михайловну, чтоб проверить, слушает ли она его:

— Короче, троим из нас она нагадала близкую смерть. В том числе и мне. Один был член тогдашнего кубанского автономного правительства. Поскольку генерал Деникин казнил потом все правительство этой доморощенной Рады, то, вероятней всего, в том пункте пророчество исполнилось. Вторым был близкий мой приятель Ходят слухи, что он в Америке, но от него лично у меня нет вестей уж несколько лет... Сам я тогда все допытывался у нее: какова же будет моя смерть? Расстреляют ли меня, скончаюсь ли я в тифу, вообще — насильственным будет мой конец или более-менее естественным? Но ответа не получил...

Размышляя о рассказанном Муравьевым, Наталья Михайловна лишь отчасти соглашалась с ревнивым утверждением Андрея Ген-

риховича, что, возможно, Дмитрий Николаевич хотел всего лишь снять с себя подозрение в благополучии, пусть относительном, — среди всеобщего несчастья и разорения.

— Смотрите, как Наталья Михайловна у нас легковерны-с! — азартно жаловался Андрей Генрихович Проровнеру, который на следующий день явился к Анне (они ночевали у нее) чуть не с утра.

— Ему особенно жалко женщин, они особенные страдалицы... И что представляет из себя Муравьев? Он кто — партийный деятель? ученый?

— Знаете, Андрей Генрихович, — Проровнер наморщил лоб, — здесь сложное дело... Потому что он, если и партийный деятель, то из тех, которые любят оставаться в тени. Все хочет быть серым кардиналом. Никому не известно в точности, чем он занимается, что делает, о чем думает, кого любит, сколько у него, наконец, денег! Все ровно, спокойно, ниоткуда ничего не видно. Только хмыканья, покачивания головой, скорбные взоры. Но кое о чем мы, разумеется, догадываемся...

— И он, правда, потерял все, что имел? — перебил его Андрей Генрихович. — Вы вчера уверяли, что это так.

— В том-то и дело, дорогой мой, что ничего не известно.

— Помилуйте! — Анна всплеснула руками. — Что вы такое говорите? Человек лишился в России именья, дома, нескольких домов, и вы спрашиваете, много ли он потерял!

— Простите, — осторожно сказал Проровнер. — Справедливости ради я все же должен заметить, что вчера, говоря о потерях, я имел в виду не один... э-э... так сказать, материальный элемент, вернее, даже не столько материальный, сколько мистический, правильнее будет сказать, духовный элемент. Точнее, весь комплекс. Весь комплекс потерь, причиненных нам, — он судорожно глотнул от волнения, не в силах распутать фразу, его подвижное, удлиненное лицо с большим, чуть не от уха до уха сардоническим ртом искривилось, — ...нашим разрывом с Россией.

— Согласен. Но согласитесь и вы, что немаловажно, — Андрей Генрихович повысил голос, — потерял человек все и просит подаяния, или там, скажем, скитается в поисках работы по всему свету, как, извините, принужден скитаться сейчас ваш покорный слуга... Или он все же обеспечен, имеет кусок хлеба в отличие от тысяч своих соотечественников. И, вероятно, извините меня опять же,

неплохой кусок хлеба, раз он может отдать своих детей в Оксфорд, содержать любовницу и так далее...

— Что до Муравьева, — примирительно сказала Анна, — то он, конечно же, не все потерял. Что-то он вывез, это я хорошо знаю. И эта, конечно, тоже об этом помнит. Я по ней вижу. Правда, сейчас она нас тут удивила...

— Это та молодая дама, что иронизировала над «спасителями отечества»? — спросила Наталья Михайловна.

IV
ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Больница, где лежала Наталья Михайловна, была на окраине, в новом районе, возле самой кольцевой магистрали с редким по сторонам леском. К самому дому вела старая липовая аллея, и по ней прохаживались родственники, пришедшие навестить своих, нагруженные сетками и сумками с провизией. Поодаль среди кустарника были загоны для тяжелых больных, там в сопровождении сестры они вяло бродили; больничные байковые шаровары, синие и коричневые, виднелись из-под пальто. Другие, тихие, из санаторного отделения, пользовались привилегией и гуляли с родственниками свободно, хоть правилами это не разрешалось. От асфальтовой площадки перед главным корпусом с бетонным сумрачным козырьком — в стороны расходились дорожки, сейчас, в марте, узкие, со следами оступившихся ног по краям, раскисшие, с лужицами во впадинах и канавках.

— Куда, сюда сворачивать? — спросила Таня, не обращаясь ни к кому в особенности и потому испытывая неловкость. Они шли впятером, сойдя с асфальта, гуськом, след в след ступая по талой тропинке — Таня, Наталья Михайловна, отец детской писательницы, она сама и пришедший её навестить молодой человек. Он был высок, худ, с бледным асимметричным лицом. Ему было под тридцать. Он снял шапку, подставляя голову свежему воздуху, волосы его были уже редковаты, и на висках заметны вены, вздувшиеся после вчерашней попойки, на которую он жаловался своей знакомой.

Идти друг за другом и разговаривать было трудно, они замолчали, посматривая, чтоб не промочить ноги, и изредка вверх, вперёд, где сквозь редкие деревья, вдалеке, через огромное, изрытое траншеями поле за оградой виднелся город с белыми домами-башнями, отсюда даже красивыми.

Наискось по тропинке они прошли к красному корпусу и снова выбрались на асфальт.

— А, значит, вы собирались во дворце Юсупова... — продолжал прерванный с Натальей Михайловной разговор о старых бестужевках отец детской писательницы.

Он был уже здесь несколько раз и всегда подолгу разговаривал с Натальей Михайловной. Они были знакомы заочно: он дружил с Таниной матерью. Наталье Михайловне он сначала показался чуть ли не шпаной: что-то было хулиганское в том, как он осклабливался порою, или однажды, сидя рядом с Натальей Михайловной и брызнув на нее яблоком, твердой рукой, не смутившись, стряхнул у нее с плеча капли сока. Но уже со второго раза она поняла, что первое впечатление её неверно, что он не так прост, умеет держаться, а вскоре нашла в нем даже нечто аристократическое. Происходил он, однако, из купцов, и фамилия его была Осмолов; он произносил Осмольов, так что получалось очень нежно и необычно.

— Да, дворец Юсупова, — говорил он, закидывая голову и взглядывая поверх деревьев, — подвалы его меня волнуют. Ведь там было это убийство, польожившее начальо всему остальному... Между прочим, интерьер там пльох, девятнадцатый век, эклектично, не очень хороший вкус...

Молодой человек пришел сюда раньше и теперь явно хотел уйти, но ему казалось неудобным уйти так сразу; он чувствовал себя неловко, глядел рассеянно по сторонам и лишь виновато улыбался, когда на него смотрели.

Они отстали от тех троих и шли вместе с Таней. Молодой человек, который до этого с Осмоловым не был знаком, спросил:

— А вы-то сами давно его знаете?

— Давно, — кивнула она.

Что-то в её интонации заставило его посмотреть недоверчиво, и она принуждена была пояснить:

— Он дружит с моими родителями, с мамой и её мужем, ну а те, кто хорошо знаком с моей мамой, как правило, не в восторге от

меня. У мамы очень определенное мнение обо мне, и её знакомые обычно его с ней разделяют... Вам это, наверное, очень странно? Он улыбнулся:

— Да нет, тут ничего странного нет. Я как раз все это себе хорошо представляю. У меня самого трудные отношения с матерью, и я все эти рассказы и жалобы знакомым очень хорошо знаю. Она живет в Сибири, я не был у нее уже три года.

— У меня по-другому, — сказала она. — Я-то не могу её оставить. Я люблю её и готова делать для неё что угодно, буквально ноги мыть и воду пить... И делаю, примерно, это, и... ужасно, но все ни к чему. Ужасно, ужасно, — повторила она.

Лицо её потемнело ещё больше, и на глаза навернулись слёзы. Он, ещё только придя сюда, заметил, что она чем-то расстроена, и слышал, как она жаловалась Наталье Михайловне, а та её утешала. Они обогнули красный корпус, пройдя под окном, где работала пожилая врачиха, покровительница Натальи Михайловны, прошли мимо морга — заглубленного в землю, крытого дерном блиндажа с вентиляционной трубой и двустворчатыми дверьми, — прошли, стараясь не смотреть в ту сторону; и передние трое остановились, раздумывая, не присесть ли им отдохнуть в маленьком палисадничке перед изолятором — две врытые в землю лавки у стола с отодранной фанерой уже высохли там под ветром.

Наталья Михайловна, пощупав рукой, присела на скамью, но вдруг торопливо сказала:

— Нет, нет, пойдемте дальше, здесь холодно, — и, не дожидаясь, пошла вперёд.

— Что случильось, Наталья Михайльовна? — воскликнул Осмолов, спеша за нею.

Почти тотчас же все они увидели причину её испуга: через дорогу, за высокой железобетонной решеткой, вцепившись в нее руками и просунув бритую наголо, испещренную пятнами пигментации странной формы голову между проломанными прутьями, стоял и с живейшим любопытством смотрел на них человек. Они увидели желтую безволосую грудь под расстегнутым пальто и больничной курткой, кепка лежала по эту сторону решетки на земле. Глаза незнакомца блестели: ещё миг, и можно было б подумать, что это просто какой-то странный шутник, смеха ради забравшийся за решетку. Но вот, поняв, что на него обратили внимание, он рванулся. Сразу

искрометная его веселость достигла нездешних степеней. Он хлопнул в ладоши, присел и с заговорщицким присвистом закричал: «Сюда!»

Не оборачиваясь, они быстро прошли кусок дороги до поворота.

— Господи, как страшно, — сказала Таня.

— Представьте себе, даже мне стальо страшно, — галантно обернулся Осмолов. Он собрался было сказать ещё, что в общем-то здесь нет ничего удивительного, раз уж они в сумасшедшем доме, но поглядев на свою дочь и Наталью Михайловну, спохватился и только пошевелил беззвучно губами.

Сестра в накинутом на халат ватнике позвала обедать.

Стали прощаться. Осмолов сообразил, что ещё не договорил с дочерью насчет её рукописей, разнесенных по издательствам и журналам, и сказал, что ещё задержится.

Наталья Михайловна поцеловала Таню:

— Не ссорься, прошу тебя, будь умницей. Лучше смолчи, не объясняйся. Ты же знаешь, что бесполезно...

— Разве я ссорюсь? — откликнулась Таня.

Наталья Михайловна махнула рукой, плохо пригнанная дверь хлопнула и задребезжала. Таня с молодым человеком пошли к воротам.

Оба они были несколько подавлены и своим разговором, и внезапной встречей с тем безумцем.

— Как все-таки страшно, — прошептала она, оглядываясь назад.

Ветер разогнал низко висевшие облака, выглянуло солнце, и он вдруг увидел, что у нее светлые с прозеленью, а не темные глаза, и лишь то, что они так глубоко посажены, и синие обводы вокруг них, а главное, необычное их выражение, которое нельзя было объяснить только испугом, — создают этот эффект глубины и темноты.

Солнце скрылось, глаза её опять потемнели — пропорционально освещению. Ему захотелось снять это напряжение, наводившее какую-то беспокойную жуть.

— А ведь я вам и не представлен, — с облегчением вспомнил он.

— Да, конечно, — спохватилась она, улыбнувшись и обращая лучившийся темным золотом взор на него. И она даже грациозно шагнула и повела от груди рукой в подобии не то старинного реверанса, не то монашеского поклона. — Но я все равно и так знаю, как вас зовут, я слышала, как вас называла Лиза...

— Николай Вирхов, — склонился он. — Татьяна Манн, — назвала она себя. Он приостановился:

— А! — вырвалось у него. — Так вы и есть Таня Манн? Я о вас много слышал.

Он смутился в сомнении, тактично ли поступил: приятно ли ей будет узнать, что он слышал о ней более всего от бывшего её мужа Льва Владимировича Нарежного. Но она приняла спокойно:

— Я ведь о вас тоже много слышала, но, правда, совсем не таким вас себе представляла...

— Каким же? — спросил он.

...Они заметили, что прошли уже свою автобусную остановку, но назад не повернули и двинулись к следующей.

— Это я нагадала погоду, — не ответила она на его вопрос. — У меня есть такие способности.

Он улыбнулся — он действительно немало слышал о ней, и ему давно уже хотелось с ней познакомиться.

Она слыла женщиной феноменальной учености и таланта, но ужасного характера. По образованию филолог, романист; карьера её была короткой и бурной. Она начинала вундеркиндом, покоряя знаниями и умением работать — удивительными в этой хорошенькой девочке; но более всего — общим своим нетривиальным выражением, которое так поражало теперь Вирхова и которое тогдашние подруги её, вызнавшие про Наталью Михайловну, называли не иначе как благородным. Профессора, ещё почти настоящие, старых школ, чудом уцелевшие в романистике, сочинявшие в юности стихи и бегавшие на религиозно-философские собрания, целовали ей руки и просили заниматься у них. Ещё студенткой она написала хорошую работу, но за тот же год непонятным образом переменилась сама, и переменилось отношение к ней. Как раз тогда арестовали двух её факультетских друзей, и на нее, хотя лично ей, по-видимому, ничего не грозило, напал беспричинный страх, она сделалась пуглива, сумела раздражить и оттолкнуть от себя всех, искренне хотевших помочь ей, перестала работать и скоро, предупреждая неизбежное решение бывших своих поклонников, бросила университет.

Спустя год она успокоилась, возобновила занятия. Её простили и предлагали ей место при кафедре, но она отказалась, поступила куда-то служить, уволилась и последние десять лет жила уже толь-

ко переводами и редактурами переводов, порою сносно обеспечивая себя и своего сына, а какое-то время и мужа, которому все не удавалось разбогатеть.

— А вы часто видитесь теперь с Львом Владимировичем? — снова с некоторым напряжением спросила она. Он сделал усилие, чтоб ответить легко:

— Да, до недавнего времени виделись часто...

— У вас с ним были какие-нибудь общие дела?

— Вроде бы сперва намечались, но потом как-то отпали. Мы хотели писать вместе книгу, потом переводили кое-что вместе... Но сейчас все это прекратилось. Мы с ним видимся у общих знакомых... у Мелика, у Ольги Веселовой, — пояснил он.

— Да? — сказала она, и что-то мелькнуло в её лице. — А вы с ним тоже близки? — хмуро, как ему показалось, спросила она.

— С кем, с Меликом? Вы как-то странно спросили об этом...

— А он не опасный человек, вы уверены в этом? — продолжала она, по-мужски собирая вертикальные складки на лбу с низкой косою челкой. — Хоть все мы грешны, конечно, — поспешно прибавила она, поднося правую руку к груди, почти к самому горлу, и Вирхов лишь спустя мгновение понял, что она перекрестилась, быстро и мелко. — Я очень беспокоюсь за Льва Владимировича. — Голос её дрогнул.

— А что, собственно, за него беспокоиться? — легкомысленно удивился он.

Она посмотрела почти гневно:

— То, что он, в сущности, слабый человек! — воскликнула она. — Он любит изображать себя сильным, эдаким скептиком... даже циником, и многие на это покупаются. Но ведь это — легенда! Легенда, которую я сама создала, и распространению которой среди наших знакомых немало способствовала! — Она снова, как в разговоре о матери, замерла на секунду, колеблясь, стоит ли продолжать, Но снова, как и тогда, отступление показалось ей недостойным. — Я ведь все это время была для него некой искусственной почкой, — сказала она. — Для всех он был хозяин дома, острый ум, прогрессист, честный человек, но я-то знаю, чего все это стоило! Сколько сил требовалось, чтобы удержать его от дурных поступков, привить ему хотя бы элементы порядочности! Не интеллигентской порядочности, — это он и без меня, пройдя лагеря, знал прекрасно, — а обыч-

ной, человеческой порядочности: не рвать у других из-под носа работу, не заваливать чужие заявки, если этот человек тебе неприятен, не отшвыривать старушек.

Вирхов попытался нарисовать себе, какова могла быть её жизнь со Львом Владимировичем.

...Сам он познакомился с ним лет двенадцать назад, в гостях у дальних родственников. Тогда Лев Владимирович только вышел из лагеря, и Вирхов смотрел на него во все глаза, но был ещё восемнадцатилетним мальчишкой и, конечно, не представлял никакого интереса для взрослого. Второй раз, года три назад, они встретились случайно, в автобусе. Лев Владимирович, как ни странно, первым узнал его, неожиданно обрадовался и стал расспрашивать, обращаясь уже на «вы», как он живет, что произошло с тех пор, на кого он выучился, доволен или нет, и так далее. Рассказал и о себе — о жене, с которой разошелся, не прожив и трех лет; был откровенен, жаловался, что любит её, но не может жить вместе. В самоуничижении он дошел даже до того, что спрашивал у Вирхова совета, как ему поступить, и наконец, предложил выйти и выпить. С этого времени они подружились.

Но это продолжалось недолго. Лев Владимирович скоро свел его с Меликом и Ольгой, и отношения их изменились, потому что там на Льва Владимировича никто уже не смотрел почтительно, он, хоть и был старше всех, был им ровня, и они могли свободно подтравливать его, не спуская ему шуток и полагая, что знают все его интимные тайны. Сойдясь с ними, Вирхов незаметно вынужден был перейти на их уровень, а Лев Владимирович легко принял эту перемену и согласился с нею, даже не пытаясь обидеться или сопротивляться, чем Вирхов был даже немного шокирован.

Впрочем, смысл такой легкости скоро стал ясен.

Лев Владимирович в это время вдруг внезапно, не обнаруживая к этому прежде никаких, казалось, чрезмерных пристрастий, словно взбесился, помешался на женщинах, стал чудовищным, неприличным бабником. Вирхов и раньше, гуляя со Львом Владимировичем, замечал, что тот посматривает на девочек и оборачивается им вслед, но не придавал этому значения, приписывая это скорее даже стариковской манере. У Мелика и Ольги, однако, Льва Владимировича знали лучше, и в первый же вечер Вирхов услышал, правда, ещё лишь намеки (при постороннем были сдержанны), но приблизи-

тельно понял, в чем соль, и только не хотел верить, что дело обстоит так просто. Ещё через некоторое время из этих полунамеков и полусплетен у него составилось более или менее цельное представление о нескольких связанных со Львом Владимировичем историях и о том, что существует, видимо, немало других подобных историй. Отношения, таким образом, не могли не измениться. Да и сам Лев Владимирович в это время все больше менялся, даже внешне. Прежде спокойный, всегда будто немного усталый, он становился из месяца в месяц все возбужденнее, стал быстр и нервен в движениях; приходя к друзьям, не сидел, как обычно, привалясь к спинке дивана со своей грацией немного больного, пожилого человека, но метался из угла в угол, начал пить, и все ему было мало, а напившись, часто среди какого-нибудь серьезного спора, норовил убежать, выказывая тем полное презрение ко всему обществу, и если начинал говорить сам, то совсем перестав стесняться, подчеркнуто только о девках. Это казалось странным и удивляло, а потом все поняли и поверили, что это действительно так, что Лев Владимирович сделался настоящим маньяком, что это жило в нем всегда (он сам объяснял это так), но было задавлено какими-то идеями, следовать которым он считал необходимым. Теперь же он уяснил себе, что все вздор, что есть лишь одно, что вправду интересует и волнует его, и он отбросил все придуманное, все условности, все ограничения интеллигентского круга и стал жить этим. Этот взрыв, эта смелость произвели на всех сильное впечатление, хотя кое-кто и пытался подчас говорить о своем неуважении, когда Лев Владимирович с хохотом уклонялся от их мужских разговоров о политике и, убегая, уже из дверей дразнил: девки, девки, девки! (То есть девки — вот что на самом деле всем действительно нужно).

Таня снова перешла на прежнее придыхание:

— Я очень, очень за него беспокоюсь. Меня не покидает ощущение, что он сильно встревожен в последнее время. Я его редко теперь вижу, реже, чем первое время, когда мы разошлись. Тогда он очень переживал и метался. Все думали, что он радуется, что освободился от меня, от тяжелой, истеричной натуры, но я-то видела, как он переживает! Но даже тогда он был тверже. Сейчас его что-то очень гнетет. Никакой возврат к прежней жизни у нас невозможен, —

сказала она, сдвинув брови, — но я жалею, что он так слаб и не может решиться прийти и рассказать мне о том, что его так гнетет. Не может решиться из слабости, из самолюбия. А я бы могла ему помочь... как всегда помогала, я бы знала, что ответить ему.

Вирхов опять не нашелся, что сказать, и только повел плечами.

Беспокойство, исходящее от нее, его утомляло, но одновременно он восхищался этой открытостью, так свободно изливавшейся на него, в сущности, незнакомого человека, и желал проникнуть в мир этой женщины ещё глубже.

— По-моему, все же, — робко возразил он, чтобы поддержать и не обрывать на этом разговор, — по-моему, у Льва Владимировича более или менее все в порядке. Книга его, как вы знаете, пошла в набор. Он вроде бы, так мне показалось последний раз, доволен жизнью. Извините, что я так говорю, но...

— Ради Бога! — поспешила она. — Я действительно искренне рада, если он доволен жизнью. Эти его мелкие интрижки меня совершенно не трогают с тех самых пор, как я перестала быть его женой. Я знала о них и раньше, и поверьте, не ревность была причиной, что я не могла их терпеть. Я просто не создана для полигамии. Какое-то время мы сохраняли видимость семьи из-за сына, но потом я убедилась, что и это не нужно. Я очень рада, если он доволен жизнью! Мне просто показалось, что это не совсем так... Как вы думаете, — упорно продолжала она, и в лице её, в сжатых губах, сразу ставших тонкими, тотчас отразилось это упорство. — Как вы думаете, это не может быть результатом его общения с Медиком? Что Мелик стал за человек?

— Ну-у, — протянул он, подыскивая слова, чтоб убедить её, — так ведь сразу и не скажешь. Он сейчас, конечно, незаурядная фигура. Впрочем, он и всегда, разумеется, был незауряден. Сейчас вокруг него много народу, молодежь его очень слушает. Сам он, — вспомнил Вирхов самое важное, — как бы это сказать, ну, близок с некоторыми церковными иерархами. Многих, во всяком случае, оттуда знает. Бывает у них. Сам мечтает... рукоположиться.

— Да... — неопределенно сказала она. — Это хорошо. Я бы хотела на него посмотреть теперь, — решила она внезапно. — Я думаю, что я многое поняла бы. Поняла, опасен он Льву Владимировичу или нет. У меня есть чутье...

— Конечно, безусловно, — кивал он. — Он будет на днях у Ольги Веселовой. Если хотите, можно пойти туда вместе, там будут справлять какие-то именины...

— Хорошо, — сказала она, помедлив. — Значит, у Ольги. Хорошо. Я приду с вами. Если вы в самом деле ничего не имеете против. Мы ведь видимся со Львом Владимировичем... Но мне хочется посмотреть его там.

Он был в восторге, что ему так легко представился случай ещё увидеть её. Это была огромная удача, причем удача писательская. Он давно уже писал, не опубликовав ни строчки, писал для себя, в стол, и когда его приятельница Лиза Осмолова рассказала ему историю Натальи Михайловны, сразу заволновался, увлеченный образом несчастной княжны, решившей покончить жизнь самоубийством и угодившей в сумасшедший дом. Тогда же он решил пунктуально записывать с Лизиных слов рассказы Натальи Михайловны, ещё не вполне понимая, что он с ними будет делать далее. Фабула, жанр, самый смысл того, о чем он собирался писать, были ему ещё неясны, но тем не менее, он уже работал помногу, каждый день, с легкостью, которая дотоле была неведома. Сегодня он пришел в клинику познакомиться с Натальей Михайловной. То, что кроме нее он встретил ещё и Таню Манн, о которой столько слышал; то, что обнаружилось наличие глубокой связи между Таней и Натальей Михайловной, наконец, то, что Таня вдобавок оказалась хороша собой, — было великолепно!

Проводив Таню до дома в Большом Сергиевском переулке, он отправился к себе, ощущая необычайный прилив сил, а по дороге думал о том, соответствует ли та Наталья Михайловна, которую он увидел сегодня, той — какую он пытался изобразить в своих набросках; а также о том, какова эта женщина была в молодости, в эмиграции; сцену из первых дней, проведенных Натальей Михайловной в баварской провинции, он только что написал, воспользовавшись Лизиными рассказами...

V
ПЕРСОНАЛЬНОЕ НАГРАЖДЕНИЕ

Утром шёл дождь со снегом. Озябнув в сумасшедшем доме, Наталья Михайловна решила не идти на прогулку. Закрыв ноги одеялом поверх халата, она сидела на смятой несвежей постелим то брала книгу, то откладывала её, прочитав две строчки и думая о том, что ещё немного — и она и впрямь останется здесь навсегда: потребность в чистом — чистом теле, чистом белье — уже пропадала.

В первом часу, после обхода, санитарка сказала, что к ней пришли, и Лиза Осмолова спросила, идет ли Наталья Михайловна на улицу и можно ли пойти с нею.

— Не знаю, очень холодно, я что-то мерзну, — пожаловалась Наталья Михайловна. — Пойдемте вниз, просто посидим там. Это, наверное, Таня.

Они спустились в комнату для свиданий, где было уже несколько больных с родственниками и где в углу, сжавшись, сидела Таня с обычным таинственным своим выражением, стараясь не показать, что то, что на нее смотрят, волнует её. На нее смотрели — её вид был едва ли не более странен, чем у находившихся здесь сумасшедших, и санитарка неодобрительно крутила головой.

Они сели рядом, в углу. Таня стала расспрашивать Наталью Михайловну о здоровье. В это время, не сразу, неуверенно отворилась Дверь из отделения. Придерживая её, санитарка пропустила в комнату слабого старика в слишком большой для исхудалого тела синей свалявшейся пижаме. Обритая наголо до блеска, обтянутая желтой кожей в кирпичного цвета пятнах, неправильной формы —

колуном — голова его низко свесилась на впалую грудь, он шёл ни подгибающихся коленях, волоча по полу ноги в разношенных не имеющих цвета шлепанцах, и поводил, как слепец, растопыренными руками.

Три женщины в углу с трудом узнали в нем сумасшедшего, так испугавшего их недавно на прогулке. Он тоже как будто признал их, лицо его на миг озарилось прежней безудержной неземною веселостью, но тут же он сгорбился и поспешно отвел глаза.

Навстречу ему от стены поднялся коренастый человек с розовым, хорошо выбритым лицом и густой, когда-то черной, теперь поседевшей, зачесанной ровной волной назад шевелюрой. Белая крахмальная рубаха облегала его широкую грудь.

Встав, он неторопливо застегнул и одернул сверкнувший дорогим химическим блеском пиджак, какие недавно стали носить, и бросил с колен на стул рядом пальто на меховой подстежке. Движения его были тяжело пластичны, — женщины в углу невольно любовались им, — и только манжеты, выехавшие далеко из-под обшлагов, чуть-чуть выдавали провинциальность. Но одно несомненно: если этот человек и был из глубинки, то с тех пор уже изрядно пообтерся в столице и сейчас принадлежал, скорей всего, к какому-нибудь министерскому начальству.

Старик едва полз, валясь всем телом на санитарку, но Наталье Михайловне почему-то показалось, что он лишь прикидывается, что не замечает гостя.

Тот сделал два твердых шага вперёд, протянул свои толстые руки, от чего манжеты выехали ещё дальше, и крепко обнял старика, беззвучно троекратно приложившись к его седой щетине. Не смущаясь, он затем несколько раз хлопнул его по сутулой спине и. обняв за талию, повел, чтобы усадить на стул.

Старик, кажется, вовсе не узнавал его.

— Ну, как живешь? — спрашивал между тем у него громко, на всю комнату, не обращая внимания на остальных посетителей, навещавший, — Молодец, молодец! — похвалил он. хотя старик всего-навсего досадливо дернулся. — Как кормежка? Смотри, ежели что. то мы сейчас же поможем

Старик хотел что-то сказать, но лишь зло выдохнул, видимо, все ещё не понимая, какую линию поведения ему избрать.

— Ну, а как отдых? — приставал гость, щуря глаза и не сбавляя на-

жима. — Развлечения как? Тут ведь, поди, не выпьешь, а? — Он заржал и подтолкнул старика плечом. — Или пьют? Вот собаки, всюду пьют! У меня приятель в онкологический институт попал, так и там, говорит, пьют. Полжелудка ему вырежут, а он пьет. С другой стороны, там, конечно, и делать ничего не остается, только пить. Или у вас все-таки не пьют? Ну, а как домино, шашки, дают? Телевизор, кино показывают? Или книжки читаешь?

Он снова собрался было шутливо толкнуть его, но старик наконец стряхнул с себя оцепенение, и в глазах его блеснул огонек:

— Я изучаю систему философии, — медленно, жуя тонкие губы, выговаривал он, поводя головой куда-то в сторону, мимо гостя.

Тот чуть удивился и хмыкнул:

— Вот как? Ну, что ж... очень хорошо. Сами изучали. Законы знаем. Борьба материализма с идеализмом. Диалектика!

Сумасшедший бросил на него взгляд, исполненный презрения.

— Правильное написание слов загадано, — с силой, скрипуче произнес он. Сущность каждой философии засекречена... Перед мыслителями вселенной мне приходится пользоваться намеками, поскольку русский язык, как и все другие, ещё несовершенный для изобретения общей философии с учетом лучших свойств и разумных желаний всех субстанций...

— Ну-ну-ну, — гость попробовал перебить эту величественную речь, весело оглядываясь на остальных посетителей, растянув в гримасе своё широкое лицо и даже облизнув от удовольствия полные губы. — Так в чем же дело? — внезапно холодно обратился он к старику, не желая, видимо, давать ему спуску.

— А в том, — сощурился тот, — что всякое свойство зависит от своего опыта, то есть эволюционирует к лучшему своему пределу! А от этого, — продолжал сумасшедший, — высшее требование всей философии — познание разума — позволяет достигать могущества преобладания как над мужской и женской субстанциями, так и над всеми атомами.

— Вот как? — хмыкнул гость.

— При отсутствии познания или препятствий для исполнения желаний, которые рождают все существующее, — поправился сумасшедший.

Сказав это, он внимательно посмотрел по сторонам, не выдал ли

он себя, а гость совсем развеселился и почти в открытую дерзко подмигнул женщинам в противоположном углу.

Больной зафиксировал это и в упор уставился на приятеля, силясь остановить боковые подергивания зрачка.

— Погоди, — хрипло сказал он, разжав скривившиеся губы и кося. — Ты что думаешь? Ты думаешь, я ошибся один раз, и я теперь ошибся другой раз. Да, в моей жизни были причины! — с вызовом крикнул он, метнув гневный взгляд в сторону. — Поскольку каждый атом живой и свою скрытую жизнь имеет, возможно различные субстанции рискнули из-за желания узнать! Но им этого не удалось в полной и высшей мере, а почему?!

Вперив в гостя грозный горящий взор и приподнявшись, он завопил так, что задремавшая у стола санитарка прянула и знаками, стараясь не привлечь внимания больного, стала показывать посетителю, чтобы он не волновал того.

— Потому что инстинкт! — задыхаясь от скрипучего своего крика, объяснял сумасшедший. — Для меня инстинкт человеческого разума есть предчувствие возможности данному человеку или близкому ему по крови сродственнику или знакомому! Всякая причина всегда привлекает за собой последствие, против которого и нужно применить разум. А все боятся, хотя и видят формирование мышления от самой среды естественной природы. Все боятся... — повторил он, наверное, чувствуя, что овладел ситуацией, и положил руку на большое колено гостя. — Мне нравятся отзывчивые люди, но их очень и очень мало, — сказал он с выражением искренней печали. — Большинство старается отмолчаться. Сколько тюрем, сколько сумасшедших домов! Сотни тружеников состоят на учете в психоневрологических диспансерах. Долго, ещё очень долго должен свистеть бич Божий, бич беспощадной критики культа личности Сталина... У меня одна цель.

— вдруг сказал он, подняв голову, глядя просветленно куда-то в верхний угол помещения, и явно, словно опытный демагог, играя на публику, — изменить мир мирным путем без единой человеческой жертвы. Через десять лет мы с тобою, — сказал он, не отпуская колено собеседника, — изменим мир, и тогда покончим с революциями, диктатурами и войнами навсегда. Ликвидируем органы насилия...

Наталья Михайловна даже удивилась такому диапазону. Гость тоже был теперь по-настоящему изумлен. Мысль безумца между тем бежала по новому кругу:

— Наказание отбывается в тюрьмах и других живых формах! — воскликнул он. — Это вызывает случайность в неживой и живой природе, то есть обществе, то есть ненаучный взгляд идеализма, который мешает правильной работе разума...

Сумасшедший пригнулся к самому уху приятеля и перешел на громкий свистящий шепот. Наталье Михайловне приходилось теперь напрягать слух, чтобы слушать.

— В этом все затруднение... — (Гость, не отводя лица, незаметно утирал брызги слюны, стараясь подавить естественную брезгливость.) — Что же такое разум? Разум представляет собой духовный мир живой антиприроды и включает недуховный мир живой природы — растительный мир. В каждом изобретении расчет и далекие перспективы, однако, чтобы был выполнен план могущества, нужно ещё иметь общие критерии скрытых позволяемых других свойств атомов! — Он многозначительно засмеялся и от смеха закашлялся. — Ты имей дело со мной, не бойся! — хрипел он сквозь кашель. — Не промахнешься. Мы их всех накажем!

— Ты кого имеешь в виду? — сумрачно поинтересовался гость; его, возможно, все это начинало злить. Старик сделал вид, что не слышит.

— Кто они? — повторил гость.

— Преследование окончится, когда мы узнаем внутреннюю эволюцию каждой субстанции и ограничим поведение воспитанием и самовоспитанием атомов... Что же такое от этого «преступление»? Всякое неуважение невзаимности — преступление!

— Не понял, — раздраженно перебил его уставший гость, — с чьей стороны преступление? Если бы ты сказал: неуважение взаимности, то тогда бы я догадался, что ты совершил проступок, жалеешь об этом и принимаешь за это вину. Но если ты говоришь так, как ты сказал, то это значит, что ты винишь не себя, а их. Верно я говорю?

— Нет! — побледнев, отрезал сумасшедший, угрожающе пригибаясь, как перед прыжком, и протягивая к собеседнику дрожащие, сведенные судорогой, худые руки. — В справедливости — уважение ко всем субстанциям, абсолютным и относительным, для которых Должны быть общие законы поведения, исключающие противоречивые поступки хотя б для одной из них!

В словах его Наталье Михайловне послышалась горечь, ей стало жалко его. Гостю же пришла на ум какая-то мысль, и, прослу-

шав этот пассаж, он фальшиво и громко восхитился, будто оценивая работу мастера:

— Хорошо! Ты вот что... запиши все это! У вас тут как, карандаш, бумагу дают?

Старик подозрительно посмотрел на него, но тот не дал ему ничего возразить:

— Пиши, пиши обязательно! Потом мне передашь, я сохраню. Велю машинисткам перепечатать.

Последнее было неосторожно. Старик бросил на него пронзительный взгляд, оскалив зубы и отстраняясь затрепетавшим телом.

Гость спохватился и тут же, сообразив что-то или приготовя это заранее и теперь играя, стукнул себя по лбу:

— Обожди, — благодушно улыбнулся он приятелю, — самое главное.

Гримасничая, он полез за пазуху в нагрудный карман, и, вытащив оттуда маленькую красную коробочку, встал. Следом за ним завороженно поднялся и старик.

— Вот, — произнес гость, меняя тон на торжественный. — Наше управление награждено юбилейным знаком отличия. Ряд товарищей награжден персонально... — он сделал паузу. — В числе награжденных имеешься ты... Коллектив решил — заслуживаешь. Сказали — заслуживает. Да... Вот, значит, тебе знак отличия за твой труд. Труженик говорят, труженик. Скажи ему, говорят, пусть скорее возвращается в строй. Да.

Старик заплакал, точно залаял. Гость, войдя в роль, тоже, кажется, прослезился, дважды коснувшись сухих глаз тыльной стороною ладони. Раскрыв коробочку, он стал неловко крепить значок старику на больничную пижаму.

Молоденькая санитарка подбежала к ним, суетливо двигаясь и приговаривая:

— Нельзя, колющее нельзя, давайте сюда. Что же вы не предупредили раньше?

Боязливо оглянувшись, она сунула в карман халата красную коробочку и рубль, что он дал ей.

— Что же вы не предупредили, — упрекнула она уже по-свойски разволновали больного.

Взявши сумасшедшего под руку, она стала уводить

— Ничего, ничего, — ободрял гость, стараясь показать, что он лучше знает, что полезно тому, а что вредно, но был все-таки чуть растерян.

Старик, слабо пытаясь вырваться, взлаивая, подчинился и, снова согнувшись, потащился за нею.

В другом углу, у окна, уже начала тоненьким голоском подвывать и подвизгивать сидевшая с пришедшей к ней теткой веснушчатая девочка-кликуша.

— Как все-таки ужасно! — заметила Наталья Михайловна, входя вместе с детской писательницей в палату. — И эти награды в сумасшедшем доме...

— Да, какой страшный старик, — подтвердила Лиза. — И тогда он нас напугал. Я как-то ещё раз мельком его видела, но он, к счастью, меня не заметил...

Третья их соседка, «цыганкина дочь», прислушиваясь к их разговору, воскликнула:

— Ой, это про какого же старичка вы так нехорошо говорите? Женщины недоуменно на нее посмотрели. Лечение ей пользы не приносило. Правда, жучки на полу ей теперь почти не мерещились, зато она очень поглупела и все больше впадала в детство. Сейчас тоже она говорила нараспев, сюсюкая, но считала маленькими дурочками их, конечно, а не себя.

— Ой, как нехорошо. Я ведь знаю, знаю, про кого вы так говорите, — пришепетывала она, сжимая в кулачки костистые пальцы, — дедушка такой милый.

— Это какой дедушка, с треугольной головой? — спросила детская писательница.

— Ай-я-яй, — укоризненно причитала цыганка, — дедушка такой добрый, хороший...

— Подождите, — прервала её Наталья Михайловна. — Вы что, его знали? Знали прежде?

— Нет, нет, мы только здесь познакомились, — жеманничала цыганка.

Наталья Михайловна с Лизой переглянулись, ожидая, что это начало какого-нибудь эротического бреда, — такого они здесь немало Уже наслушались. Но у этой сейчас, видно, была другая стадия, и

верх взяло детское, потому что, поколебавшись несколько секунд, она, ещё сильнее по-детски картавя, продолжала:

— Да, очень доблый, холосый дедушка. Он всем помогает. Он и вам хотел помочь, а вы так нехолосо о нем говолите.

— Подождите, — с некоторым раздражением вновь остановила её Наталья Михайловна, — а мы-то при чем? Вы что с ним разговаривали?

— Да, да, — округлив для убедительности глаза, закивала цыганка. — Он меня подозвал, все подробно спросил. «Какая, говорит, с тобой зенщина!» Я ему все-все рассказала!

— Что же это за «все-все», что вы ему рассказали?

— Все-все! — убежденно повторила та. — Всю твою жизнь рассказала. И про загланицу рассказала, все-все. Какие богачи там, белые эмигранты. Падчерица и сынок какие у тебя, не как все...

— И что же?

— А он говорит: «Я ей помогу». — Она ещё больше вытаращила глаза и таинственно понизила голос. — «Они, говорит, держат меня здесь незаконно, но я скоро выйду и их всех накажу. И ей, говорит, помогу. Они у меня все вот где...»

И вывернув наружу маленькую, сморщенную, словно и впрямь ребяческую ладошку, она, подражая дедушке, важно постучала в нее указательным пальцем другой руки.

VI
ИМЕНИНЫ

Через два дня, как и было договорено, они встретились вечером в центре. Она была одета так себе, в то же, что и тогда — вязаный белый платок, хорошее, настоящей кожи, не наше, но и не новое пальто на теплой подстежке, которое полнило её. Платок она надвинула на лоб, вид её был скромен, но лицо опять живо и таинственно. Она ходила взад и вперёд, держа руки как бы молитвенно перед грудью, и прохожие оборачивались на нее.

— А я боялся, что вы раздумаете, — сказал он и замялся.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась она.

Он медлил, подбирая слова, чтобы не сказать лишнего.

— И что же? — нетерпеливо догадалась она. — Вы говорили с Ольгой Веселовой, и она сказала — зачем вам понадобилась эта истеричка?

Примерно так оно и было, но он энергично запротестовал:

— Нет, нет. Она, напротив, очень обрадовалась. Там сегодня наверняка будут все, и Мелик, и Лев Владимирович.

— Хорошо, — недоверчиво сказала она. — Хотя я, правда, не знаю, приятно ли это Ольге. Я-то давно простила её, да и никогда особенно не сердилась... Но вот она-то, по-моему...

— Ну что вы, — с наигранным легкомыслием убеждал Вирхов. — Она очень хорошо о вас отзывалась. Она всегда говорила, что вы талантливый, интересный человек.

Таня кивнула:

— Ну, не знаю. Ведь мы с ней встречаемся время от времени. И она ко мне заходит. Говорила она об этом? И я у нее была этой осенью, когда она хворала. Мы ведь с четырнадцати лет были дружны с нею.

Стало накрапывать. На широком Театральном проезде было видно снизу вверх — к Лубянке — низко нависающее серое небо. Подымался холодный порывистый ветер, рассеивая в воздухе мелкую изморось.

— Что же вы не позаботились сегодня насчет погоды? — спросил Вирхов.

Они шли рядом, иногда в толпе касаясь друг друга, иногда далеко расходясь и с трудом соразмеряя шаги.

— Сегодня как-то не до того, — серьезно и печально ответила Таня.

— Что, дома опять что-нибудь?

— Нет, на этот раз дома тихо. С утра работала, потом гуляла, много думала обо всем этом. О Льве Владимировиче, об Ольге, вообще о своей жизни. Что-то плохо стало с деньгами, — упростила она.

— А почему бы вам не устроиться куда-нибудь в тихий академический институт, писать статьи? — спросил Вирхов. — Сейчас ведь стало получше. Я и сам года два работал в таком институте. У человека по фамилии Целлариус. Вы не знаете его? Сегодня увидите...

— Да ведь я пробовала, — усмехнулась она. — Я когда-нибудь, если захотите, расскажу вам об этом. Но у меня ничего не выходит. То есть сначала как будто успех, все в восторге, а потом у меня начинается эйфория, в какой-то момент я делаю не то, что нужно... Или вообще все кончается открытой ненавистью, особенно женщин. У меня всегда так — одинаково.

— А писать статьи? Вот у меня самого сейчас как раз такой период, я хочу попробовать жить такого рода заработком. Хотя пока что состою ещё в должности. Не знаю, что из этого выйдет. У меня ведь техническое образование... буду писать статьи о технике, наверное. О смысле техники. Как Хайдеггер.

— Какие же можно писать статьи? Вам ещё, может быть, и можно... а уж мне? Не знаю... А вы, стало быть, занимаетесь сочинительством?

Вирхов смутился, не представляя, что отвечать. В занятиях сочинительством он пока что не признавался никому, кроме Лизы Осмо-

ловой, хотя знал, что Ольга, Мелик, да и остальные, кажется, догадываются об этом. Время от времени они даже подшучивали над ним, но он все равно не признавался, все собираясь написать какую-то большую вещь, роман, «долженствующий обнять Россию со всех точек зрения» — гражданской, политической, религиозной и философской (наподобие гоголевского Тентетникова — так острил он сам с собою) — и лишь тогда открыться.

— А правду рассказывают, — спросил он, уходя от ответа, — что вы ездили в Литву, чтобы перейти в католичество? Она испытующе на него посмотрела:

— Нет, конечно, хотя я дружу там со многими патерами... А с какой целью вы спросили об этом? — и не дождавшись ответа, быстро продолжала — Сейчас ведь это потеряло какой-то важный оттенок. Сейчас кого ни спроси, обязательно будет богослов или специалист по делам русской Церкви. Этого всегда так ждали, так на это надеялись, и вот сейчас, когда это происходит... это так быстро стало модно, доступно... Сейчас как бы уже и неприлично: интеллигентный человек и вдруг неверующий. Конечно, грех так говорить, но ведь правда?

Он усмехнулся. Улыбка шла ему, его длинное лицо казалось круглее и не так бледно, хотя сегодня он вообще выглядел лучше.

— А вы сами, — спросила она, — как вы?

Он нерешительно кивнул. Ей, однако, хотелось узнать больше:

— А как вы пришли к этому? — стала выспрашивать она. — У вас было что-нибудь с детства? У меня-то самой была бабушка... Не совсем моя бабушка, моего названого брата, сына Натальи Михайловны, Сергея, мать её второго мужа. По духу она была настоящая францисканка. И пока я была с нею, все было хорошо. А потом — провал и темные годы... — Голос её дрогнул, и последние слова она произнесла совсем тихо, с прежним трепетом.

Вирхов неловко сказал:

— Да, это хорошо, что у вас так вышло, с детства... У меня ничего похожего не было. У нас в семье наоборот — гордились тем, что бабушка, ещё когда они жили в Медыни, выгнала из дому пьяного попа на Пасху, знаете, прежде они ходили ведь по домам... Да, мамин характер — это от нее. Так что у меня все началось только недавно. Я ведь провинциал. Приехал в Москву учиться, когда кончал, женился, потом развелся. Но московская прописка

осталась... Да и я ведь только теперь, недавно сошелся... со всем этим кругом.

— У меня иначе, — подтвердила она, и ему на секунду стало неприятно, что она сказала это так уверенно, как будто по-другому и быть не могло. — У меня потом было как бы возвращение к тому, что я уже знала. Как после какого-то затмения или болезни.

Голос её осел, она вздохнула:

— Юность это ведь обычно темные годы. У меня ещё усугубилось тем, что вернулась мама, которую я почти совсем не знала. А что за человек моя мама, мы ведь с вами уже говорили. А бабушка скоро умерла. Это было уже после войны, в очень тяжелое время Мама была в ужасном состоянии, страшно боялась, что её опять заберут. Её муж тоже очень боялся, когда они вернулись в Москву и он снова стал заметен. Я как могла — держалась: была очень поглощена тогда своей медиевистикой и надеялась, что благодаря науке удастся ничего не видеть и обо всем забыть. Но потом сорвалась.

— Как же им удалось вернуться в такое время, — спросил он, — они ведь были в ссылке?

— Трудно сказать. С кем-то они были знакомы, кто начал вдруг быстро выдвигаться в это время. Чем-то помог Осмолов, который тогда уже был на каких-то номенклатурных ролях. Подробностей, правда, я никаких не знаю, мы про это ни разу не говорили. — А ваш отец? — спросил Вирхов. — Отца своего я никогда не знала. Его нет в живых.

Ольга жила на четвертом этаже старого, прежде хорошего дома в Армянском переулке. Дед и отец её преподавали здесь же, неподалеку от дома, в Лазаревском институте (потом Институте востока), и когда-то семейство занимало всю квартиру. Затем начались уплотнения, дед умер, отец не играл уже той роли, хотя и числился профессором, и мало-помалу Веселовы должны были сдать все, так что у них осталась только комната да ещё большая кладовка.

В пятьдесят четвертом году стали возвращаться из лагерей реабилитированные, и один Ольгин соученик по школе, севший, когда ему не исполнилось и семнадцати лет, юноша, влюблённый в нее, но наивный, прислал к ним, сам дожидаясь ещё пересмотра дела, своего приятеля, вышедшего раньше. Приятелю надо было перебиться

с жильем, хотя бы первое время. Его поселили в кладовке, где он жил странной своей жизнью, не пытаясь ни устроиться на работу, ни получить прописку и почти не вылезая из дому.

В один из таких дней, — он жил у них уже второй месяц, — когда мать была на работе, а он валялся, сбегав только за сигаретами, у себя на кровати, Ольга и стала его женой. Он относился к ней неплохо, но образа жизни своего не менял и злился только, когда она пыталась что-то ему внушать. Друзья возвращались из лагерей. Он много пил, она пила тоже, объясняя тем, что так они, по крайней мере, вместе, но не сразу по своей неопытности поняла, что он употребляет и наркотики. Кто-то из друзей сказал ей об этом. С ней случилась истерика, муж вроде бы даже испугался, плакал, клялся, что бросит и будет лечиться. Несколько дней он держался, кто-то нашел ему гипнотизера, который приходил к ним и в кладовке, за закрытой дверью, сидя против пациента на табуретке, неразличимо бубнил что-то в продолжение нескольких сеансов, так ничего и не давших. Больной снова бежал к врачихе, выписывавшей ему рецепт, и снова, мучаясь, валялся на кровати, глядя жалкими глазами на жену, начинавшую его медленно ненавидеть.

Потом он умер от разрыва сердца. Все последние месяцы перед смертью он страшно нервничал, грозился покончить самоубийством, пытаясь как-то удержать Ольгу, и третьего февраля — этот день потом всегда отмечали, — переночевав у матери, которая к тому времени построила себе кооператив и отселилась от них, Ольга нашла его холодным, с отросшей за сутки щетиной, с лежавшей на груди тетрадкой, где он пытался, должно быть, записать предсмертные свои стихи. Ольга хранила их, но будучи женщиной без предрассудков, любила повторять, что «художественной ценности они не представляют».

Год спустя она вышла замуж за того своего соученика, которому и была обязана первым браком, родила дочку, но пробыла с ним недолго, скоро разойдясь, и последние семь лет жила по большей части одна, отправляя девочку к ушедшей на пенсию и скучавшей матери. Дом Ольги, расположенный в центре, лежал на скрещенье всех путей и редкий вечер не был полон людьми.

— Ах, подождите, — сказала вдруг Таня, когда Вирхов уже брался за витой медный поручень двери парадного, — подождите, давайте посидим немного во дворе, прежде чем войдем. Вот тут, смотрите,

уютно. Заодно я расскажу вам, что связано у меня с этим домом, чтобы для вас не было никаких неожиданностей.

Вирхов послушно присел рядом с ней на лавочке у подъезда. Таня торопливо начала рассказывать о том, о чем он приблизительно имел представление, но он внимательно слушал, вылавливая подробности.

Она знала Ольгу с четырнадцати лет, то есть ей самой было четырнадцать, а Ольге десять. Бывало так, что они не виделись годами, но с пятьдесят четвертого года, в течение нескольких лет, она проводила в этом доме целые дни подряд, к ужасу матери своей, полагавшей и знавшей по опыту, что прошедшие лагеря люди — не то общество, где стоит бывать молодой девушке. Тоже и Наталья Михайловна, видя этих новых друзей время от времени, находила такую дружбу неестественной и предостерегала, что увлечение перенесенными страданиями, интеллигентским опрощением и страстями людей, освободившихся из неволи, довольно опасно.

Но Таня не хотела слушать ни ту, ни другую. Она была вся под обаянием этой новой для нее жизни, радуясь, как позже и Вирхов, что наконец найдено то, к чему она подошла уже и сама, но не решалась ещё переступить какой-то последней и неуловимой преграды.

Дело было, однако, не в том, — стала объяснять она теперь Вирхову, — что вернувшись из лагерей, её новые знакомые уже просто не хотели и слышать про... Это примерно — пусть и не в такой степени — было ей известно. Наталья Михайловна, хотя и воздерживалась от того, чтобы говорить при детях на опасные темы, не старалась обмануть их и воспитать в них убеждения, которых не имела сама. К тому же в середине сороковых годов, после войны, в университете было уже много молодежи, которая достаточно разобралась в природе режима.

Поэтому и вся суть того, что ей открылось в этом доме, заключалась даже не в смелости или резкости суждений и взглядов и не в том, что новые друзья почти не скрывали своих мыслей. Суть была именно в самой жизни, какую они хотели отныне для себя строить. Они не просто знали что-то, не просто отыскивали книги и находили там подтверждение своим чувствам, но они решались распространить это своё понимание на жизнь в целом, свою и чужую, и говорили, что не сделают и шага вверх, что предпочитают бедность — карьеризму и благополучию людей, тоже все знающих и ни во что не верящих, но, тем не менее, из корыстных побуждений стремящихся

к престижу и адаптации. Потому что каждый шаг вверх, в любой области, в любой самой абстрактной сфере деятельности — казался им проституцией.

Вернувшись из лагеря, они все-таки решили доучиваться, но дальше ни в коем случае не служить на службе или, по крайней мере, занимать совсем маленькую должность, а ещё лучше жить только простым трудом, например, огородничеством, зарабатывая лишь самое необходимое и посвящая основное время творчеству. Они все писали. Собираясь, они читали друг другу написанное: эссе, робкие, неумелые переводы из не изданных на русском экзистенциалистов или наброски к каким-то большим будущим вещам. Уже пьяные — пили много — хвалили друг друга, радуясь такому удачному стечению стольких талантов сразу в одной точке, заранее мысленно как бы распределяли роли, подумывали и о том, не переправить ли эти вещи за границу и не выждать ли ещё время, чтобы вновь слишком быстро не угодить туда же, откуда они только что вернулись; ибо все это была, конечно, подпольщина, и никто из них не помышлял серьезно выступить в легальной печати. Писал стихи Ольгин покойный муж, писала прозу и сама Ольга; тот, кому обязана была она первым браком, сублимируя, вероятно, свою неудачу, пока был ещё один, написал роман и довольно большой; Ольга, да и остальные вскоре стали считать роман этот гениальным, а Таня, которой он не нравился, подверглась общему осуждению.

К ней вообще относились здесь отчужденно, и сблизиться с ними по-настоящему она не смогла. Она не знала причины, потому что делала вроде бы все то же, что и они: так же пила, так же читала стихи и писала экзистенциальные романы-монологи, которые Ольга одобряла, отводя ей роль «нашей Саган». Но все они, однако, в чем-то не доверяли ей, и — хоть и думали о себе как об элите, — ей самой, опростившись и зная жизнь, не упускали случая сказать «белая кость» и тому подобное. Приходя к ним, она почти всякий раз удивлялась тому, что у всех них на языке какое-то новое словечко или оборот, рожденные буквально вчера-позавчера на чьем-нибудь Дне рождения или во время очередной попойки, куда её не позвали. Она вынуждена была тогда спрашивать: а что это значит? — иногда по нескольку раз. И снова убеждалась, что все равно не может освоить этих словечек, ужимок, не умеет метко пошутить, как умели они, не владеет разными приемами: что сказать тогда-то и тогда-то,

как ответить на такой-то вопрос и т. д., и уже почти не понимает этих людей, не знает, почему её слова вызывают у них раздражение, почему они смеются над нею, хотя сами ещё вчера или даже только что говорили буквально то же. Она думала тогда и продолжала думать так и сейчас, что это было из-за того, что ей не нравилась их литература, и она, считая «раз уж честно, так честно», — не умела скрыть от них этого.

Как раз когда расхождение между ею и остальными стало особенно явным, возник Лев Владимирович. Он сам не боялся посмеяться над ними всеми, а кроме него появилось ещё и несколько человек молодежи, совсем юнцов, которых притащил с собой сын Льва Владимировича от первого брака. Скоро молодежь стала тоже бывать здесь чуть не ежевечерне, и на год или больше все определилось именно этим. Молодые люди слушали, открыв рот, лагерные истории, научились пить водку, следовали старшим в литературных занятиях и тихо страдали от постоянно ущемляемых самолюбий. Но, видно, они также были достаточно незаурядны, и честолюбие их не удовлетворялось литературными подражаниями, а хотело более полного признания, и вот, окончив свои институты и переженившись, они задумали уехать учительствовать в деревню, как Толстой, чтобы не на словах доказать, чего стоят их убеждения, и перекрыть опыт случайно севших старших.

Они уехали, правда, недалеко, под Москву — в село Покровское, а старшие с их отъездом вдруг потеряли себя и заметались. Они и сами оканчивали своё учение, и им тоже надо было реально выбирать что-то и куда-то устраиваться. К этому времени Таня уже вышла замуж за Льва Владимировича и рассорилась с Ольгой, которая при известии об их намечающемся браке повела себя подло, из какого-то недоброжелательства или просто ради того, чтобы покуражиться по-бабьи, заявив, что — «если уж на то пошло, и она имеет права на Льва Владимировича».

С тех пор Таня была здесь лишь несколько раз, а в Покровском не бывала и вовсе; знала только из вторых рук (Лев Владимирович не любил говорить о сыне), что затея эта с деревней провалилась и что один за другим они все возвращались оттуда в город...

Лифт не работал. По темной лестнице с истертыми ступенями и разбитыми витражами, отделявшими черный ход от парадного, они поднялись к знакомой двери, оба привычно прислушиваясь к тому, что делается там за нею, и невольно перебирая в памяти вечера, проведенные здесь, и рухнувшие, связанные с этими вечерами иллюзии.

На площадке было слышно, как Ольга резким своим голосом разговаривает по телефону. Прижав трубку плечом, она дотянулась до замка и открыла им, продолжая кричать в телефон и свободной рукой показывая, чтоб они раздевались и проходили.

Таня увидела в этом преднамеренность и замешкалась, но Вирхов прошел дальше. Они повесили пальто за шкаф у двери, вешалка была уже перегружена. Гости галдели, однако не слишком громко. Они вошли. В большой высокой комнате было полутемно. На длинном, составленном из трех столе, за которым вплотную сидели бледнолицые гости, горело несколько разнокалиберных оплывших свечей, их пламя преломлялось в сизом табачном дыме. Тусклые отблески играли на лаке холстов, плотно висевших без рам по стенам (на холстах изображены были какие-то гладкие крупномордые монстры), и ещё тусклей и загадочней вспыхивали в большом, тоже без рамы, зеркале, приставленном к стене в углу у окна. За окном с наполовину оторванной и висевшей на двух кольцах занавесью, в нескольких всего метрах светилась чья-то коммунальная кухня. В другом углу на большом гардеробе с плохо притворенными дверцами видны были какие-то разбухшие рулоны и папки. Ольга, по профессии искусствовед, и сама рисовала, и с некоторых пор ей даже удавалось подрабатывать своими художественными поделками, росписью тканей.

На стеллаже среди книг и на маленьком шкафчике стояли иконы без окладов. Дверь в кладовку была растворена, там кто-то возился возле приемника, и то рев, то быстрая невнятица далеких станций вдруг перекрывали шум голосов.

Еды было мало — Ольга никогда хорошо не кормила. Стояли две большие миски какого-то винегрета, грубо нарезанная селедка и картошка в мундире; её чистили руками, складывая очистки с краю тарелки или на скатерть, на подстеленный обрывок газеты. Тарелок не хватало, в изобилии имелись только питьевая посуда и водка. Несколько бутылок уже были пусты, и курчавый юноша (Вирхов не помнил, как его зовут, но знал, что и его картины висели

тут среди прочих) — пытаясь освободить вошедшим побольше места, беспомощно завалился на кушетку.

Именинник — то ли дальний родственник, то ли Ольгин поклонник — помахал им рукою; краснолицый и коренастый, он, видно, был уже прилично на взводе. Тыльной стороной ладони он то и дело проводил по потной лысеющей голове. На него, кажется, уже не обращали внимания.

Лев Владимирович неестественно оживленно беседовал с какой-то совсем юной девицей. Увидев свою бывшую жену и её спутника, он только подмигнул им и опять наклонил голову к собеседнице: верно, та рассказывала ему что-то важное. Сидевшие рядом с ними прислушивались и переспрашивали её. Увлекшись, она начинала говорить громче. Она рассказывала о поездке в лагерь к своему жениху, киевлянину, севшему полгода назад за украинский национализм и выпуск самиздатовского журнала.

Курчавый художник, выпрямившись, выкрикнул, держась за деку стола:

— Лучше сесть, чем всю жизнь ходить с кукишем в кармане! Вошедшая при этих словах Ольга стала позади, и Таня обернулась к ней.

— Видала, — спросила Ольга, — какова молодежь? Это мы с тобой, дуры, считали нужным спать с этими идиотами, потому что они вернулись из лагеря и казались нам напропалую героями. А эти их уже в грош не ставят!

Таня покраснела, плеснула себе в чашку водки и выпила залпом, задохнувшись, не проглотив её целиком.

Вирхов сделал вид, что не нашел в этом ничего особенного и поднял голову, отыскивая глазами Мелика. Увидев его, он понял, что тот давно уже с кушетки из мглы своего угла следит за ними: взгляд Мелика был острым, смуглое лицо словно отражало какую-то тайную внутреннюю борьбу. Встретившись глазами с Вирховым, он тряхнул лохматою головой и быстро заговорил о чем-то с именинником, бывшим своим солагерником.

Сидевший плечом к плечу с пьяным художником, похожий на него, но с более резкими и нервными чертами, крупным носом и жгучими глазами еврей сказал, понизив голос и указывая кивком на «старших»:

— Правда, как они третировали нас раньше! Сколько было насмешек, прямых издевательств! Теперь-то мы видим этому цену!

— Верно, верно, — довольно подтвердил молодой художник. — Вы не знакомы? — спросил он, не сомневаясь, конечно, что его-то самого тут все знают отлично. — Познакомьтесь, это мой брат Митя Каган...

— Ах, вы и есть Митя Каган! — воскликнула Таня.

(Митя был талантливый математик, который под влиянием новых идей, воспринятых здесь, сбился с пути, забросил свою математику и уехал в деревню).

Явно польщенный Митя спешил выговориться:

— Ведь каждый из них, — он снова показал на старших, — каждый из них мнил себя учителем жизни, гуру. Теперь-то мы видим, чего все это стоило! Тот же Хазин ведь как говорил? «Ничего общего с режимом, не служить, не гнуть на него горба. Жить только простым трудом».

— Он и сейчас так говорит, — заметил Вирхов, которому не нравился разговор.

— Сейчас он в очередной раз рассказывает о своем побеге! — съязвил Митя.

Хазин, среднего роста, худой, с ввалившимися щеками, горбатым носом, усатый, с загорелой не по сезону лысиной, встав со стула, похоже, действительно рассказывал, как его ловили. Рубаха его была расстегнута, виднелась мохнатая, лоснящаяся от пота грудь с амулетом на сальной веревочке.

...Увидев Хазина однажды, лет десять назад, когда он зашел к Тане вместе с Ольгой, мать и устроила — разумеется, все же после их ухода — одну из самых чудовищных истерик, сразу, прямо с порога учуяв в нем присутствие страшного всесжигающего духа, так живо напомнившего ей жуткие её лагерные встречи с отчаявшимися, изошедшими злобой, готовыми на все зэками.

Это чуяла, впрочем, не только она: от него прямо тянуло тюрьмой и лагерем. Даже само хазинское жилище напоминало чем-то лагерный барак, но он не делал ничего, чтобы устроить себе что-то получше.

Посмеиваться здесь над ним стали уже давно. Его любовь к историям о лагерных побегах, об отношениях уголовников и политиче-

ских, о заключенных женщинах, о сокамерниках, следователях и конвоирах, об этапах, пересыльных тюрьмах и т. д. — для многих была утомительна. (О собственном хазинском побеге покойный Ольгин муж не упускал случая сказать ему, дослушав, как того ловили, и вели, и били ногами: «Видишь, сволочь, ты пытался бежать, а мы несли свой крест. Бог, видно, не попустил тебе отмотаться»). Как и другие, Хазин одно время пробовал и описать все это в небольших рассказцах. Рассказцы бытовые, лагерные по жанру, получались у него притчами — с довольно наивной проповедью и моралью, и по прочтении и автор и слушатели обычно оставались не удовлетворены, взаимно обличая друг друга. Постоянно готовясь создать также и большую вещь, как он говорил, «осмысляющую и суммирующую его опыт», он, однако, все больше убеждался, что рожден не для литературы, а для...

Будучи энергичен, он умел работать, но долго не находил настоящего применения своим силам. Соблазны одолевали его. Несколько лет подряд он являлся сюда, тщетно пытаясь подвигнуть здешних на исполнение своих безумных и утопических планов, заработать 20 тысяч огородом, высаживая ранней весной рассаду и продавая потом окрепшие саженцы на рынке, или наладить связь через посольство с эмигрантским издательством на предмет регулярной поставки и последующей перепродажи дефицитных книг. Года два он работал шофером такси, затем (жена его, добрая и толстая еврейка, ждала уже второго ребёнка) — устремился в науку, окончил экономический факультет, с первого курса которого его когда-то забрали, и в полгода собрал огромные кипы таблиц для диссертации, надеясь ни больше, ни меньше как доказать с цифрами в руках, что... Потом бросил и это.

Но в чем-то он был постоянен и недавно нашел наконец людей, которых уже с большим правом мог назвать единомышленниками. С ними вместе он приобретал теперь имя в Москве, «голоса» часто говорили о нем.

...Теперь он чувствовал, что обрел себя; лицо его озарялось свечою, усы топорщились, он размахивал руками, но рассказывал в эту минуту не про побег, как предположил Митя Каган, а про Одессу, куда только что ездил договариваться о поддержке с тамошними своими друзьями.

— Смотри, — Ольга села теперь возле Вирхова, спиной к столу

вполоборота к Тане, — так горел, так ждал, пока у него будут единомышленники, так презирал нас за бездействие. А теперь, когда эти единомышленники наконец появились, — что же? Пьянка и болтовня. Который день слышим одно и то же.

— Целлариус, кажется, выгоняет его, — заметил Вирхов.

— Где он? — тихо спросила Таня.

Ей указали на толстого смешливого еврея, который молчал и весело озирался, явно оказавшись впервые в этой компании.

— Почему?

— За деятельность! — ответила Ольга, как и требовалось, кратко, одним словом, и Таня тотчас почувствовала, что опять страдает, потому что это опять было не простое словцо, а то, что некогда называлось mot.

— Зачем же позвали его сюда? — спросила она, имея в виду Целлариуса, выгонявшего Хазина. Ей пришлось повторить, Ольгу кто-то отвлек.

— А что ему было делать? Хазин сам виноват. Целлариус держал его ни за что, из милости. Тот два года в институт ходил только получать деньги, да и то пьяный. Надо иметь хоть каплю порядочности. У Вирхова вот хватило же совести самому подать заявление.

Вирхов смолчал.

— Ну, так вот, — продолжала Ольга, отвернувшись и уже тише. — А потом Целлариуса вызвали в первый отдел, сказали, что Хазиным интересуется КГБ и предложили уволить. Что ему остается делать?

— Я думаю, что никуда Целлариуса покуда не вызывали, — тихо сказал Вирхов.

Митя возразил таким тоном, чтобы всем стало ясно, что он хочет быть справедлив и стать выше обид и счетов:

— Нет, нет, это напрасно. У них, конечно, есть сейчас основания...

Ольга выскочила, услышав дверной трезвон, и в комнату вошли Две плохо одетые женщины, одна из них беременная. Мужья их — объясняли, стягивая пальто, они, — отправились сегодня в бывшую свою деревню Покровское и всех завтра приглашают туда.

Вспомнив прерванный разговор, Таня спросила, что за деятельность у Хазина. Большемордые монстры люминесцировали со стен.

— Бесовщина, — отрезала Ольга. — Ну почему, объясните мне, как только в России дело доходит до... — так сразу начинается гадость? — А в чем ты видишь эту гадость? — спросил Вирхов.

— В том, что меня заставляют делать то, чего я не хочу! В том, что это — советская власть навыворот! Почему, если кто-то думает иначе, чем они, это сразу же подлость, приспособленчество? Я хочу быть человеком со своим именем и жить как я хочу, а не как от меня требуют! Как Васенька из Питера говорит: «Нас не интересует, почему ты подписываешь и о чем при этом думаешь! Ты социальная единица инакомыслия и в качестве таковой в данном случае только и имеешь значение».

— Това'гищ из Пите'га! — нарочно картавя, вдруг выкрикнул именинник, странным образом расслышав обрывок их разговора.

— Но ещё Гете заметил, — Ольга не могла удержаться не щегольнуть перед Таней тоже и своей эрудицией, — пробковые деревья растут не затем, чтобы было чем закупоривать бутылки!

...Письмо в защиту как раз арестованного на днях в Ленинграде «Васеньки» ходило по застольному кругу.

— Может быть, нам тоже следует подписать? — робко спросила Таня.

— Ты-то хоть не юродствуй! — взвизгнула Ольга. — Бога ради, прошу тебя!

— Я не юродствую, — с усилием выговорила Таня, сглатывая в горле комок, — но ведь должны же мы... Что я сделала им? — прошептала она Вирхову. Он понял, что и она опьянела, губы её дрожали, в глазах стояли настоящие слёзы.

— —Ну что вы, право, — сказал Вирхов, — Оля же хотела как лучше. Зачем вам теперь в такой ситуации неприятности? Ведь верно, Оля?

Та уже немного пришла в себя и наклонила голову:

Ну, конечно, я думаю, это понятно, — сказала она, отворачиваясь.

...За тем концом начали подниматься: Лев Владимирович пропустил свою соседку и стал пробираться следом. Мелик поймал устремленный на них Танин взгляд, улыбнулся и сделал знак Вирхову, что хочет что-то сказать ему.

— Ну что? — саркастически спросил Мелик, когда Вирхов, извинясь перед Таней, отошел с ним в сторону — Опять подруги чего-то не поделили? ...Ты помнишь, — продолжал он, — о чем мы говорили на днях?

— Разумеется.

На днях, когда Вирхов был у Мелика, туда же пришел Хазин и, зная, что имеет дело с мужчинами, с людьми надежными и благожелательными, открыто жаловался, что демократическое движение», едва возникнув, переживает кризис: единицы способны по-настоящему делать что-то, изобретенные формы однообразны и неэффективны, наконец, нет идей, нужны новые идеи, иначе все тонет в разговорах и разногласиях, которые уже начались.

Мелик в такт его словам кивал головою:

— Да, да, я говорил тебе об этом давно, предупреждал тебя, что вы торопитесь. Вы хотите взвинтить ситуацию, а это не нужно ни в коем случае.

Хазин с неудовольствием, но терпеливо выслушивал эти поучения, как политик, пришедший на переговоры с равным ему партнером, которого надо обязательно залучить на свою сторону.

— Но что же делать? — воскликнул он. — Ведь вы же не хотите нам помочь, — подчеркнул он, возводя Мелика в ранг представителя какого-то неведомого обширного сообщества. — А между тем, мне кажется, вы могли бы помочь. Как и мы вам. разумеется

— Слияние наших движений фактически уже происходит, — заметил Мелик, принимая как должное предложенную ему роль.

— Происходит? — возмутился Хазин. — Сколько же, по-твоему, христиан подписало, например, наше письмо в защиту?..

— Ну, это не единственные, как ты сам понимаешь, методы, — уклонился Мелик.

Но он был зримо задет, и Хазин отчасти добился своего, ибо Мелик, поддавшись раздражению, сначала дал себя вовлечь в путаный и несправедливый спор о гражданской позиции христианина, потом разозлился ещё больше, так как обнаружил перед ними, что не помнит, как нужно было, цитат из Писания на этот счет, и под конец сказал:

— Хорошо, хорошо. Наверное, ты прав. В чем-то прав. Надо будет обговорить это подробнее. У меня есть кое-какие идеи.

Это было, собственно, все. Сейчас, стоя перед Вирховым, сегодня какой-то осунувшийся, небритый, блестя воспаленными карими глазами, он, спросив про вчерашнее, помолчал, потом, быстро оглянувшись, бросил:

— Ты не знаешь... — (он ещё раз оглянулся), — зачем ходит сюда Лев Владимирович?

— А что тут такого? Он и всегда ходил.

— Н-нет, не всегда. Вирхов улыбнулся:

— Это он меня и привел сюда.

Мелик задумался, засунув руки за пояс и опустив на грудь лохматую голову.

— Видишь ли, меня смущает вот что, — проговорил он, третий раз незаметно оглядываясь.

...Именинник, обняв Ольгу, топтался с нею, натыкаясь на всех — под исчезающие звуки далекой музыки, прорывавшиеся сквозь треск помех или глушилок. Ещё несколько человек наблюдало, как молодой художник с юной соседкой Льва Владимировича танцуют твист. Поводя ритмично плечами, худенькая, маленькая, прямо держа стройный корпус, — она, и изогнувшись всем телом назад на сильных ногах, — он: они приседали все глубже, пока не опустились друг перед другом на колени и так, стоя на коленях, взявшись за руки, разговаривали о чем-то.

— Меня смущает вот что, — повторил Мелик. — Смотри, как только речь пошла о чем-то серьезном, так начинаются какие-то странные явления, какие-то странные посещения, странные звонки, визиты без предупреждения... Меня все это очень и очень беспокоит.

— Он часто к тебе приходит?

— Вчера, например, пришел. У меня была молодежь, мы говорили о серьезных вещах, водки не пили... Сидел, сидел. Что сидел?

— Ты думаешь, он... — Вирхов не договорил.

— Я ничего не утверждаю, — сказал Мелик. — Конечно, о ком из нас не говорили того же самого. Но все-таки надо быть осторожнее. Вирхов помолчал, потом вспомнил:

— Я на днях познакомился, как видишь, с Таней Манн. Так вот, она тоже беспокоится о нем и тоже говорит, что он сильно изменился за последнее время.

— Да, если она говорит, то ей можно верить, — заметил Мелик. — Уж она-то...

Он резко оборвал, потому что Лев Владимирович, чем-то pасстроенный, мрачный, вдруг оказался в двух шагах от них, тяжело и тупо глядя на танцующих.

— Ты что? — окликнул его Мелик.

— Да вот, упустил девку, — сказал тот, подходя, и сокрушенно покрутил головой. — Старый болван!

— Как же ты так? — поинтересовался Вирхов.

— Природная бесцеремонность подвела! — с готовностью воскликнул Лев Владимирович. — Всю жизнь мучаюсь. Сколько раз горел на этом в различнейших ситуациях, сколько раз уже зарекался... Держусь, стараюсь, а нет-нет и сорвусь. Умные разговоры, сочувствие, она вроде в восторге... А потом, видно, ударило в голову, давай, мол, пойдем в кладовку. Ну, и все кончено. Сорвалось!

Мелик сказал:

— Потому, что привык с ..., тебя уж к порядочным женщинам и подпускать нельзя.

— Ладно, помалкивай, — огрызнулся Лев Владимирович и начал отыскивать в ворохе одежд свои дубленку и шапку.

... Двое юношей подошли к Мелику. Первый был изящный, в потертом, правда, костюме, но с жилетом (несмотря на духоту, он не соблазнился скинуть пиджак). Вирхов ещё за столом обратил внимание, как тот старался ни в коем случае не уронить себя при этом пьяном застолье. Другой — с реденькой бородкою, тоже, кажется, ничего не пил.

— Валерий Александрович, — тщательно, с оттенком почтительности сказал первый, — я сейчас ухожу, пора. Все остается так, как договорились? Очень хорошо. Тогда, значит, завтра мы ждем вас ровно в четверть второго, где обычно.

— Не рано ли? — усомнился Мелик.

— Нет, я разговаривал с ним сегодня. Он просил приехать пораньше.

— Тогда так и сделаем, — сказал Мелик. — Ну, до свиданья. Храни вас Бог.

Вирхов заинтересовался:

— Что это они тебя так, по имени-отчеству?

— Все-таки возраст, — улыбнулся Мелик, — дистанция. Замечательные ребята. С ними можно делать дела. И меня уважают... Мелик спросил, не хочет ли Вирхов завтра поехать с ним.

— К отцу Владимиру? — догадался Вирхов. Мелик кивнул:

— Я знаю, что ты вчера договаривался с Ольгой ехать в Покров-

ское, но я думаю, сначала интересней к нему. Пора тебя познакомить. Здешние-то не ездят, он для них, видишь ли, слишком буржуазен. Но ты их не слушай. Он большое дело делает. Огромное. Таких людей, может, один-два на всю Церковь. Вы понравитесь друг другу, уверен. Кроме того, завтра будет, вероятно, и ещё кое-что интересное. А в Покровское — попозже, там хорошо, весна начинается...

— Дело в том, — менее решительно, чем хотелось бы, начал Вирхов, — что я хотел взять с собою Таню. Мелик внимательно взглянул на него:

— Куда, в Покровское? И она согласилась?

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Бери, конечно, — твердо после паузы сказал он. — Они ведь с отцом хорошо знакомы. А оттуда поедете в Покровское. Может, вместе поедем. Все равно по одной дороге. Она нам не помешает.

... Поодаль полуголый Хазин держал Целлариуса за лацканы:

— Пойми, пора выбирать! Сейчас такое время, что пришла пора выбирать — с нами ты или с ними!

VII
ОРГАНИЗАЦИЯ

Вечером у Анны снова собрались гости. Анна была очень возбуждена и держала себя напряженно, но и сборище на этот раз было, видно, необычное.

Среди сидевших за столом выделялся неприятным жестким лицом с нечистым порочным лбом некий бывший капитан в поношенном френче. Капитана считали тут за главного, а Анна даже заискивала перед ним, этим плебеем, позволявшим себе говорить: «Ничего, ничего, мадам нам сейчас принесет. Мадам, принесите-ка нам чайку. А как насчет винца, у вас нет, что ли?» — Анна, заливисто смеясь, бежала на кухню готовить чай и по пути, положив сзади капитану руку на плечо, скл